Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

Гость переоделся, указал на свой неприметный костюм: «Это выбросите. Спасибо вам, - он пожал фон Рабе руку, - может быть, и встретимся еще».

Граф стоял у кованых ворот особняка, куря сигару. Незнакомец, вразвалочку, направился на юг, к Парижу. Вечер был теплым. Наверху, в закатном небе, метались стрижи.

- Выправка у него военная, - понял фон Рабе, - сразу видно, непростой человек. Он не француз, у них таких высоких не бывает. Они все выродились давно…, - граф зевнул и отправился допивать вино, напомнив себе, что надо отыскать какую-нибудь поденщицу.

Федор шел по обочине дороге, засунув руки в карманы. Документы у него были отличные. Он получил бумаги в Версале, где располагалось законное правительство страны. Туда же, из Парижа, отвели войска и полицию. По бумагам он был Теодором Ларю. Федор, было, хотел попросить, чтобы его сделали «Корнелем», но потом решил:

- Опасно. А если моего, - он криво улыбнулся, - деда, кто-то помнит? Он долго в Париже проболтался, изменник, предатель…

Ларю было сорок два года от роду, холостяк, по ремеслу, каменщик. Уроженца Парижа, месье Ларю взяли в плен под Седаном, и отпустили из лагеря, в Германии, домой.

- Мы вам очень благодарны, - сказал ему Тьер за обедом, в Версале. Федор приехал во Францию кружным путем, через Варшаву, Вену и Женеву. «В городе сейчас, - генерал вздохнул, - неразбериха, какая-то самопровозглашенная коммуна. Мы вынуждены были перевести войска сюда, в Версаль, потому что…»

- Потому что они стали брататься со всякой швалью, управляющей Парижем, - резко прервал его Федор: «Очень надеюсь, что вы не станете обменивать Бланки, и он сгниет в тюрьме. Они считают его символом своей так называемой революции. Пусть остаются без своего знамени».

- Конечно, - торопливо согласился Тьер, - впрочем, у них много молодежи. Например, ваш поляк, Домбровский. Этот неуловимый Волк, тоже здесь…, Никто не знает, кто он такой, - Тьер разлил вино по хрустальным бокалам, - однако мне доносят, что он расстреливает наших пленных. И женщины в их рядах подвизаются, - генерал поморщился, - организовали какой-то пункт помощи раненым. Ходят слухи, что у них даже есть женский батальон, - Тьер, скрипуче, рассмеялся.

- Пан Вилкас, - подумал Федор, - он мне написал, осенью, что будет в Париже. Вот и увидимся.

Федор приехал сюда ради Домбровского, получив от императора разрешение, физически устранить проклятого поляка. «Иначе, ваше величество, - сказал Федор, - он так и будет мутить воду. Вы сами знаете, радикалы поднимают голову. Нельзя им оставлять подобного героя. Он слишком опасен».

- Вы только не рискуйте, Федор Петрович, - попросил его Александр, - у вас дети…

- Дети, - улыбнулся Федор, идя по дороге. Мальчишки учились в Александровском лицее. Каждый год Федор возил их на дачу, потом они все вместе отправлялись в Ялту.

- Они обрадуются, узнав, что у них сестра есть. Пять лет ей сейчас, - ласково подумал Федор, - девочке моей. Сучка, мерзавка, - бессильно обругал он невестку, - делает вид, что ребенок от ее второго мужа. Какого второго, - поправил он себя, - она со Степаном не венчалась никогда, развратница. Закончу здесь дела и навещу Лондон. Это мой ребенок. Я имею право его забрать, что и сделаю.

О девочке Люси, Федору сообщил пан Вилкас. Он, два раза в год, присылал, на безопасный адрес, в Варшаву, подробные письма со сведениями о семье Кроу.

- У этого Джона есть моя расписка, - Федор, невольно, сомкнул пальцы на рукояти револьвера в кармане, - но Джон тоже не вечен. Можно нанять пана Вилкаса о нем позаботиться. О нем, и о дорогой невестке. Волчица, растопчет тебя и не оглянется. Лгунья, притворщица…, - Федор поморщился и вдруг усмехнулся.

Бывшая жена, ныне баронесса де Лу, тоже проживала в Париже.

- Навещу ее, - Федор наклонился и сорвал какой-то ранний цветок, - Евгения Александровна давно со мной не виделась. Я уверен, - он повертел его в сильных пальцах, и выбросил, - что она за мной соскучилась, - он закурил папиросу и быстрым шагом пошел дальше.

Волк проснулся рано, до рассвета. Он лежал, закинув сильные, загорелые руки за голову, слушая дыхание женщины, у него под боком. В каморке было чисто. Под потолком, на протянутых к маленькому окошку, веревках, висела выстиранная одежда.

Волк приехал сюда через Лондон. Он, как и русская эмигрантка, гражданка Элиза, на самом деле ее звали Елизаветой, был доверенным курьером Интернационала в Париже. С Дмитриевой Волк познакомился у Маркса, в Хайгейте. В тот же вечер, Макс отвел ее в свой пансион в Блумсбери. Девушке едва исполнилось двадцать. Она смотрела Волку в рот, и восхищенно слушала его рассказы о гражданской войне и восстании в Польше.

- Очень хорошо, - Волк, чиркнув спичкой, лениво затянулся папиросой, - что Коммуна не трогает частной собственности граждан. Не хочется терять недвижимость. Однако, платежи от квартиросъемщиков приостановлены. Гражданин Курбе теперь ничего не тратит. Конечно, когда мы добьемся победы, мы все национализируем…, Если добьемся, - Волк поморщился.

Он отказался от избрания в совет коммуны:

- Товарищи, - проникновенно сказал Волк, - я здесь не для того, чтобы выступать на митингах. Я руковожу частями Национальной Гвардии, и организовываю оборону города. Хотя, с большим, удовольствием, я бы организовал наступление на Версаль.

Они сидели в кафе на Монмартре, на следующий день после казни верных Тьеру генералов. Волк сам выстрелил в генерала Леконта. Трупы со двора убрали, но у каменной стены осталась лужа засохшей крови.

- Нам надо занять форт Мон-Валерьян, - Волк стал загибать пальцы, - пока Тьер не опомнился и не ввел туда версальские войска. Тогда мы будет контролировать подступы к городу с запада и юга.

На востоке и севере город блокировали немцы. Волк предпочитал не думать, о том, что случится, если Тьер пойдет с ними на переговоры, и попросит о помощи.

- Тогда нас раздавят, - просто сказал он совету Коммуны. Выборы еще не состоялись, но Волк знал этих людей по конгрессам Интернационала: «Раздавят, как ореховую скорлупу. У нас не так много людей, хотя оружия хватает».

Национальная Гвардия присвоила себе всю артиллерию, оставшуюся в городе, больше четырехсот пушек.

- Однако, - Волк отпил кофе, - это еще не все, товарищи. Надо занять пять фортов, забрать себе вооружение…, А вообще, - Макс поймал взгляд Домбровского и поляк, чуть заметно, кивнул, - нам надо переходить от обороны к наступлению.

Волк и Домбровский выступали за короткий и безжалостный рейд Национальной Гвардии на Версаль. «Расстрелять Тьера, обезглавить незаконное правительство, - сказал Домбровский, - и нас поддержит пролетариат других городов. Франция вспыхнет, как свеча».

Макс курил, глядя в беленый потолок. Он, как и Домбровский, подчинялся партийной дисциплине, и не мог сам распоряжаться войсками Национальной Гвардии. Совет Коммуны тонул в болтовне, в бесконечных обсуждениях целесообразности военного выступления. Макс, на одном из совещаний, резко сказал:

- Хотя бы дайте мне и товарищу Домбровскому разрешение на строительство баррикад и на минирование Собора Парижской Богоматери.

Волк увидел, как побледнели некоторые члены совета. Он разозлился:

- Разумеется, перед тем, как оставлять бомбы, мы заберем все ценные вещи. В любом случае, вы, товарищи, сами подписали декрет об отделении церкви от государства и о национализации имущества попов.

Разрешение ему дали. Волк собирался заняться минированием, вместе с Домбровским и другими инженерами Национальной Гвардии, после того, как будет организована постройка баррикад.

- Прадедушку бы сюда, - он возвращался в каморку Дмитриевой на Монмартре, - он бы им быстро объяснил, что к чему. Он и сам бы взорвал собор, будь у него такая возможность. Единоличная диктатура бывает необходима. В переходном периоде, конечно.

С тех пор, как Волк отдал канонику Корвино почти тридцать тысяч фунтов своих денег, его неприязнь к священникам стала еще более выраженной. Макс никогда не упускал возможности ввернуть о них что-нибудь ядовитое.

- Тем более, - он остановился на перекрестке и закурил, - Вандомскую колонну будут сносить, об этом издали указ. Монументом больше, монументом меньше…, - Макс напомнил себе, что надо рассчитать количество пороха для минирования собора.

- Пусть версальцам его крыша на голову упадет, - пожелал он, заходя в маленький дворик. Дмитриева жила в полуподвале. Девушка стирала что-то в оловянном тазу. Она была хорошенькой, но не более. Волк, едва увидев ее, решил, что это ненадолго. Дмитриева, конечно, как и все они, видела себя его подругой, и говорила об этом, но Макс от обсуждения подобных вещей уклонялся.

- Твоя кузина и ее невестка сегодня учили нас, в Союзе Женщин, обрабатывать раны, - сухо сказала Дмитриева.

- Товарищ Кроу, оказывается, дипломированный врач. Она училась в Сорбонне, частным образом. Ты почему мне этого не сказал? - Дмитриева уперла влажную руку в бок:

- Они буржуазные дамы, но будут нам очень полезны, - каштановые волосы девушки были собраны на затылке. Серые глаза, опасно, блестели.

Волк скинул куртку. Повесив ее на гвоздь у входа в каморку, он засучил рукава рубашки, и забрал у Дмитриевой грубое мыло:

- Она сама тебе сказала. Незачем ревновать, товарищ Елизавета, - Макс подмигнул ей, - мы свободные люди. Я тебя еще в Лондоне об этом предупреждал.

Девушка поправила пенсне и, внезапно, покраснела: «Это мое…, Я сама…»

Волк выжал нижнюю рубашку и хмыкнул: «Какая разница? Можно подумать, мужчина может стирать только мужские вещи. Избавляйся от предрассудков, Елизавета».

Кузина, на Монмартре, слушала его выступление, а потом дала ему адрес. Она жила в Латинском Квартале. Мирьям велела ему заходить. Макс, довольно, решил: «Я никуда не тороплюсь. Она здесь, видно, что я ей нравлюсь…, Она замужем, но кузена Стивена в Париже с осени нет. Она соскучилась по мужчине, как и в тот раз».

Волк свел Мирьям и невестку с женщинами, помогавшими коммунарам. Пьера Юджиния отдала в бесплатную детскую группу, такие были организованы в каждом квартале города. Она, вместе с Мирьям, стала обучать членов женского союза лечебному делу.

- Никуда не тороплюсь, - напомнил себе Волк, переворачивая Дмитриеву на бок. Девушка послушно, тихо застонала и раздвинула ноги. Он закрыл глаза и подумал, что, даже без платы за квартиру, он стал еще богаче. Акции приносили отличные прибыли, книга отменно расходилась. Женевский издатель Волка прислал ему контракт на третью.

- Буду, как кузина Бет, - смешливо подумал Макс, целуя нежную, белую спину девушки, теплые, каштановые волосы, - она шестой роман пишет. Словно бабушка Вероника покойная.

До Сан-Франциско Волк так и не добрался. Он полгода прожил в Онейде. Глава общины, Нойс, увлекался новой наукой, евгеникой. Пары для размножения он подбирал лично. Волку стоило больших трудов отговориться от участия в программе. Нойс считал его идеальным кандидатом. За полгода Макс поменял пять молоденьких девушек, не старше пятнадцати лет. Прижимая к себе Дмитриеву, он весело подумал: «Как знал. На Среднем Западе ничего такого не было, а тем более на западе диком».

Он побывал в общинах икарийцев. В них настаивали на законном браке, случайные связи были запрещены. Потом Макс уехал в Вашингтон. Аталия только что родила второго сына, как он узнал у Дэниела, а бывший полковник Вильямсон умер в тюрьме, не дождавшись освобождения.

- Мы мальчика Александром назвали, - Дэниел затянулся сигарой, - в честь покойного мистера Сальвадора. У его брата сыновей не было, и он бездетным погиб. Положено, чтобы память о человеке осталась.

Домой полковник Горовиц его не пригласил. Впрочем, Волк и не хотел видеть Аталию. Он хорошо помнил, как женщина дурнеет во время беременности. Макс, разумно рассудил, что после родов она становится совсем некрасивой.

- Я ее потом навещу, - пообещал себе Волк, - никуда она не денется. Еще вобьет себе в голову сейчас, что я ради нее сюда приехал.

Полковник Горовиц соблюдал свою часть договора. Ни о фениях, ни о деятельности Интернационала в Америке, он Макса не спрашивал. Волк получил от него интересное задание, сделавшее его еще богаче. По поручению военного ведомства он полгода провел в Техасе. Волк следил за контрабандистами, доставлявшими через мексиканскую границу оружие. В стране, после расстрела императора Максимилиана, власть перешла к диктатору, генералу Диазу. Однако индейцы майя образовали собственное государство, в джунглях. Техасские банды снабжали повстанцев ружьями и патронами, переправляя их караванами на юг. Макс и сам ходил с таким караваном. Он видел древние пирамиды майя. Волк даже немного пожалел, что должен был уехать в Европу. Ему нравилось у индейцев.

- Всегда можно будет туда вернуться, - девушка закричала, вцепившись в его руку: «Я так тебя люблю!». Макс, удовлетворенно улыбнулся: «В Америку, в Россию…, У меня вся жизнь впереди. Даже если здесь мы проиграем, борьба продолжится».

Он быстро приготовил завтрак, оделся, и посмотрел на свой хронометр. Пан Вилкас, в последнем письме пану Круку сообщал, что собирается в Париж. Он приложил план Люксембургского сада. В одном из деревьев, Волк собирался устроить тайник. «Если вы навестите столицу, - написал Волк, -мы сможем обмениваться корреспонденцией».

Волк пережевывал ржаной хлеб: «Может быть, Федор Петрович уже здесь. Но на глаза я ему показываться не буду. То есть не я, а месье Вильнев. И вообще, это Анри им притворялся. Анри увез Юджинию из России. Я был не причем, - во дворе он закурил папироску и сжал руку в кулак. Волку, совсем не хотелось, чтобы брат, действительно, сгинул под Седаном или умер в лагере для военнопленных.

- Тогда мне станет значительно сложнее, - вздохнул Волк, но успокоил себя: «Все с ним хорошо, вернется».

Дойдя до склона холма, Макс остановился. Весь Париж был залит сиянием рассвета. Дул нежный, весенний ветер, на стенах шелестели наклеенные приказы Коммуны. Он послушал тишину города. Колокола церквей не звенели. Макс прищурился. Ему показалось, что на какой-то узкой улочке, внизу блеснули бронзовые волосы. Он долго стоял, пытаясь разглядеть, что там происходит, жалея, что у него нет бинокля. Однако блеск исчез, едва появившись. Макс улыбнулся: «Привиделось. Солнечный зайчик. Нечего ей здесь делать».

Он выбросил папиросу и пошел к Люксембургскому саду.

Поденщица, которую искал граф фон Рабе, свалилась ему прямо в руки. Маленькая, худенькая женщина лет сорока, в простонародной одежде топталась у кованых ворот особняка, пытаясь жестами объясниться с часовым. Солдат выставил руку вперед, отстраняя женщину. Он взбежал на террасу, где граф пил свой утренний кофе. «Ваша светлость, - смущенно сказал рядовой, - я не понимаю, что она тараторит…».

Женщина говорила с резким акцентом, и тыкала в нос фон Рабе какие-то бумаги. Мадам Ферне, тридцати семи лет от роду, уроженка Ренна, домашняя прислуга, намеревалась податься в Париж, чтобы устроиться на работу. Акцент, как, оказалось, был бретонским. Звали мадам Ферне Мартой. Она была ниже фон Рабе на две головы, хрупкая, изящная, однако граф подумал: «Такие женщины часто бывают выносливыми».

- В Париже восстание, - коротко сказал он. Мадам Ферне, испуганно, перекрестилась:

- Господи, неужели, как в прошлом веке? Тогда королю голову отрубили…, - она посмотрела на юг. Женщина, неуверенно, добавила: «Теперь никто прислугу не наймет….»

- Мы с вами об этом поговорим, - любезно заметил граф фон Рабе.

Мадам Ферне была совсем простая, провинциальная женщина. Она закончила четыре класса начальной школы, еле разбирала печатные буквы и умела подписать свое имя. Однако убирала и стирала она отменно, подавала графу завтрак и готовила обед. Фон Рабе, наконец-то, почувствовал себя в этой проклятой Франции, как дома, в берлинском особняке. Мадам Ферне была тихой, как мышка. Немецкого языка она, конечно, не знала. Граф даже не считал нужным прятать бумаги, что он получал из штаба.

Мадам Ферне оказалась в Дранси не случайно.

Марта сошла на берег в неприметной бретонской деревушке. Джон сам привез ее в Плимут и проводил поздним вечером на борт «Молнии», быстроходного парового бота. Командовал им внук капитана Фэрфакса. Марта, подростком, слышала от бабушки и дедушки о том, как они встретились в Бретани, во время революции.

- Мой отец мне тоже об этом рассказывал, - они с Джоном устроились в отдельной комнате таверны «Золотой Ворон». Берри принес им бутылку вина и герцог усмехнулся:

- Контрабанда, конечно. Но что с ними делать? Рассказывал, - повторил он. Джон, озабоченно, взглянул на Марту: «Может быть, мне с тобой отправиться?»

Она курила папироску, сидя на подоконнике. Марта была в простонародном платье, без кринолина. Женщина только покачала головой:

- Милый мой, я тебе говорила. Ты мужчина. И кузен Стивен мужчина, а тем более, мой муж, - Марта усмехнулась: «Вы не пройдете через немецкие посты, даже с надежными документами. И эти…, - она помолчала, - коммунары, наверняка, закрыли город. Боятся шпионов».

- Будь осторожней, - попросил Джон, - и обязательно покажись в Версале. Французы, следуя нашей договоренности, укажут тебе, через какую немецкую заставу проходить. И все, больше им ничего знать не надо. И не рискуй, - вздохнул Джон, - у тебя дети, четверо.

Питер не стал спорить. Родителям он сказал, что Марта ненадолго уезжает на континент, по делам. Сидония заволновалась: «Надеюсь, не во Францию. Там опасно, война только закончилась…»

- Нет, нет, - успокоила Марта свекровь. Вечером, в спальне, когда Питер расчесывал ей косы, Марта, мрачно, заметила: «Может быть, с ними что-то случилось. С осени писем не было, и Анри с фронта не вернулся…»

О Максе она говорить не стала. Марта, узнав о беспорядках в Париже, была уверена, что старший де Лу там. Она несколько раз спрашивала у Бет и Дэниела, в письмах, не появлялся ли Волк в Америке, но те уверяли, что нет.

- О Меневе и его народе тоже ничего ни известно, - написала Бет, - они ушли на север, к границе Канады, в неприступные горы, где нет железных дорог и телеграфа. Поверь мне, в тамошних местах можно спрятать целую армию.

- Может, оно и к лучшему, - Марта убрала конверт в комод, где она держала семейную корреспонденцию.

Ей надо было найти Юджинию, маленького Пьера и Мирьям, и вывезти их в Лондон. Однако Марта предполагала, что Юджиния, без Анри, откажется покидать Париж.

- Объясню ей, что она может и в Англии его ждать, - подытожила Марта, - а если он вернулся, тем лучше. Поедет с нами.

В Версале, в штабе армии, Марте показали карту предместий Парижа и похвалили ее документы. Они, действительно, были сработаны на совесть. Молодой офицер даже улыбнулся:

- И акцент у вас отменный, мадам Ферне. Может быть, - он помялся, - предупредить боша…, - Марта подняла бронзовую бровь: «Кого?»

- Мы так немцев называем, - объяснил француз, - это новое слово. Солдаты с войны принесли. Немец, что в Дранси со своей частью расквартирован, нам оказывает такие услуги. Той неделей через него тоже человека отправляли, оттуда, - офицер махнул на восток: «В Париже много радикалов, эмигрантов…, Русские ими интересуются. Можем и о вас ему записку послать. Он вас встретит…»

- Нет, - безучастно заметила женщина, разглядывая план немецких застав.

- Я сама справлюсь. Чем меньше людей знает о подобных миссиях, тем лучше, поверьте моему опыту,- зеленые, прозрачные глаза взглянули на него. Капитан совсем зарделся.

Мадам Ферне предполагала пробыть у графа фон Рабе несколько дней. У Марты, еще в Лондоне, было предчувствие, что зять, занимавшийся в Третьем Отделении радикалами, может появиться в Париже.

- Как и Макс, - пробормотала она себе под нос, убирая в кабинете графа, - но мистер Карл Маркс ничего о нем не знал. Или не сказал Полине. Она тоже беспокоится, племянник ее. И куда он только делся? - Марте надо было найти хоть какое-то описание загадочного гостя фон Рабе. Граф, с его немецкой привычкой к порядку, ничего не выбрасывал. Марта обнаружила бумагу из штаба армии, с описанием незнакомца:

- Просьба о помощи этому человеку исходит лично от герра Адольфа Тьера, - читала Марта, - окажите ему всемерное содействие.

По всему выходило, что неделю назад через заставу в Дранси прошел в Париж Федор Петрович Воронцов-Вельяминов. Понятно было, что путешествует зять с поддельными документами. Однако, как Марта не искала, она не нашла упоминания о том, как сейчас зовут Федора Петровича.

- Два миллиона человек в Париже, - она сидела в дальнем, заброшенном углу сада, затягиваясь дешевой папироской, - как его там найдешь? Высокий, рыжий, голубоглазый. Он, наверняка, постарается попасть в Национальную Гвардию. Он сюда приехал радикалов выявлять. Или…, - Марта даже замерла и твердо сказала себе: «Если он здесь, Юджинии в Париже делать нечего. Мало ли что».

Она знала, что с обеими кузинами все в порядке. Марта делала вид, что не понимает немецкого. Марта подавала на стол, граф велел ей даже накрахмалить фартук и делать реверансы перед гостями. За одним из ужинов, офицеры стали сравнивать немецких и французских женщин. Марта, меняя тарелки, поняла, что фон Рабе стоял в замке де ла Марков. В Париже он жил на квартире у некоей баронессы де Лу. Женщина ему понравилась.

- Она, конечно, исхудала, - заметил майор фон Рабе, - как и ее приятельница, мадам Мирьям, но дама должна быть стройной, резвой в постели, - он расстегнул верхнюю пуговицу кителя. Марта взглянула на его багровую, крепкую шею. Фон Рабе икнул и почесал живот: «Мадам Ферне, несите утку».

- Они обе живы, - Марта потушила папироску и прислушалась. От ворот доносились какие-то крики.

- Нечего мне здесь сидеть, - она подхватила деревянное ведро и грубую швабру, - исчезну, и все. Нельзя, чтобы зять мой добрался до Юджинии и до Пьера. Неизвестно, что ему в голову может прийти».

Был нежный, золотистый вечер, во дворе особняка ржали лошади, их вывели на прогулку. Кованые ворота были распахнуты. Марта услышала голос часового: «Ваша светлость, у него документов нет, а по-немецки он не понимает!»

Марта взглянула в сторону пустынной дороги, ведущей к Парижу. Она успела подумать:

- Если это Макс, он меня не выдаст. Ему тоже надо добраться в город. Но это не Макс. Он слишком исхудал, - она ринулась к воротам, бросившись на грудь высокому, изможденному человеку, с неухоженной, белокурой бородой, в каких-то обносках. Марта вдохнула запах пота и грязи. Она шепнула, обнимая мужчину за шею: «Ты кто?»

- Анри, - одним дыханием сказал он. Марта сжала его руку: «Ты потерял голос, от волнения».