Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

Все пошли спать рано. Завтра на рассвете суда должны были оказаться у южного выхода из канала. Никто не хотел пропускать того мгновения, когда перед ними откроется Красное море. Мирьям проводила мужа до шлюпки. Он ехал на «Ньюпорт», к капитану Нэрсу. Стивен утром сам хотел стоять у штурвала. Она помахала ему и грустно подумала:

- У Бет четыре ребенка, и все девочки. Как у дедушки Аарона моего. А у нас…, - она подышала. Ни Марта, ни Эми не спрашивали у нее о детях.

- Они все думают, что мы пока не хотим…, - поняла Мирьям, - с этим каналом, с экспедицией…, Но мы хотим, и ничего не получается. У Давида сын, у кузины Элизы…, У Анри…, - она заставила себе не думать о Максе. Мирьям до сих пор была уверена, что тогда, в Лондоне, его искала полиция.

- Он просто должен был уехать, - твердо говорила себе девушка, - его вины здесь нет. И, если бы не он, мы бы со Стивеном не встретились, - Мирьям улыбалась.

Она стояла, разглядывая крупные созвездия. Ночь была почти прохладной. Суда шли тихо, в темной воде канала отражалась полная луна. «Все еще будет, милая, - услышала она далекий голос бабушки, - Господь не хочет, чтобы люди страдали. Все еще случится».

- От него? - зачем-то спросила Мирьям: «От Стивена?». Она прислушалась, но бабушки уже не было рядом. Шумел ветер, вокруг лежали блестящие в свете луны, белые пески. Мирьям вздохнула и пошла в свою каюту.

Петя проснулся до рассвета. Он наскоро оделся, стараясь не разбудить Грегори и Моше. Мальчики, все вместе, жили в каюте третьего класса. Мартин тоже просился туда, но Питер, обняв младшего сына, серьезно сказал:

- Ты разреши, старина, нам с мамой еще немножко с тобой и Люси пожить. Тебе трех не было, -Мартин вздохнул и потребовал: «Но я должен посмотреть, как там все устроено!»

- Посмотришь, - пообещал ему старший брат.

Палуба «Дельты» была пустынна. Петя увидел впереди по курсу корабля серую гладь моря. «Ньюпорт» и яхта французской императрицы миновали южный вход в канал. Петя ахнул. «Дельта» проходила между выложенными камнем берегами, подул резкий, соленый ветер. Мальчик услышал крики чаек.

- Теперь не остановимся, сыночек, - раздался рядом ласковый голос. Она стояла, маленькая, хрупкая, в простом платье, и наброшенной на плечи шали. Бронзовые локоны вились на ветру, шаль раздувалась. Она показалась Пете птицей, что сейчас взлетит ввысь, и оттуда позовет за собой.

Марта положила руку ему на локоть. Сын давно ее перерос.

- Отец бы очень тобой гордился, милый, - зеленые глаза немного погрустнели, - а теперь, - Марта улыбнулась, - надо идти дальше.

- Пойдем, - весело сказал Петя, наклонив голову, целуя руку матери, - как ты и сказала, не остановимся, мамочка.

Чайки вились над трубой «Дельты». Петя посмотрел вперед, на Красное море, уходящее к югу.

- Не остановимся, - мальчик закрыл глаза и почувствовал, как мать пожимает ему руку, - никогда.

Часть шестая

Париж, весна 1871

В большой аудитории пахло пылью, мелом и немного, весной. Грязные, в потеках дождя окна были распахнуты на черепичные крыши Латинского Квартала. Мирьям увидела где-то вдалеке развевающийся, трехцветный французский флаг. Сорбонна была тиха.

После того, как президент Фавр подписал унизительный мир с Пруссией, в январе, двести тысяч парижан бежали из города. Германские войска стояли во всей северо-восточной Франции. Париж, хоть и не был больше окружен, все еще находился на оккупированной территории. Вновь избранная Национальная Ассамблея страны и правительство переехали в Версаль. Однако Мирьям знала, что парижане поддерживают хозяев города, Национальную Гвардию, образованную для защиты столицы от прусского вторжения. Каждый второй мужчина в Париже, и некоторые женщины, разгуливали по улицам с оружием, и трехцветными повязками на рукавах пальто и жакетов. Письма в Англию не доходили. Немцы не пропускали почту через расположение своих частей. Капитан Кроу, оставив Мирьям в Париже, осенью уехал в Лондон. На дептфордских верфях, достраивался «Ворон». Отплытие экспедиции назначили на август. Стивен предполагал перезимовать в Гренландии, и весной следующего года пойти на запад.

- Он еще до Седана уехал, - Мирьям вертела мел, - бедный мой, он даже не знает, жива я, или нет…, И Юджиния ничего не знает. Она, кажется, Анри похоронила.

Анри, с началом войны, сразу пошел добровольцем в армию.

Последнее письмо от капитана де Лу пришло перед Седаном. После разгрома французов в плену оказалось сто тысяч человек. Мирьям утешала Юджинию тем, что Анри, наверняка, где-то в Германии, и непременно вернется домой.

Пьер спрашивал об отце каждый день, Юджиния водила сына в церковь молиться за Анри и работала медицинской сестрой. Мирьям и она принимали в кабинете доктора де Лу. Они вместе пережили осаду Парижа. Люди болели от недостатка пищи, от холода. Только когда было подписано перемирие, в город пошли обозы с продуктами.

- Чуть легче стало, - Мирьям поправила белый воротник академической, черной мантии, - и как это я ухитрилась диссертацию написать, на одном хлебе и овощах?

Мирьям снимала комнату с кухней, здесь, в Латинском квартале, неподалеку от рю Мобийон. Сначала она покупала на рынке живых куриц, и носила их в Марэ, к резнику, однако потом не стало ни птицы, ни рыбы. Мирьям с Юджинией жили, как и весь Париж, на ржаной муке и старой картошке.

- Даже молока для детей не было. Люди мебель жгли, чтобы хоть как-то согреться, - она, с тоской, посмотрела за окно:

- Уехать бы, но как Юджинию с ребенком бросить? Немцы никого через расположение своих войск не пропускают. Можно добраться на запад, и оттуда в Англию, но Юджиния…, - баронесса старалась не плакать, но Мирьям, каждый день, видела ее припухшие, покрасневшие глаза.

- Мы с Анри второго ребенка хотели…, - призналась женщина, - а потом эта война началась…, Все думали, что мы отбросим пруссаков, сразу…, - Юджиния затянулась папироской и замолчала. Мирьям помешала слабый кофе, они по нескольку раз заваривали гущу. Женщина оглядела пустынную кухню на рю Мобийон.

- Какой ребенок…, - она взяла длинные пальцы Юджинии и пожала их. После того, как немцы ушли из Парижа, Мирьям помогла Юджинии достать шкатулку с драгоценностями из-под половиц в чулане. Тайник устроил Анри, перед тем, как отправиться на фронт.

- Какой ребенок? - повторила Мирьям, - еле Пьера зимой прокормили. Хорошо, что он не болел. А что с грудными детьми делалось, ты сама видела.

- Видела, - мрачно отозвалась старшая женщина: «И этот…, - Юджиния брезгливо поморщилась, -граф фон Рабе…»

Когда пруссак, в сопровождении солдат, вошел в переднюю, квартиры на рю Мобийон, Мирьям даже испугалась. Юджиния побледнела, губы ее затряслись, женщина схватилась за косяк двери. Потом она призналась Мирьям, что фон Рабе, как две капли воды похож на ее первого мужа, Воронцова-Вельяминова. Он тоже был высокий, рыжий, голубоглазый.

- Только он моложе, - успокоившись, сказала Юджиния, - тому…, сорок четыре сейчас, а этому Рабе и тридцати нет.

- И на Степана покойного он похож, - подумала Мирьям, но вслух ничего не сказала.

Фон Рабе стоял на квартире четыре дня. Он говорил с невыносимым, скрежещущим немецким акцентом. Узнав, что муж Юджинии пропал без вести в битве при Седане, граф пыхнул сигарой: «Он, наверняка, мертв. Я был при Седане, командовал батальоном. Кровь французов текла потоком, под копыта наших коней, - витиевато добавил фон Рабе. Юджиния, подышав, кивнула: «Спасибо, что поделились воспоминаниями, ваша светлость».

Узнав, что сын Юджинии, наследник титула, фон Рабе расхохотался:

- Когда мы шли через бельгийскую территорию, мои солдаты стояли в Мон-Сен-Мартене. Тоже у барона, де ла Марка. Мы с ним вместе учились. Наши отцы дружили, и так будет дальше, обещаю. После войны нам понадобится еще больше угля и стали, - он жадно, много ел.

Фон Рабе сначал принял Мирьям за прислугу. Женщина одевалась скромно. Граф пытался подарить ей какой-то браслет дешевого золота.

Мирьям холодно, заметила:

- Я замужем, ваша светлость. Если вы не прекратите такое поведение, я пожалуюсь вашему командованию.

После немецкого парада фон Рабе уехал. Маленький Пьер плюнул вслед ему с кованого балкона. Юджиния проветрила, и вычистила комнату:

- Очень хорошо, - мрачно заметила женщина, - мы ему не сказали, что мы родственники Виллема. Не надо ему такое знать. А Бельгия, - Юджиния остановилась с постельным бельем в руках, - могла бы и поддержать нас, объявить войну Германии.

Мирьям забрала у нее простыни:

- Бельгия, нейтральная страна. И они не самоубийцы, на карту взгляни. Германия бы их растоптала.

- Еще растопчет, помяни мое слово, - подытожила Юджиния, берясь за банку с воском для паркета.

Мирьям писала диссертацию по ночам. В огромном зале библиотеки медицинского факультета было холодно, днем она ходила на вызовы, или принимала женщин с детьми.

- Двести страниц, - она отряхнула руки от мела, - ведение беременности и родов у женщин с неправильным положением плода. Они видели, как я роды принимаю, - Мирьям бросила взгляд на покрытую рисунками, огромную доску за спиной у экзаменационной комиссии, - несколько раз. И видели, как я ассистирую, на операциях, в университетском госпитале. И Давиду не написать, Голландия тоже немцами отрезана.

Профессора все шептались. Мирьям вздрогнула. Профессор Эрве, учитель Анри и Давида, поднялся. Она встала и вцепилась пальцами в барьер темного дерева: «Господи, помоги».

Эрве почесал седую, неухоженную бороду, и растер по рукаву мантии следы мела. Он улыбался: «Мадам Кроу, я рад сообщить, что, по совокупности вашей диссертации и опыта работы, которую мы имели честь наблюдать лично, совет медицинского факультета Сорбонны присуждает вам звание дипломированного врача общей практики…, - ее сердце стучало, она подавила желание крикнуть: «Спасибо! Спасибо вам!»

- Одиннадцать лет прошло, с тех пор, как я в Америку уехала, на врача учиться, - поняла Мирьям. «Мне тридцать, у меня все впереди. Питер и Марта дали денег на то, чтобы основать первый колледж для женщин, в Кембридже. Гиртон-колледж. Я смогу преподавать, быть профессором, открыть свою практику. Тем более, у меня появится опыт арктической медицины…, - Эрве говорил, что свой диплом она может получить через неделю, в канцелярии факультета, а Мирьям думала:

- Господи, как жалко, что папа не дожил. И бабушка Дебора, и бабушка Мирьям, и Эстер…, Миссис Франклин, миссис Онатарио…, Они все были бы рады. И Авиталь, - Мирьям, на мгновение, увидела голубые глаза дочери, - тоже. Да что с ней, с Меневой, живы ли они?

Еще до войны Бет написала, что о Меневе и его народе ничего не известно.

- Мы с Джошуа, наконец-то, дождались мальчика, - читала Мирьям, - назвали его Натаном. Девочки очень рады брату. Мне ничего и делать не надо. Впрочем, я, конечно, не ленюсь. Пишу шестую книгу, пеку пирожные и, с Божьей помощью, опять ожидаю счастливого события. Джошуа шутит, что теперь опять родится четыре девочки, а потом мальчик. У Дэниела тоже сын, Александр. Он ровесник нашему Натану.

- Пятеро детей у нее, - Мирьям спускалась по широкой, гулкой лестнице, - а ведь она меня старше…, Но бабушка мне говорила, что все еще случится. Надо ей верить.

То же самое Ханеле повторила и в письме. Давид, переслал его сестре из Амстердама, до войны.

- Надо верить, - напомнила себе Мирьям и отерла глаза:

- Авиталь десять лет сейчас. Совсем большая девочка. А если Менева погиб? Кто о ней позаботится…, Мы в Канаде будем, - вспомнила Мирьям, - может быть, инуиты знают, что с Меневой?

На узкой улице отчетливо пахло гарью, она услышала выстрелы из-за угла. Кто-то, возбужденно, кричал: «Товарищи, все на Монмартр! Армия хочет лишить нас артиллерии, оставить без защиты…»

Мимо нее шла толпа, многие были с оружием. Мирьям, прижавшись к стене, крутила пуговицу на воротнике своего простого, суконного жакета:

- На Монмартре пушки. Немцы их не сняли, не тронули. Наверное, из Версаля прислали войска, чтобы их забрать. Они боятся Парижа, боятся пролетариата…, - Мирьям поняла, что говорит вслух.

- И правильно делают, - раздался над ее ухом смешливый голос. У него отросла красивая, белокурая борода, он был в шерстяной блузе и фуражке с красной кокардой.

- Макс…, - прошептала Мирьям, - Макс, что ты здесь…

- Руковожу действиями рабочих, - подмигнул он Мирьям и предложил ей руку:

- В Лондоне, я с тобой не успел, как следует, попрощаться. Моя вина, - он снял фуражку и склонил голову:

- Однако я готов ее исправить, Мирьям. Я очень рад тебя видеть, - красивые губы улыбались:

- Я бы тебя проводил, но мне надо на Монмартр. Я командую полком Национальной Гвардии, - Макс махнул рукой куда-то в сторону Правого Берега.

Было солнечно, над черепичными крышами кружились, перекликались голуби. От него пахло дымом костра и осенней листвой. Он стоял, засунув руки в карманы блузы. Мирьям, почувствовала, что краснеет. «Он загорел, - поняла женщина, - интересно, где он был? О нем никто долго не слышал, даже Анри. Надо ему сказать, что Анри…»

Волк пришел на рю Мобийон с красной кокардой, чтобы невестка не приняла его за без, вести пропавшего мужа. Он знал, что брат, после Седана, числится в списках, не вернувшихся из плена. Волк, оказавшись в Париже, прежде всего, справился, где Анри. Юджиния разрыдалась у него на груди. Волк, гладя ее по каштановой голове, шепнул:

- Не надо, кузина Эжени. Я уверен, с Анри все в порядке…

- Я знаю об Анри, я был на рю Мобийон, - Волк, все еще, глядел на кузину. Она прерывисто, часто дышала, голубые глаза блестели. Волк, ласково, добавил:

- Я бы тебе все рассказал, но мне надо сражаться, Мирьям. Люди меня ждут, - он почувствовал прикосновение ее руки. Мирьям выдохнула: «Я пойду с тобой, Макс. На Монмартр».

Впереди пели «Марсельезу». Волк, свистом подозвав какого-то мальчишку, взял у него из плетеной корзинки алую гвоздику.

- Тебе, - просто сказал он: «Как тогда, в Лондоне. Это цветок нашей победы, Мирьям».

Она пристроила гвоздику в петлице жакета и пошла за Волком.

Часть графа фон Рабе была расквартирована в Дранси, в семи милях к северу от Парижа. Здесь, во время войны, обороняли город. Местный замок разрушили, фон Рабе поселился в изящном доме какого-то буржуа, бежавшего на юг, когда Париж попал в зону оккупации прусских войск. Судя по всему, торговец не бедствовал. В шкафах красного дерева стоял фарфор и хрусталь, в погребе фон Рабе обнаружил отличные вина. Им доставляли припасы из Германии. Север Франции был разорен войной, но устрицы для сегодняшнего обеда он, вернее, его солдаты, нашли в округе.

- Если поискать, - Рабе ковырялся щепочкой в зубах, - то у французов можно все добыть. Они просто не хотят снабжать нашу армию. И вообще, - он сплюнул на грязный паркет, - проклятая страна. Языка нашего они не знают, разговаривать с нами не желают. Женщины здешние смотрят на нас, как на…, -Рабе оборвал себя, вспомнив надменные, голубые глаза приятельницы баронессы де Лу.

Сама баронесса, была, на вкус Рабе, тоже хороша, хотя обе женщины исхудали, словно щепки. «Они, конечно, в возрасте, - лениво размышлял Рабе, - за тридцать обеим. Но это как с вином, оно со временем только лучше становится». Он, мимолетно, вспомнил дурочку из Эльзаса, что отказала ему в Руре, до войны. Граф пожал плечами:

- Наверняка, вышла замуж за лавочника, и рожает детей. Надеюсь, у нее муж, немец. Нам нужны крепкие немецкие семьи, нужны солдаты. Мы будем еще воевать.

Рабе так и сказал гостю, приехавшему к нему на обед из Версаля, в закрытом экипаже. Граф неделю назад получил распоряжение штаба армии и успел все подготовить. В отдельной комнате гостя ждала рабочая одежда, потрепанные штаны и блуза, старый, но крепкий пиджак, растоптанные ботинки, и фуражка с красной кокардой. Документы и оружие, как ему сказали, у гостя будут свои.

Бумагами его Рабе не интересовался, по понятным причинам, а оружие ему гость показал. Говорил он на отменном французском языке, с парижским акцентом, и был, как понял Рабе, окинув его мимолетным, но цепким взглядом, старше сорока лет. Они даже чем-то напоминали друг друга, оба высокие, рыжеволосые, голубоглазые, но неизвестный мужчина был изящней.

Револьвер, на вид, был неприметным. Гость, лениво улыбнулся: «Это новая, американская модель, месье Кольта. Стреляет отменно».

- Вы очень правильно сделали, герр…, - Рабе покашлял, - что не стали входить в Париж с юга или запада. Как я понимаю, вы навещали Версаль?

мужчина держал вилку, как воспитанный человек, и ел короткими, точными, изящными движениями. Рабе вспомнил обед в замке де ла Марков. Хозяина привезли к столу в инвалидной коляске, однако Виллем улыбнулся: «С руками у меня все в порядке, да и с головой тоже».

- Интересно, - фон Рабе, искоса поглядел на баронессу де ла Марк, - а со всем остальным как? Он мой ровесник, ему всего двадцать пять…, Хотя у них сын есть.

Мальчик фон Рабе понравился. Он был высокий, в отца, светловолосый, сероглазый. Граф подумал:

- Хоть Виллем и женился на француженке, но все равно, у де ла Марков наша кровь, немецкая.

Жена Виллема оказалась толстушкой. Граф, обычно, таких женщин не любил, но в ней что-то было. Она вся была маленькая, мягкая, с белыми, ухоженными, в ямочках руками. От нее пахло ландышем и выпечкой. На глухом воротнике платья висел скромный, золотой крестик, на поясе, деревянные четки.

- Их освятил сам папа Пий, - гордо сказала мадам де ла Марк, - у Виллема такие же. Мы их получили, когда ездили в Рим, в паломничество.

Баронесса преподавала в школе для девочек. Она рассказала фон Рабе, что, вместе с мужем строит приют в Остенде, для осиротевших детей.

- Мы дали обет, - мадам Элиза перекрестилась, - когда с Виллемом случилось несчастье в шахте.

Они оба каждый день ходили к мессе. Виллема возили в церковь в коляске. Фон Рабе, сидя со своим бывшим соучеником в библиотеке, за вином, удивился: «Ты раньше не был набожен».

- Не был, - согласился Виллем, грея в руках бокал с вином.

- Однако после того, как в шахте…, - он замолчал. Фон Рабе показалось, что серо-голубые глаза мужчины похолодели:

- В общем, - завершил Виллем, - я дал обет. Я и Элиза, мы его вместе принесли, - он помешал кочергой дрова в мраморном камине, и больше они об этом не говорили.

- Навещал, - гость промокнул губы шелковой салфеткой. Рабе вспомнил:

- Надо прачку найти, мы здесь грязью заросли. Сотня женщин в деревне, но ведь они только отворачиваются, когда с ними заговаривать начинаешь. Проклятые гордячки, лучше умрут от голода, чем…, - на десерт принесли банку засахаренного варенья. Его тоже нашли в погребе.

Гость отпил кофе:

- После того, как генералов Леконта и Тома расстреляли на Монмартре их солдаты, перешедшие на сторону бандитов из Национальной Гвардии, эти мерзавцы запечатали Париж с юга и запада. Через Версаль туда никак не пробраться, а у меня деликатная миссия, - незнакомец помолчал, - не хотелось бы рисковать.

- Не будете, - уверил его фон Рабе, - они пока не перекрыли северные дороги. Все знают, что мы, -граф улыбнулся, - никого из Парижа не выпускаем, и никого туда не впускаем.