Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

- Так и сделаю, - Волк шагал в каморку Дмитриевой по тихому, пустынному Монмартру. В городе оставалось все меньше людей. Жители пробирались на север и восток, через немецкие заставы, подкупая солдат. Запад и юг были наглухо перекрыты армией Мак-Магона. Он даже засвистел «Марсельезу»: «Взорвем собор Парижской Богоматери, устроим в городе эпидемию..., Тьер получит зараженные развалины».

Волк не думал о подростках, служащих в Национальной Гвардии, не вспоминал о малышах, которых лечил его брат. Ночью, обнимая Дмитриеву, Макс видел красные флаги, над новым городом. Он был прекрасен. Здания из стали и стекла устремлялись ввысь, Волк заметил в небе летательные машины. Он видел рабочих, в дворцах труда, и себя, стоящего на трибуне, в зале, наполненном людьми. Ему аплодировали. Волк, невольно усмехнулся: «Так оно и случится, обещаю». Дмитриева пошевелилась и сонно сказала: «Я тебя люблю, милый. Жаль..., - она зевнула, - жаль твою кузину..., Но это хорошо, для агитации, что она погибла».

Это было просто отлично. Волк, на вечере, говорил, что имя товарища Кроу навсегда останется в рядах героев пролетарской борьбы. Он облегченно думал: «Теперь она за мной никуда не увяжется. Даже если ее не застрелили на поле боя, версальцы, наверняка, ее казнили. Они никого из коммунаров не жалеют».

Волк настоял на расстреле всех заложников, во главе с парижским архиепископом, в случае начала атаки войск Тьера. Домбровский его поддержал. Совет Коммуны не стал с ними спорить.

- Выше держите знамя революционной сознательности, товарищи! - воскликнул Волк: «Коммунизм победит, на всей земле. Мы, при нашей жизни, увидим, как будет построено новое общество!». Они поднялись для пения «Марсельезы». Юджиния стояла, молча. Она думала о том, что собрала вещи Пьера. Марта и сын сегодня вечером уходили из Парижа на север. Женщина ощутила страшную боль где-то внутри. «Мальчик мой, - одними губами сказала Юджиния, - сыночек мой..., Мы с тобой никогда не расставались, как это будет...»

Пьер был спокойным, веселым малышом. Он любил засыпать рядом с матерью, прижавшись щекой к ее руке. Сын рано начал говорить, и оставался таким же ласковым, послушным ребенком. Они ходили к мессе в церковь Сен-Сюльпис, в Люксембургский сад, а потом возвращались домой, и ждали Анри. Доктор де Лу, после госпиталя, или приема в кабинете, торопился на рю Мобийон. Они всегда обедали вместе, семьей. Зимой в библиотеке разжигали мраморный камин. Юджиния сидела за вязанием, вышивала, или приводила в порядок записи Анри. Муж играл с сыном, занимался с ним, рассказывал Пьеру об истории семьи, начиная с первого барона, того, что уехал, в царствование Марии Медичи, из Франции в Акадию.

- Он был русский, - Юджиния вспомнила родословное древо.

- То есть француз, но все равно, из России. Господи, - она тяжело вздохнула, - позаботься о нашем мальчике, пожалуйста. Марта за ним присмотрит. В Лондоне семья, ему весело будет. Марта напишет Давиду, сообщит ему, что Мирьям погибла.

Гремела «Марсельеза». Юджиния, внезапно, подумала: «Марта обозналась. Нечего ему здесь делать. Я не хочу слышать его имя, и не буду».

То же самое она сказала и мужу. Анри погладил ее по голове: «Ты совершенно права, милая. Не надо думать о плохих вещах». Юджиния, незаметно, взглянула на свой хронометр:

- Марта скоро придет. Анри в госпитале, Пьер в детской группе..., - муж должен был выписать справку о том, что Пьер Ферне, восьми лет, действительно является глухонемым.

Пьер развеселился, встряхнув белокурой головой: «Это будет как игра, тетя Марта, - рассмеялся ребенок, - до самого Кале мне молчать придется».

Марта ласково кивнула: «Только не до Кале, милый мой, а до какой-нибудь деревни прибрежной. Мы с тобой на лодке будем пролив пересекать, с рыбаками».

Пьер жалел, что нельзя взять с собой игрушки, но Марта его успокоила:

- У нас игрушек много, милый. Ты опять увидишься с Люси, с Мартином..., Этим летом Франческо приедет, из Японии. Он в Итон поступает. Встретишься со своими кузенами. Ты только нашу семью видел, а есть еще твоя бабушка двоюродная, - Марта подмигнула ему, - герцогиня Экзетер. У нее двое детей, у святого отца Корвино внучка, Мария..., Скучать не будешь, - твердо сказала женщина. Пьер посмотрел на нее голубыми, отцовскими глазами:

- Но я вернусь, тетя Марта? К папе и маме..., - его голос, внезапно, оборвался. Марта обняла ребенка: «Вернешься, милый мой».

Марта шла по бульвару Сен-Жермен, вспоминая разговор с мальчиком. Сегодня вечером они собирались покинуть Париж, по северной дороге. Марта не хотела проходить через заставу графа фон Рабе, немец непременно бы ее узнал. Юджиния дала ей несколько золотых колец: «Для крестьян. Пусть вас спрячут, и покажут тропинки, которыми можно дальше выбраться».

- Алмаз береги, - Марта взяла кузину за длинные пальцы:

- Я могла бы его взять, - предложила Марта, - спрятала бы на себе. Это семейная ценность..., -Юджиния мотнула головой: «Он со мной будет. А я буду там, где Анри».

Марта, вчерашней ночью, навестила собор Парижской Богоматери. Высокие двери были распахнуты, церковь не охранялась. Марта перекрестилась, вдохнув слабый запах ладана. Мессу здесь не служили уже два месяца. Она быстро преклонила колени перед разоренным алтарем и зажгла свечу. Сверяясь со схемой, Марта вынесла из собора почти половину мешков с порохом, выкинув их в Сену. Она перерезала веревки, ведущие к остальным запалам.

- Этого им сделать не удастся, - она прошла мимо комнаты консьержки. Мадам Дарю болела, дочь за ней ухаживала. Марта вздохнула:

- Анри сказал, вряд ли она весну переживет. Восьмой десяток ей. Потом дочка ее место займет. Это, конечно, если дом целым останется. Версальцы сюда с артиллерией придут.

Юджиния рассказала Марте о собрании в Женском Союзе, памяти Мирьям. Женщина кивнула: «Хорошо. Как вернешься, я вас ждать буду. Ключи мне дай, от квартиры, чтобы на лестнице не сидеть».

Марта, в Дранси, увидев у Анри шрам на левом запястье, поинтересовалась, откуда он появился у кузена. Анри рассказал ей об укусе зараженной собаки. Марта подумала: «Интересно». Она выведала у Юджинии адрес комнаты Дмитриевой, где жил Макс. После смены в столовой, женщина отправилась на Монмартр. Марта устроилась в неприметной подворотне. Она подождала, пока девушка, под руку с Волком, не выйдет на улицу. Проводив их глазами, Марта скользнула во двор. Дверь поддалась легко. Она, обшарив вещи, нашла в подкладке старого саквояжа тайник. Марта внимательно осмотрела запечатанную пробирку с каким-то белым порошком: «Он, значит, был в лаборатории у Пастера. Лучше от этого избавиться, на всякий случай».

По дороге на рю Мобийон Марта выбросила пробирку в первый попавшийся костер с каким-то хламом и удостоверилась, что она сгорела.

- Правильно, - Марта, ступив на лестницу, остановилась и прислушалась, - мало ли что в ней было. Сверху доносился какой-то шорох. Парадное было тихим, вечерело. В окне на площадке золотилось заходящее солнце. Марта быстро пошарила под юбкой и достала пистолет. Взяв его в правую руку, левая все еще была перевязана, она, осторожно двигаясь, стала подниматься дальше.

Марта прижалась к перилам и сглотнула.

Она сидела, уронив растрепанную, черноволосую голову в руки, раскачиваясь. Марта увидела босые, грязные, покрытые царапинами ноги. Мирьям была без чулок, в каком-то старом, изорванном на плече платье. Марта вспомнила, как девушка стояла на коленях, на платформе станции Лондонский Мост, бормоча что-то, смотря голубыми, большими глазами вдаль, вслед ушедшему поезду. Женщина убрала пистолет и устроилась рядом, осторожно взяв испачканную руку. Марта заметила на левом запястье Мирьям самодельный, грубый лубок.

- Не надо, милая..., - тихо сказала Марта, - не надо..., Все хорошо, ты дома. Я здесь, я с тобой. Пойдем, - попросила она Мирьям, - сейчас Пьер вернется. Не след, чтобы он тебя видел, такой..., - Мирьям вскинула голову и Марта вздрогнула. Разбитые губы запеклись, на лице виднелись желтоватые следы синяков.

- Мне надо рассказать, - выдохнула Мирьям, - все рассказать..., Марта..., - она разрыдалась. Женщина, твердо, сказала:

- Конечно, милая. Я воды нагрею, помою тебя. Лубок тебе сменим, и все расскажешь. Мы с Пьером сегодня уйдем из Парижа, и ты вместе с нами, - она ласково подняла Мирьям. Женщина не стала спорить.

Марта выбросила всю ее одежду и белье. Мирьям сидела в мраморной ванне, стуча зубами, покорно ожидая, пока Марта ее вымоет. Левая рука лежала на бортике. Мирьям, затянувшись папироской, что поднесла к ее губам Марта, поморщилась:

- Перелом простой..., Это ничего..., - она, внезапно, вдохнула дым, и закашлялась. Лицо женщины исказилось. Марта успела подставить ей тазик. Ее рвало, долго и мучительно, потом Марта опять ее мыла, смазывала мазью ссадины и царапины на спине и ногах. Марта расчесала влажные, черные волосы, и принесла в умывальную чулки, платье и туфли Юджинии. У женщин был один размер. Мирьям сидела на кухне, сжимая правой рукой фаянсовую чашку с горячим кофе. Марта не пожалела зерен и достала из шкафчика на кухне бутылку старого, довоенного кальвадоса.

Мирьям и сама не помнила, как добралась до Парижа. Ее два дня держали в той самой комнате, а потом часть версальцев двинулась на запад. Она ожидала, что ее расстреляют. Женщина лежала на диване, сжавшись в комочек, превозмогая боль в руке. Она, кое-как, сделала себе лубок. Сверху доносился конский топот, распоряжения командира и звуки стрельбы. Версальцы отправлялись на Париж с пушками. К ней никто не пришел.

Вечером, Мирьям поняла, что о ней, в суматохе наступления, просто забыли. Она провела ночь на ферме, боясь даже выйти в коридор, а потом, на рассвете, поднялась наверх. Версальцы оставили после себя куски недоеденного хлеба и картофельные очистки. Она сидела на каменном полу фермерской кухни, и плакала, пережевывая хлеб. Мирьям заставила себя кое-как помыться. Ее одежда была непоправимо испорчена, туфли она так и не нашла. Женщина направилась в город, вслед за наступающими войсками. Платье она стянула по дороге, в первой же не разоренной коммунарами деревне. Она шла до рю Мобийон три дня, по ночам. Днем Мирьям пряталась в подвалах. Разбитые губы затряслись:

- Я видела..., видела эти листовки, где сказано, что я погибла, Марта...

Женщина встала и обняла стройные плечи:

- Значит, - улыбнулась она, - будешь жить очень долго. Не стоит никому знать, что случилось. Если что-то..., - Марта не закончила, - в Лондоне сделаешь все, что надо. Пока мы туда доберемся, у тебя и рука срастется, и синяки пройдут. И помни, - она погладила Мирьям по щеке, - Господь не посылает людям больше того, что они смогут перенести.

Мирьям помнила, и повторяла себе это, на ферме. От Марты пахло привычно и уютно, жасмином, кофе и табаком.

- Стивену знать ничего не надо, - твердо продолжила кузина, - ни об этом, ни о том, что с Максом у тебя случилось.

Мирьям не стала спрашивать, откуда Марте это известно. Женщина покачала головой:

- Это больше не повторится, никогда. Марта..., - она помолчала, - а если я заболею..., Их много было..., - Мирьям опять разрыдалась. Марта привлекла ее к себе:

- Господь о тебе позаботится, милая. Не будет ничего такого, я уверена. У тебя муж есть..., - Марта оборвала себя: «Не след Амаду сейчас вспоминать. Бедная Мирьям, ей и так плохо. Сколько лет она дочь не видела, и увидит ли? Мы и не знаем, живы Менева с Амадой, или нет».

- Мы вечером уходим, - повторила Марта, - поэтому ты сейчас ляжешь, и будешь спать. Юджинии и Анри скажем, что тебя контузило, легко, и ты у крестьян пряталась. Ничего этого, - Марта повела рукой, - им говорить не надо.

- Надо, - Мирьям прикусила разбитую губу и охнула: «Кое-что надо, Марта».

Женщина, мрачно, выслушала ее:

- Это зять мой был, судя по описанию. Ты все равно, - она поцеловала высокий, белый лоб, - спать ложись, милая. Тебе надо отдыхать и поправляться. Ни о чем не волнуйся. Я обо всем позабочусь.

Марта устроила Мирьям на диване в библиотеке, накрыла ее кашемировым одеялом, и сидела рядом, держа женщину за правую руку, пока Мирьям не закрыла глаза, пока ее лицо не разгладилось. Мирьям заставила себе не вспоминать эти дни, не видеть холодные, голубые глаза. Она сказала себе:

- У меня есть Стивен. Я больше никогда, никогда ему не изменю. Я знаю..., знаю, что это был урок, от Господа, но, пожалуйста, - она поняла, что зовет бабушку, - пусть меня больше не наказывают.

Мягкая рука легла ей на лоб, повеяло травами. Мирьям увидела крепкий, бревенчатый дом, деревянное крыльцо, где сидела черноволосая, сероглазая девочка. Она гладила белую, ухоженную кошку. Наверху, в голубом, весеннем небе, плыли журавли. Девочка взглянула на Мирьям и улыбнулась:

- Больше не будут. Так не будут, - добавила девочка, глядя куда-то вдаль.

Она помотала головой:

- Не вижу. Все словно в тумане. Прабабушка говорит, что надо просто подождать, и он рассеется. Обязательно, - прибавила девочка, поднимаясь, кладя руку на золотой медальон, что блестел у нее на шее.

- Блестит..., - поняла Мирьям, - это кортик, кортик Стивена, его медальон…

Тусклое, низкое солнце, на мгновение, осветило заснеженную равнину. Она услышала лай собак, выстрелы, чей-то отчаянный крик. Все исчезло, и она осталась одна. Мирьям изнеможенно дышала, уткнувшись лицом в колючий, серый лед. Она рванулась и поползла дальше, чувствуя тяжесть у себя за спиной, сжимая в правой руке эфес кортика. Мирьям спала и стонала во сне.

Марта отослала Юджинию в детскую, собирать сына. На кухне, Марта, за ужином, сказала Анри, что Федор Петрович, действительно, в городе.

- Мирьям его никогда в жизни не встречала, - недоверчиво заметил барон, чистя вареную картошку, окуная ее в соль: «Мало ли рыжих мужчин на свете, Марта. Ты тоже могла обознаться». Марта объяснила Анри, что Мирьям видела Федора Петровича только издали, в расположении версальцев.

- Это мог быть офицер правительственной разведки, - Анри откусил от картофелины, - если он коммунаром притворялся. И он же пришел в Париж через заставу, в Дранси, где мы с тобой встретились. Ты мне говорила, что в документах фон Рабе его имя не упоминалось.

- Предупреди Макса, что он может быть здесь, - Марта выкинула очистки, - и сами с Юджинией будьте осторожны. Он тебя видел, в Санкт-Петербурге, и запомнил.

Анри решил все-таки предупредить брата о Воронцове-Вельяминове, а с женой он этого решил не обсуждать. Он знал, что Юджинии до сих пор становится плохо при одном упоминании о бывшем муже.

- Не надо ее сейчас волновать, - ласково подумал Анри, - если с ребенком все получилось..., Я уверен, что да. На Рождество мальчика увидим, или девочку. Пьер сестру ждет.

Они с Юджинией тоже хотели девочку.

Пьер обрадовался, увидев Мирьям:

- Тетя, вы живы! А что у вас с рукой? - испуганно спросил мальчик.

- И на лице…, - он смутился. Мирьям, она поднялась и вышла на кухню, слабо улыбнулась:

- Я пешком сюда шла, милый. Упала. Ничего страшного, скоро все заживет. Значит, нам с тобой разговаривать нельзя? - она поцеловала белокурый затылок.

- Ты тоже молчи, - угрюмо велела Марта, пряча в подкладку своего саквояжа золотые кольца: «У тебя вообще ни одной бумаги нет. Однако мы тропинками пойдем. На большой дороге в Кале даже показываться не будем. На севре везде немцы».

Анри наложил женщине новый лубок. Юджиния, посмотрела на левую руку Мирьям:

- Как у меня, в Санкт-Петербурге. Он мне тоже..., левое запястье сломал.

Она ощутила тупую, тянущую боль в кости и велела себе: «Нельзя. Нельзя об этом вспоминать. Проводи их, и будь рядом с Анри. Это твой долг, а больше ни о чем не думай». Они простились в передней. Родители долго обнимали Пьера. Юджиния заставляла себя не плакать и все шептала: «Будь хорошим мальчиком, милый..., Слушайся тетю Марту, помогай тете Мирьям..., Мы скоро увидимся, обязательно».

Он стоял, высокий, худенький, в потрепанных штанах и курточке, в старых, но еще крепких башмаках, и улыбался:

- Не волнуйся, мамочка. Просто каникулы, вот и все. Летом увидимся..., - на площадке Пьер обернулся. Родители стояли на пороге квартиры, держась за руки. Он понял:

- Первый раз я с ними расстаюсь. Нет, второй. Прошлым летом, когда папа на войну уходил, мы с ним здесь простились, совсем, как сейчас..., - мальчик, внезапно, рванулся к отцу, Анри обнял его. Пьер едва слышно сказал: «Папочка, милый, как это будет..., Папочка, я не хочу...»

- Я тоже не хочу, - он целовал влажные щеки мальчика, - не хочу, сыночек. Но все будет хорошо, обещаю. Это ненадолго, скоро мы все встретимся. Твой дядя здесь, он позаботится о нас.

- Позаботится, - твердо сказал себе Анри и вывел жену на балкон. Юджиния, обмякнув, плакала, уткнувшись лицом ему в плечо. Было почти темно, на западе играл багровый закат, пахло гарью. Над черепичными крышами Левого Берега метались вороны. Анри сказал жене: «Смотри, Пьер нам машет». Мальчик взглянул на свой дом. Тетя Марта, маленькая, с прямой, твердой спиной, шла впереди. Он держал тетю Мирьям за правую руку. Они были на углу рю Мобийон. Пьер все махал родителям, а потом перекрестил их. Марта свернула на бульвар Сен-Жермен, белокурая голова Пьера пропала из виду. Анри, гладя жену по трясущимся плечам, повторял:

- Не надо, милая. Все будет хорошо, обещаю, они доберутся до Лондона..., Не надо, не надо. Видишь, и Мирьям спаслась. Пойдем, - попросил он, - пойдем в постель, мы все устали.

Юджиния мелко закивала. Они зашли в квартиру, захлопнув дверь на балкон. В стеклах отражалось огненное, низкое солнце, с запада были слышны раскаты артиллерии. Над шпилем аббатства вились, кричали растревоженные птицы.

Баррикада перегораживала рю Муфтар. Волк, обернувшись, увидел в конце улицы, на холме Святой Женевьевы, сияющий купол Пантеона. В пятом округе, среди солдат Национальной Гвардии было много студентов Сорбонны. Волк собрал их и научил делать зажигательные гранаты. Такие он использовал в Литве, во время восстания. Город пылал, над островом Ситэ поднимался в небо черный столб дыма. Однако собор Парижской Богоматери не взорвали. Волк был рядом, когда гвардейцы, начав пожар в ратуше, стали уходить на Правый Берег, к бедным восточным районам, где лежало кладбище Пер-Лашез. Волк тогда крикнул:

- Рвите к чертям эту вшивую церквушку! Больше она никому не понадобится!

Волк ждал грохота, однако ничего и не случилось. Версальцы били по острову из пушек, стоявших на Новом Мосту. Он, забежав в собор, мимолетно вспомнил:

- Анри мне говорил. Здесь первый барон де Лу жил, до того, как в Акадию уехал.

Макс проверил заряды и выругался. Половина мешков с порохом исчезла, веревки были перерезаны. Свистели осколки снарядов, на площадь перед собором сыпались осколки черепицы. Времени минировать собор заново, не было. Макс махнул рукой, и спустился к Сене. Все мосты, ведущие на Левый Берег, заняли версальцы. Он, и другие коммунары попросту переплывали реку. В Пятом Округе, на холме Святой Женевьевы, еще держались силы Коммуны. Макс нырнул в еще холодную, майскую воду. Кроме того в Пятом Округе был брат. Волк намеревался увести его на восток.

Анри еще несколько недель назад сказал ему, что, судя по слухам, Федор Петрович Воронцов-Вельяминов находится среди правительственных войск, а раньше притворялся национальным гвардейцем. Макс отлично знал, что пан Крук, так Волк называл про себя Федора, в городе, но умело изобразил удивление и пообещал быть осторожным. Точно так же он сыграл радость, когда брат улыбнулся:

- Мирьям жива оказалась. Ее контузило, легко, она у крестьян пряталась. Мы ее в Лондон отправили, вместе с Пьером. Это безопаснее…, - Волк увидел, как покраснел Анри.

Младший брат никогда не умел врать. Волк, спокойно, поинтересовался: «Они одни к побережью ушли?»

- Одни, - твердо сказал Анри. Волк подумал:

- Врет, конечно. Наверняка, какие-то буржуа из города бежали. Скорее всего, он и Эжени не пожалели драгоценностей, чтобы сына в Англию отвезти. Впрочем, синий алмаз все еще у нее…, - Волк, мимолетно, пожалел, что племянника больше нет в Париже. Однако, он был уверен, что кузина Эжени, оказавшись вдовой, не станет сопротивляться, и ему не потребуется грозить женщине смертью сына.

- Она ко мне прильнет, так сказать, - Волк выбрался из реки и взглянул на разбитые залпами окна своей квартиры, - ей больше некуда будет деться. Федор Петрович, кстати, тоже может ее навестить. Я больше, чем уверен, что он это сделает.

Здесь было почти тихо, пахло гарью. На стенах домов еще висели наклеенные плакаты и листовки Коммуны. Волк выжал рубашку, вылил воду из сапог и чихнул. Май был зябким. Он шел к холму Святой Женевьевы, размышляя о том, сколько денег после восстания потребуется на ремонт квартиры. Волк не намеревался быть расстрелянным. Версальцы, по слухам, захватив Люксембургский сад, убили больше ста пленных коммунаров. Их трупы валялись на зеленой, весенней траве.

- Наш родственник этот сад строил, - Волк остановился и зашел в разгромленную мелочную лавочку, -месье Стефан Корнель. Он был придворным архитектором у Людовика Тринадцатого.

Волк нашел папиросы и спички, и закурил. Лавка старьевщика напротив тоже была взломана. Он взглянул на выброшенные вещи, разбитую керосиновую лампу, сундуки, рассохшиеся стулья, какую-то картину в потрескавшейся, золоченой раме. Он пошел дальше, туда, где слышалась перестрелка.

Волк, с облегчением, узнал, что кузина отправилась в Лондон. Не найдя в своих вещах пробирки со спорами сибирской язвы, он, сначала, подумал, что это дело рук Мирьям. Кузина, как врач, разбиралась в таких вещах.

- Она знала, где я живу, - размышлял Волк, - может быть, она была агентом версальцев, все это время. Притворялась, передавала им информацию, а потом перебежала на их сторону. Как Федор Петрович. Значит, она не просто так сюда приехала, не диплом получать. Надо же, какой предусмотрительный дядя Джон, завербовал ее. Хотя, она жила на канале, Британии важно было знать из первых рук, что там происходит. А если это Анри? - Волк даже вздрогнул: «Если это он работает на правительство? Он знает, что могло случиться, если бы содержимое пробирки попало в водопровод».

В любом случае, подумал Волк, его планы по заражению города провалились.

- Надо уходить, - он подобрался к баррикаде, спустившись с холма Святой Женевьевы, здесь коммунары еще держались, - нельзя рисковать. Моя жизнь нужна революции. Пусть Анри расстреливают, не жалко.

Заложников, содержавшихся в тюрьмах Коммуны, убивали, по нескольку человек в день.

Волк, краем глаза, увидел белокурую голову брата. Анри, вместе с другими врачами, распоряжался отправкой раненых в тыл. Он сразу пошел на баррикады, предупредив, правда, Волка, что стрелять не собирается.

- Это французы, - хмуро сказал барон, докуривая папиросу, - и я француз. Я не хочу брать в руки оружие и поднимать его против своих братьев, Макс.

Они стояли на балконе квартиры на рю Мобийон. Волк пожал плечами, слушая отдаленный гром пушек. Версальцы медленно продвигались с запада к центру города.

- Такой же благожелательный дурак, как и ты, - сочно сказал Волк, забрав у брата папиросу, - сообщил в расположение войск Тьера, что мы случайно сняли охрану с одного из фортов. Версальцы не преминули этим воспользоваться. А этот инженер, или кто он там был, погиб. Случайная пуля, - Макс выбросил окурок на мостовую: «Версальцы не станут разбираться, кто ты такой. Лучше умереть, сражаясь, Анри».