Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

- Я вообще не собираюсь умирать, - прервал его брат, - я выполняю свой долг врача, так же, как я это делал на войне. Это ты холост и бездетен, а у меня жена, сын…, - Анри зевнул и посмотрел на свой хронометр:

- Спокойной ночи, дорогой. Завтра встретимся. На баррикадах, - расхохотался он и ушел в спальню к Юджинии.

Волк смотрел на запад, а потом пробормотал: «Жена, сын…, Это ненадолго, конечно». На холме Святой Женевьевы, были и женщины. Дмитриева и Луиза Мишель, обе с оружием, помогали врачам.

Макс нашел Домбровского. Поляк курил, сидя на какой-то бочке, устало дыша. От него пахло порохом и кровью. Волк устроился рядом: «Надо отходить. Остров Ситэ в руках у версальцев. Мы переправу организовали, выше по течению. Северо-восток пока в наших руках. Надо сосредоточить все силы вокруг Пер-Лашез. Тамошние кварталы барон Осман, - Макс выругался, - не перестраивал».

Реконструкция Османа оказалась коммунарам совершенно ни к чему.

Широкие бульвары невозможно было перекрыть баррикадами. Макс расположил хороших стрелков на крышах домов по ходу движения версальцев. Однако снайперы не могли уничтожить все правительственные войска. Он предполагал, что версальцы тоже будут перенимать его тактику, и просил всех защитников города быть особенно осторожными. Макс приказывал проверять крыши в тех местах, где стоят баррикады. Эти дома, на рю Муфтар, Волк обошел сам. Он поднял голову и заметил еле видный блеск наверху, за одной из каминных труб. Волк, было, потянулся за пистолетом, но потом замер. Домбровский что-то говорил об эвакуации. Макс прищурился. Рыжие волосы играли, переливались в ярком, весеннем солнце.

Федор добрался сюда по крышам, от Люксембургского сада. У него была с собой отличная винтовка, с оптическим прицелом, и его кольт.

- Домбровский здесь - капитан версальцев указал на рю Муфтар, - мои разведчики его видели. И этот…, - француз выругался, - Волк с ним. Правда, никто не знает, кто он такой. Говорят, что русский, или американец.

Воронцов-Вельяминов знал, но не собирался об этом распространяться. Федор долго работал на своей должности, и ценил нужных людей. Более того, он был уверен, что и Волк понял, с кем он был в переписке все это время.

- Он у меня в квартире сидел, - Федор рассматривал в маленький бинокль перегороженную баррикадой улицу, - он помнит мой почерк.

Он перевел бинокль на холщовые носилки, что стояли в ряд на булыжнике и удивился:

- Пан Вилкас не врач. Почему он там распоряжается?

Высокий, белокурый мужчина, в простой куртке, с повязкой Красного Креста, велел: «Мадемуазель Мишель, возьмите несколько крепких мужчин и несите тяжелораненых в госпиталь Сорбонны! Врачи предупреждены».

Федор оглядел баррикаду и замер: «Господи, какой я был дурак». Близнец врача, он же месье Франсуа Вильнев, сидел рядом с Домбровским. Они о чем-то говорили.

- Анри де Лу, - вспомнил Федор, - барон де Лу. Новый муж моей жены. Вот оно как. А это месье Максимилиан, или Волк. Сидит он неудобно, у меня выстрел пропадает.

Федор увидел, как Волк поднял голову. Их глаза, голубые, на мгновение встретились.

Волк медленно встал. Он отошел от бочки, отвернувшись, закурив. Федор прицелился и выстрелил. Он, с удовлетворением, услышал крик боли. Федор заметил, что Волк, выбросив папиросу, ринулся к Домбровскому, поддерживая его. Он закричал: «Врача сюда, немедленно!». Из разорванного пулей горла хлестала кровь.

Федор убрал винтовку и бинокль и отполз подальше. Привалившись спиной к трубе, глядя на купол Пантеона, он глубоко затянулся папиросой. Федор, в Версале, купил себе несколько пачек хорошего, виргинского табака. Задание он выполнил. Федор стряхнул пепел, слыша ружейную стрельбу, Версальцы опять пошли в атаку. Остальное было его частными делами.

- Ими я и намереваюсь заняться, - весело сказал Воронцов-Вельяминов.

Федор закрыл глаза, подставив лицо весеннему солнцу.

Юджиния бродила по квартире, перебирая какие-то вещи, листая книги. Она сидела в библиотеке, рассматривая полку, где стояла, как шутил Анри, семейная литература. Здесь были книги покойной тети Вероники, переводы тети Джоанны, романы мистера Констана, их до сих пор переиздавали, и книги Бет. Юджиния взяла шкатулку с письмами:

- Посылаю вам последний роман. Я его редактировала, когда ждала Натана. Кажется, и мальчик, и книга вышли очень удачными, - Юджиния, невольно, улыбнулась и погладила обложку: «Зов прерии». В конверт была вложена фотографическая карточка. Бет, в роскошном, шелковом платье, в широкополой шляпе, сидела, держа на руках завернутого в кружева младенца. Рава Горовица окружали девочки. Они все были темноволосые, в светлых, пышных платьицах. Юджиния вспомнила:

- Батшева, Эстер, Мирра и Дебора. Погодки. Как только она справляется? Хотя это дочери. Они, конечно, Бет помогают. Она, должно быть, скоро опять…, - Юджиния, мимолетно, положила руку на свой живот. Пока ничего не было понятно:

- Надо следующего месяца подождать. Господи, - она перекрестилась, слыша затихающую стрельбу, -только бы с Анри все в порядке было. У него и оружия нет. Я бы пошла, помолилась, но ведь эти…, закрыли все церкви. Парижского архиепископа в тюрьме держат. Вразуми их, - попросила Юджиния, -мало нам одной войны?

Она поднялась и прошла в детскую Пьера. Здесь было убрано, пахло воском для полов. Юджиния покрутила большой глобус, в углу, оправила кашемировое покрывало на кровати и присела к столу. Лицейские тетради сына были сложены в стопку, карандаши очинены, даже в эмалевой чернильнице до сих пор были чернила. Юджиния повертела простую ручку с перышком и раскрыла тетрадь.

- Сочинение, - читала она, - Пьера де Лу, семи лет.

Бумага, немного, выцвела. Юджиния вспомнила: «Это с прошлой осени. Лицей только в ноябре закрыли, когда немцы город в осаду взяли».

- Мои родители, - почерк был аккуратным. Юджиния увидела, как медленно, старательно пишет сын.

- Мой отец, врач, он лечит детей на Левом Берегу. Папа принимает в госпитале, в своем кабинете, и ходит на вызовы. Я тоже хочу стать врачом, когда я вырасту. Моя мамочка, медицинская сестра. Она помогает папе, и учит женщин уходу за младенцами. А еще она лучше всех готовит, у нее самые красивые глаза, и самые мягкие руки…, - Юджиния всхлипнула: «Это просто каникулы. Пьер побудет в Англии, познакомится со своими кузенами, и вернется домой». Она поморгала, сдерживая слезы, и услышала с порога голос: «Эжени!». Муж прислонился к косяку двери, вытирая закопченное, усталое лицо.

- Я ненадолго, - сразу сказал Анри, - мне надо в Берси, на переправу. Коммунары уходят на северо-восток, в Бельвиль и Менильмонтан, ближе к холму Пер-Лашез. У нас несколько врачей ранило, - он сдержался и не выругался, - мне надо быть с ними.

Брат отпустил Анри домой, попросив: «Туда и обратно. Возьми корпии, бинтов, лекарства, и возвращайся, - Волк посмотрел на тело Домбровского, прикрытое курткой, - нам сейчас каждые руки дороги».

Макс проводил глазами белокурую, грязную голову брата:

- Никуда он не денется. Он давал клятву, и будет ее исполнять. Можно не сомневаться, он появится, -Макс собрал оставшихся защитников баррикады. Он послал гонцов-мальчишек на другие улицы и велел всем коммунарам покинуть холм Святой Женевьевы и продвигаться в Берси. На реке стояли лодки, перевозившие национальных гвардейцев на северный берег. Бедные районы еще не были захвачены версальцами.

У коммунаров оставалось время. Построенные на совесть баррикады сдерживали продвижение правительственных войск. Перед тем, как уйти вверх, к Пантеону, Волк приказал забросать подвалы домов на рю Муфтар бутылками с зажигательной смесью. Пожар тоже должен был остановить их преследователей.

За дом на набережной Августинок он не беспокоился. Волк увидел, что в квартире только вылетели стекла от артиллерийского огня. Версальцы, захватив остров Ситэ, двинулись дальше на север. Пушки с мостов убрали.

- Здание никто не подожжет, - подумал Волк и поморщился. Дмитриева догнала его и крепко взяла за руку: «В том районе нет коммунаров. Правительство должно выплатить компенсацию владельцам уничтоженной недвижимости. Если что- то случится с квартирой, я до президента дойду, а деньги свои получу, - Волк был уверен, что к монархии Франция не вернется. Бывший император Наполеон Третий, после Седана, оказался в плену у немцев, его сын-подросток жил в Англии. Волк усмехнулся: «Появится республика. Третья, и надеюсь, что последняя. Хватит нам императоров».

- Веди нас! - услышал он восторженный голос Дмитриевой. Девушка тяжело дышала, стеклышко пенсне раскололось, суконная юбка была испачкана кровью и грязью.

- Веди нас за собой, Волк, на борьбу с угнетателями…, - над колонной поднялось красное знамя, они запели «Марсельезу». Волк крикнул:

- Товарищи! Помните, мой отец, погибший на баррикадах революции, мой дед, соратник освободителя Боливара, моя бабушка, один из светочей социалистической мысли, похоронены на Пер-Лашез! Умрем, но не сдадимся, товарищи!

Толпа заревела, мальчишки, впереди, швыряли камни в еще целые окна домов, люди стреляли в воздух. Дмитриева шептала: «Я всегда, всегда буду с тобой, мой Волк! Мы будем стоять до конца! Я отправлюсь за тобой на каторгу, в ссылку, я разделю твою судьбу!»

Ни на каторгу, ни в ссылку Волк, разумеется, не собирался. Он был уверен, что Федор Петрович, убив Домбровского, не захочет покидать Париж. Здесь жила его бывшая жена, и, если Макс хоть что-то понимал в людях, а понимал он многое, то господин Воронцов-Вельяминов просто не мог не навестить беглянку.

- У него свои счеты с Анри, - Волк посмотрел на рыбацкие лодки, сгрудившиеся у поросшего травой берега, на кирпичные здания складов, - в конце концов, это с Анри она уехала, от него родила ребенка…

Макс отчего-то вспомнил переправу через Мессинский пролив, с войсками Гарибальди, десять лет назад, и стал командовать погрузкой коммунаров. Дмитриева, цепко, держала его за руку, поглаживая жесткую ладонь.

- Федор Петрович мне поможет, - Макс приподнялся в лодке, и помахал гвардейцам, ожидавшим их на северном берегу, - мы, как бы это выразиться, нужны друг другу. Так же, как я и Дэниел.

Макс был уверен, что коммуна обречена. После разгрома восстания, он хотел, кружным путем, через Бретань, тайно добраться до Лондона, отчитаться Интернационалу о проделанной работе, и получить новое задание. Волк предполагал, что его пошлют в Германию. Страна, хоть и объединилась, и только что выиграла войну, но, как всегда, после сражений, в ней появилось много молодежи, покинувшей армию, и не знающей, чем заняться.

- Актами террора, - весело сказал себе Макс, выскакивая на берег, - саботажем…, Дел много. Партия в Германии хорошо организована.

Дмитриеву брать с собой он не собирался. Волк и другие командиры гвардии быстро посовещались. Судя по всему, версальцы, пока были заняты Монмартром. Тамошние товарищи сдерживали их силы. Здесь, на востоке, коммунары могли выиграть время.

- Надо объехать баррикады, еще раз, - Волк сел в седло, - район кладбища должен быть неприступным. Он проверил свой револьвер, и вскинул голову. В темно-синем, вечернем небе, над головами толпы, реяли алые знамена. «Когда-нибудь, - пообещал себе Волк, - так случится на всей земле».

- За мной, товарищи! - велел он, трогая с места лошадь: «У нас впереди много работы».

Юджиния быстро сварила мужу картошки, и сложила перевязочные материалы. За кофе, женщина, робко, сказала: «Анри…, Может быть, ты не пойдешь туда? Зачем тебе это?»

- Я обещал, - Анри взял ее руку. Синий алмаз играл на длинном пальце.

- Обещал Максу. У них раненые, милая, мало врачей осталось. Это мой долг, - он поднялся и обнял ее, целуя каштановый, знакомый затылок, мягкие волосы. От стройной шеи немного пахло ирисом. Юджиния всхлипнула: «Я боюсь, Анри. Здесь стреляли….»

- На бульваре Сен-Жермен, - он коснулся губами маленького уха: «Но теперь волноваться нечего. На Левом Берегу, ни одного коммунара не осталось. Версальцы тоже ушли на север. Скоро все закончится, и я вернусь к тебе. И Пьер приедет…, - он взглянул на свой хронометр: «Пойдем, пойдем…, Еще есть время, Эжени…»

- Почти десять лет, - Анри, обнимал ее, слыша лихорадочный, ласковый шепот, - а все равно, как будто в первый раз. Как тогда, в Санкт-Петербурге. И всегда так будет. Это как у бабушки с Полем…, -гардины были задернуты, и в темноте ее лазоревые глаза, будто светились. Юджиния коротко, сдавленно закричала, и прижала его к себе, чувствуя, как бьется сердце мужа.

- Я уверена, - подумала она, купаясь в его тепле, - уверена, что все получилось. У нас родится Жанна. Анри говорил, что хочет девочку так назвать…., - она нашла его ухо и выдохнула: «Я люблю тебя!».

- Я тоже, - Анри целовал нежную кожу в начале ее шеи, гладкое, мягкое плечо, - тоже, Эжени…, Так люблю, так люблю…

Они простились на пороге квартиры. Юджиния перевесилась через перила и помахала мужу, перекрестив его. На рукаве куртки Анри была повязка с красным крестом. Юджиния твердо сказала себе: «Никто его не тронет. И Макс позаботится о брате…»

Женщина заперла дверь на засов. Вернувшись на кухню, она открыла окно, выходившее во двор. Над Парижем поднималась бледная, маленькая луна. Было свежо, дул северный ветер. Юджиния вымыла посуду. Закурив папироску, она стала ждать мужа, под тиканье простых, сосновых часов на выложенной белой плиткой стене.

Федор Петрович отправил из Версаля шифрованную телеграмму об убийстве Домбровского. Донесение ушло кружным путем, через Лион, Женеву и Вену. Коммуникации на севере и востоке Франции пока были перерезаны. Он рассчитывал на орден. У Федора имелись Анна и Владимир, теперь ему полагался Станислав.

Он сидел на террасе кафе в Версале. Здесь бойко торговали, открылись рестораны и лавки, в предместье скопилось множество бежавших из города парижан: «Потом я получу Андрея Первозванного, обещаю. И дослужусь до действительного тайного советника».

Дальше Федору продвигаться было некуда . Канцлером, с его занятиями, он все равно бы никогда не стал.

Но больше мысли об ордене, его радовало то, что он получит премию и соответствующие выплаты. Расходов было много. Мальчишки учились в Александровском лицее. Он содержал дачу, вывозил сыновей в Крым и на воды. Федор, разумеется, не появлялся в Баден-Бадене. Он ездил с мальчиками в Карлсбад. Там тоже стояла рулетка, но Федор к ней не приближался, не желая подавать детям дурной пример. Если бы не долг проклятой змее, как он, про себя, называл невестку, ему бы не приходилось экономить. Однако он всегда помнил о своей расписке, помнил холодные, голубые глаза его светлости:

- Он никогда не узнает, что это я убил его отца. Юджиния, им, наверняка, все рассказала, дрянь, но ведь и она не знала. Потому что, если он узнает…, - Федор не хотел думать об этом.

Здесь, в Версале, он долго размышлял и пришел к выводу, что в Лондоне ему появляться не след. Увезти девочку с острова было сложнее.

- Ей сейчас пять, - думал Федор, - надо, чтобы невестка приехала с детьми сюда, в Париж. Здесь легче исчезнуть, через Германию, или Швейцарию. Ребенок пропал, потерялся на улице. Такое бывает. Мальчикам пока ничего говорить не буду. Они обрадуются, что у них сестра появится.

Федор собирался сказать дочери, что мать обманула ее, и все это время не давала ему, законному отцу, увидеться со своей девочкой. Он потушил папиросу и улыбнулся:

- Я, кажется, понял, как выманить Марту на континент. Очень хорошо.

Остальное потомство невестки, даже его племянник, Федора не интересовало. Он не стал говорить сыновьям, что у них есть кузен в Лондоне.

- Хватит и того, что у этого ублюдка теперь дворянство и российский паспорт, - зло пробормотал Федор, - мне сообщили, из Лондона, Марта его получила.

Запрет на выдачу виз семье был снят. Федор устроил это сразу, как только узнал, что у него есть дочь. Однако змея, Федор это отлично помнил, была осторожной. Она бы не повезла детей в Россию. Федор поднялся: «Значит, мы с ней здесь встретимся».

Он хорошо выспался в штабе армии Мак-Магона и поехал в Париж. Судя по донесениям, бунт заканчивался. Коммунары оставили Левый Берег и Монмартр, но еще держались на холме Пер-Лашез. Федору очень хотелось навестить бывшую жену, однако он велел себе потерпеть. Он хотел удостовериться, что Волк жив, и помочь ему избежать ареста и расстрела.

Пленных расстреливали без суда и следствия. Трупы лежали в Люксембургском саду, их сбрасывали в Сену. Когда Федор спешился у подножия холма Пер-Лашез, стояла глубокая ночь. Сверху доносились раскаты артиллерии, небо играло багровым, тревожным отсветом. Горел Монмартр, холм Святой Женевьевы, и восточные кварталы. В Версале ему сказали, что за последнюю неделю в городе убито, пять тысяч бунтовщиков.

- Это вряд ли, - хмыкнул Федор, - тысяч пятнадцать, не меньше.

Правительственные тюрьмы готовились к размещению арестованных. Федору сказали в Версале, что военные трибуналы будут выносить смертные приговоры.

- Если кого-то и не расстреляют, - усмехнулся его коллега из французской контрразведки, - то сошлют в наши колонии на Тихом океане, месье Теодор. Бунтовщиков прикончат малярия, лихорадка и каннибалы. И никакого прощения! - стукнул он кулаком по столу: «Никакой амнистии. Половина города лежит в руинах. Хватит нам революций!»

- И нам хватит, - Федор прислушался и удивленно спросил у версальского офицера: «У них что, артиллерия?»

Командир кивнул:

- Десять пушек. Одну они установили прямо на могиле герцога де Морни. Монахов взяли в заложники..., - офицер выругался и взглянул, при свете фосфорной спички на хронометр: «Пора это заканчивать, вот что я вам скажу».

Федор, придя в Париж в обличье месье Ларю, прежде чем устроиться в Национальную Гвардию, посетил Пер-Лашез. Он постоял у склепа. Пан Вилкас, в одном из писем с информацией о семье, прислал ему план кладбища. Федор читал надписи, а потом, сочно заметил:

- Одни революционеры. Впрочем, чего еще ждать от потомства Робеспьера.

Об этом пан Вилкас тоже ему написал. Бывшая жена, оказывается, была правнучкой Лавуазье. Федор подумал:

- Саша не случайно хорошо в технике разбирается. Этот..., Стивен Кроу, тоже инженер известный, - он вспомнил заснеженные дорожки Летнего Сада, испещренное шрамами лицо и лазоревые глаза. Федор знал, что капитан Кроу собирается в арктическую экспедицию. «Хоть бы он там сдох, - пожелал Воронцов-Вельяминов, - хоть бы они все сдохли. Впрочем, о невестке и этом..., Экзетере, я позабочусь, обещаю».

Федор, хоть и занимался внутренними делами империи, но следил за донесениями иностранного отдела. Когда англичане подавили восстание в Ирландии, он сказал, на совещании:

- Видите, они взяли с нас пример. Не церемонятся с колониями. В Индии сипаев к пушкам привязывали, и расстреливали.

Федор помолчал: «Инородцы, поднявшие голову, заговорившие о своих правах, а тем более, взявшие в руки оружие, являются врагами империи. Есть один язык, русский, и одна истинная религия, православие. Вообще, - он поднялся и походил по кабинету, - надо их отрывать от корней в малолетнем возрасте..., Воспитывать за казенный счет, растить из них слуг империи...»

Он подошел к окну и посмотрел на осенюю, серую Фонтанку:

- Степана растили, - угрюмо подумал Федор, - и что получилось? Мерзавец, предатель без чести и совести. Кому только не служил. Нет, с мальчиками я такой ошибки не сделаю, и с девочкой тоже.

Он хорошо знал все входы и выходы с кладбища и взял кольт:

- У меня, - Федор указал наверх, - есть кое-какие дела. Вы атакуйте, а я ими займусь, - Федор был уверен, что близнецы здесь.

Братья де Лу, действительно, были на северо-восточном участке, рядом с семейным склепом. Вдоль каменной стены вырыли канава. Макс распорядился, глядя на трупы расстрелянных монахов: «Сваливайте их туда». Ему надо было уходить. Анри, вытаскивая раненых из-под огня версальцев, был ранен, в спину. Макс, увидев это, бросился к брату. Волк вынес его в безопасное место, к белому мрамору склепа. Камень, казалось, светился в ночной тьме. Брат был без сознания. Когда Макс уложил его на землю, сухие губы разомкнулись:

- Позаботься об Эжени..., О Пьере..., - ресницы дрогнули, и Анри впал в беспамятство. Волк быстро снял с рукава его куртки повязку с красным крестом, и спрятал ее. Он достал блокнот. Макс написал на одном из листков несколько слов по-русски. Волк ожидал, что Федор Петрович появится на кладбище.

Защитников почти не осталось. Они отошли на склон холма, версальцы взяли церковь. Макс убрал пистолет, из которого он расстрелял монахов:

- Документов ни у меня, ни у него нет. Очень хорошо.

Макс, несколько недель назад перенес свои вещи из каморки Дмитриевой на рю Мобийон: «Заберу бумаги Анри и выберусь из города». Когда они переправились на северный берег, Волк послал Дмитриеву, на Монмартр, связной. Девушка не вернулась на Пер-Лашез. Он, облегченно, подумал: «Хорошо. Должно быть, ее убили, или ранили. Меньше хлопот». Макс опустил блокнот в карман куртки брата. На первой странице его четким почерком значилось: «Волк».

- Надо атаковать, - услышал он голос кого-то из коммунаров и кивнул:

- Идите вперед, я за вами. Только позабочусь о брате, - он кинул взгляд в сторону Анри. Раненый не двигался. Коммунары, оставшиеся на участке, отправились наверх, к церкви. Внезапно стало тихо. Над его головой шелестели листьями платаны. Макс, не оборачиваясь, ловко вскарабкался на стену. Он спрыгнул на влажную, землю и поднял голову. Еще не рассвело, над Парижем висела бледная луна. Опять забила артиллерия версальцев, Волк услышал стрельбу и крики. Он повязал на рукав куртки тряпку с красным крестом и пошел вниз, к реке. Ему надо было исчезнуть, на какое-то время.

Федор, со своим кольтом, добрался только до церкви. У стен лежали трупы коммунаров. Командир сказал ему:

- Здесь, по слухам, был знаменитый Волк, - но эти негодяи, - он зло ударил одного из мертвецов в голову, - ничего и не сказали. Остальных мы загнали внутрь, - он кивнул на высокие двери, - и сейчас поведем к стене, расстреливать. Я их спрашивал. Они тоже молчат, мерзавцы.

Федор усмехнулся: «Я найду его, если он прячется, и приведу сюда». Пер-Лашез был погружен во тьму.

Версалец взглянул на серые надгробные камни, на высокие деревья, и замялся: