Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

Виллем высыпался. У сына была своя комната, вокруг ребенка хлопотали кормилицы, и няньки. Он въехал во двор замка через боковую калитку. Ее всегда оставляли открытой, когда он уходил на смену. Юноша улыбнулся:

- Ещ не рассвело, даже пяти нет. Элиза спит, она вся теплая, ласковая…, - он поставил лошадь на конюшню и пошел наверх.

Замок спал, было тихо. Виллем, поднявшись на третий этаж, насторожился. Откуда-то доносился сдавленный, испуганный шепот: «Нет, нет, я прошу вас, не надо….»

Он узнал голос Элизы. Не думая, юноша снял со стены алебарду времен первого адмирала. Она легла в ладонь знакомой тяжестью. Отец научил Виллема владеть старинным оружием.

- Делай то, что я тебе говорю, стерва, - он услышал звук пощечины, - иначе полетишь из окна, как твоя золовка. Никто о тебе плакать не будет…, - Виллем застыл. Она тихо зарыдала. Юноша осторожно, очень осторожно нажал на ручку двери. Горел газовый светильник. Он едва не зажмурился, такими белыми были ее обнаженные плечи. Элиза стояла на коленях, распущенные волосы отливали золотом. Виллем увидел огромные, серые, молящие глаза жены. Отец не видел Виллема, барон стоял спиной к входу. Он, угрожающе, сказал: «Ну!»

Отец был раздет. Виллем успел подумать:

- Какой он огромный все-таки. Обрюзгший. Мы с ним одного роста, - юноша поднял алебарду и ударил отца в полысевший затылок, прикрытый редкими, светлыми волосами.

Он покачнулся и сполз в руки сына.

- Как у Маргариты, - вспомнилл Виллем, - у нее голова была разбита. Я слышал, он сказал, что…, -юноша услышал сдавленный стон. Элиза, чтобы не закричать, закусила руку зубами. Она, все еще, стояла на коленях. Виллем ощутил тепло крови у себя на ладонях. Он уложил тело отца на бархатный халат, валявшийся рядом, на персидском ковре. Элиза раскачивалась, беззвучно плача. Виллем, опустившись рядом, обнял ее. Она тихо рыдала, уткнувшись лицом ему в плечо, а юноша шептал: «Не надо, любовь моя, не надо…, Ты ни в чем, ни в чем не виновата…»

Он накинул на Элизу шаль и отвел взгляд от мертвых глаз отца. Жена всхлипывала:

- Виллем…, Это он был в горах, ночью…, Он выбросил Маргариту из окна. Он сказал, что и тебя убьет, он угрожал отдать маленького в приют…, - она задохнулась. Виллем, нежно подняв ее, отвел в умывальную. Элизу тошнило. Он придерживал голову жены над тазом, гладя растрепанные, белокурые волосы.

- Никто ничего не узнает, - тихо сказал Виллем, - я вынесу его…, тело отсюда. Еще рано, поселок не проснулся. Я довезу его до «Луизы» и сделаю вид, что мы вместе спускались в шахту, что был обвал. Там еще нет новых креплений, меня не заподозрят. Элиза…, - он прижал жену к себе, - Элиза, любовь моя…

В предрассветных сумерках ее глаза были огромными, зубы стучали. Виллем, твердо велел: «Ложись, пожалуйста. Ложись, поспи, позавтракай в постели. Я вернусь, обязательно…, - он напомнил себе, что на шахте, надо выбросить окровавленный халат. Ковер испачкан не был. Он сглотнул:

- Элиза…, Элиза, милая, пожалуйста, забудь обо всем этом. Все закончилось, - Виллем довел ее до кровати и подоткнул вокруг жены одеяло, - есть только мы, и наш сын.

Она уцепилась за его пальцы:

- Виллем…, Виллем, не оставляй меня, пожалуйста…, Мне страшно, - Элиза сидела, обхватив колени руками. Виллем, устроившись рядом, поцеловал ее:

- Теперь бояться нечего, милая. Я просто должен…, - он указал в сторону трупа. Элиза вытерла его рукой свои слезы. Девушка легла на бок, обнимая шелковую подушку, тихо плача.

Она закрыла глаза, но все равно видела искаженное злобной гримасой лицо свекра. В ее ушах звучал издевательский смех: «Я избавился от Маргариты, и то же самое сделаю с тобой!»

Муж выносил тело по черной лестнице. Когда дверь закрылась, Элиза зарыдала, скорчившись:

- Он убил Маргариту, убил свою дочь…, А Виллем убил своего отца…, - она схватила четки, лежавшие на мозаичном столике рядом с кроватью. Перебирая их, Элиза попросила:

- Иисус, пожалуйста, не наказывай нас больше. Матерь Божья, молись за нас, грешников…, - она плакала, пока не задремала, тяжелым, прерывистым сном. Губы ее все еще двигались. За окном, выходившим на восток, в горы, поднималось яркое, осеннее солнце.

Виллем остановил экипаж у того входа на «Луизу», что вел к вентиляционной шахте. Он не стал ехать через поселок. Первая смена спустилась под землю, на улицах было безлюдно, но юноша не хотел рисковать. Тело отца было завернуто в халат. Он направил одноколку в объезд. Виллем открыл своими ключами калитку:

- Мерзавец, какой мерзавец…, Я больше чем уверен, это он подкупил кого-то в Бомбее. Они подожгли дом. Из-за него умерла мама, он убил Маргариту…, - юноша вспомнил мертвое лицо сестры. «Никто по нему плакать не будет, - гневно сказал себе Виллем, - я избавился от убийцы».

Ему надо было спуститься на полторы тысячи футов, привязав к себе труп. Отец весил больше, чем двести фунтов. В штольне, где произошел взрыв, работы пока не велись, но рельсы восстановили. Виллем, облегченно, вздохнул:

- Внизу вагонетки стоят. Все легче. Пилу я взял. Когда окажусь в штольнях, поработаю с креплениями. Надо все сделать осторожно, чтобы самому не пострадать.

Веревки у него были при себе. Все инженеры и штейгеры носили моток в своей рабочей сумке. Здесь, у черного отверстия маленькой шахты, было пустынно. Террикон «Луизы», заслонял горизонт. Виллем развернул бархат и прошел в маленькое подсобное помещение. Он бросил халат в жерло печи. Огонь взметнулся вверх. Юноша сжал зубы. Вернувшись к шахте, он кое-как привязал к себе тело отца. «Лестницы выдержат, - сказал себе Виллем, - мы их весной заменяли».

Он спускался медленно, останавливаясь, чтобы передохнуть, ощущая спиной мертвенный холод трупа.

- Я весь в крови буду, - понял Виллем, - но это не страшно. Ему голову камнями разобьет. Как Маргарите.

Ощутив под ногами твердую породу, он выдохнул и взглянул наверх. Неба отсюда, с нижнего уровня шахты, видно не было. Виллем огляделся, при свете лампы Дэви, висевшей у него на крючке куртки. Он свалил труп в пустую вагонетку и прислушался. Бригады были в других штольнях, слева от вентиляционной шахты. Юноша толкнул деревянные колеса, вагонетка набрала ход. Он сказал себе: «Немного осталось». Свет лампы постепенно исчезал, вскоре ее не было видно. Виллем пропал в бесконечной, сырой тьме каменного коридора. Лаз уходил на двести футов вниз и вбок, туда, где лежала восстановленная штольня.

Элиза проснулась от стука в дверь и вытерла припухшие глаза. Спальню заливало яркое солнце. Она вздохнула:

- Кажется, полдень. Виллем…, Виллем его ударил, алебардой…, - Элиза, испугавшись, привстала, но в спальне было прибрано.

- Он должен был вернуться, - женщина потянулась за шелковым халатом, - вернуться…, Он сказал, что просто оставит его…, тело внизу, и сделает вид, что был обвал…, И что с маленьким…, - Элиза взглянула на часы, что стояли на мраморном камине. Было одиннадцать утра.

Горничная присела:

- Мадам баронесса, пришел главный инженер компании. Он в гостиной…, - лицо девушки было бледным. Она, боязливо, добавила:

- Кажется, опять несчастье, на «Луизе»…, Мальчик у себя в детской. С ним все в порядке…, - Элиза сглотнула и велела: «Помогите мне одеться, Мари».

Она вышла в парадную гостиную, увешанную картинами, в тяжелых, золотых рамах, комкая в руке черный, шелковый носовой платок. Элиза заставила свой голос не дрожать:

- Месье Менье…, чем я обязана, вашему визиту?

Она стояла, маленькая, в темном, траурном платье. Менье, взглянул на женщину:

- Господи, как это сказать? Я сам, его отпустил, еще пяти утра не было…Конечно, это отец, глава компании. Господин барон захотел посмотреть, как идут восстановительные работы. Они в шахту спустились…, Но месье де ла Марк знал, что мы пока не заменяли крепления, что идти в ту штольню опасно…

Обвал услышала утренняя смена. Менье разбудили чуть позже семи. Оказавшись внизу, приникнув ухом к породе, он уловил четкое постукивание камня. Все инженеры знали код американца Морзе. Менье отстучал в ответ: «Мы вас достанем, держитесь».

То же самое он сказал и мадам баронессе. Она потрогала простой, золотой крестик, и кивнула: «Я буду ждать известий от вас, месье Менье. Ждать и молиться». Когда главный инженер ушел, Элиза, пошатнулась. Девушка велела себе:

- Не смей! Господь не будет нас наказывать, я верю. Виллем вернется, он обещал…, - она прошла в крыло свекра, мимолетно подумав, что надо будет перенести детскую на третий этаж, где жили они с Виллемом.

- Его больше нет, - Элиза стояла перед дверью в детскую, - нет, и никогда не будет. Господи, убереги моего, мужа от всякой беды.

В комнате было светло, кормилицы приводили в порядок пеленки. Мальчик только что поел и лежал в колыбельке, размахивая ручками. Женщины присели:

- Ваша светлость…, - Элиза улыбнулась, склонившись над сыном. У него были ясные, серые глаза, из-под чепчика выбился белокурый локон. Женщина попросила: «Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы Виллем больше никогда меня не покидал».

Она взглянула в окно и увидела сокола, над холмами. Птица, развернув крылья, пропала из вида. Элиза, слушая лепет сына, перекрестилась.

Девушка сидела в пустой палате рудничной больницы, сжимая в руках траурные, гагатовые четки. Тело свекра и мужа подняли из шахты три дня назад. Виллем был ранен, но никто не говорил ей, как. Элиза была во дворе «Луизы», вместе с доктором Кардозо. Давид оставил ее на попечение врача компании. Он сам спустился вниз, как только оттуда сообщили, что Виллема и его отца нашли. Первым поднимали труп, завернутый в холст. Элиза посмотрела в другую сторону.

- Даже после смерти, - горько подумала женщина, - после смерти он творит зло. Бедный Виллем, Господи, что с ним…, - муж, оказавшись на поверхности, улыбнулся. Он лежал на выломанной стенке вагонетки. Давид распорядился: «Доктор ван Кампф, организуйте носилки, деревянные». Лицо Виллема было исцарапано и выпачкано угольной пылью. Элиза, опустившись на колени, взяв его за руку, тоже улыбнулась.

- Все закончилось, милый, - шепнула она, - больше ничего не будет, кроме счастья. Ты вернешься домой, увидишь малыша…, - она приникла щекой к щеке мужа и всхлипнула.

Доктор Кардозо пригласил на консультацию двух профессоров из Лувена. Они несколько раз осматривали Виллема. Перекрестившись, Элиза прошептала: «Господи, прошу тебя, исцели моего мужа. Не наказывай его».

Тело свекра лежало в закрытом, роскошном гробу, в церкви. Его должны были похоронить здесь, в Мон-Сен-Мартене.

- Надо привезти Маргариту из Намюра, - напомнила себе Элиза, - этот…, этого нет. Он ничего не скажет. Она должна быть здесь.

Элиза занималась погребением, отвечала на телеграммы с соболезнованиями, сидела с приехавшим из Брюсселя адвокатом свекра. По завещанию барона, все состояние отходило его сыну:

- А потом, - адвокат снял очки, - внуку, ваша светлость. Господин барон прислал нам распоряжение, когда у вас родился сын. Ваш муж пока жив. Надо, чтобы он подписал документ, о назначении вас опекуном над ребенком, в случае, если…, - юрист замялся.

- Мой муж будет жить, - холодно ответила Элиза. Проводив адвоката, она пошла в детскую. Элиза долго сидела, держа на руках младенца, глядя на яркий, ветреный закат, игравший над замком. Равнины отсюда видно не было. Элиза вспомнила дым над трубами шахт, над сталелитейным заводом, он работал в полную мощь. Она посчитала:

- Почти двадцать тысяч человек на компанию трудится. Нельзя закрывать дело, нельзя их увольнять, у них семьи…, Господи, только бы Виллем оправился, - Элиза покачала сына, - только бы ты с папой увиделся…

Они с Виллемом, после смерти Маргариты, решили не искать настоящего отца ребенка.

- Да и где его искать? - горько сказал юноша, - Маргарита ничего о нем не говорила…, Понятно, что они в Брюсселе встретились, а дальше…, - он махнул рукой. Мальчик спал, устроившись в руках у Элизы. Она вспомнила старую песню, что отцу напевала его бабушка.

- Жалко, - вздохнула Элиза, - я ее и не видела никогда. Папе было тяжело в Лондон ехать, а прабабушка пожилая была, к нам не добралась.

Марта умерла, когда Элизе еще не исполнилось десяти лет. Женщина до сих пор хранила ее письма, с четким, летящим, совсем не старческим почерком.

- Мой прадедушка был инвалид, - вспомнила Элиза, - его удар разбил, когда они короля из Франции пытались вывезти. Прабабушка Марта его на ноги поставила. В Париже, в трущобах. Ничего страшного, - велела себе Элиза, - я справлюсь.

- Без горя и несчастий, - шепнула она сыну и осторожно уложила его в колыбель.

Дверь скрипнула. Давид появился на пороге: «Пройдите, кузина Элиза». Она поднялась, маленькая, в глубоком трауре. Доктор Кардозо отвел от нее глаза. Белокурые волосы блестели в свете полуденного солнца. Она сняла черный капор. Вертя его в руках, женщина требовательно спросила: «Кузен Давид, что с Виллемом?»

Давид, несмотря на свой опыт, не знал, как это сказать, и поэтому сглотнул:

- Не здесь, кузина Элиза…, Если вы позволите, я потом, после того, как вы повидаетесь с мужем…, - он указал на пустой кабинет ван Капмфа: «Я вас подожду». Элиза кивнула и зачем-то достала из ридикюля молитвенник.

Он лежал, подпертый подушками. Его вымыли, на лице виднелись царапины. У мужа все еще не сошел летний загар. Элиза села рядом и прижалась щекой к его руке:

- Милый, слава Богу, слава Богу, ты жив! Дома все хорошо. Тебя скоро выпишут, и мы будем все вместе, как и хотели…, - она взглянула в серо-голубые глаза: «Что такое?»

- Я не верю, - гневно сказал Виллем, - я так Давиду и ответил. Я буду ходить, обязательно…, - он поморщился, как от боли и привлек Элизу к себе. От жены пахло ландышем и домашним теплом. Виллем вспомнил бесконечную сырость шахты, и тело отца, с разбитой головой, лежавшее рядом. Юноша аккуратно перепилил крепления, но замешкался. Камни, рухнувшие со свода, задели и его, Виллема. Он, сначала, потерял сознание от боли. Очнувшись, юноша попытался подвигать ногами. Виллем понял, что не чувствует их и твердо сказал себе: «Это переломы, как у Маргариты. Все будет хорошо». Руки действовали. Он, прислушавшись к звукам, что доносились в заваленную штольню, поднял камни. Виллем начал стучать.

- Конечно, будешь, - горячо ответила Элиза, - и скоро, милый. Я с тобой стану заниматься, дома. Ты выздоровеешь… - она ласково поцеловала его в щеку. Виллем уткнулся лицом в ее белокурые волосы. Она ушла, оставив мужу молитвенник и свои простые, деревянные четки. Элиза сказала:

- Ты молись святой Варваре, покровительнице шахтеров, и Лурдской Богоматери, милый. Она исцеляет страждущих людей, ты сам знаешь. Кюре к тебе придет, я его попрошу.

Элиза обещала вернуться вечером, с домашним обедом. Виллем улыбнулся: «Поцелуй за меня маленького. Скоро я его на руки возьму».

Доктор Кардозо стоял у открытого окна кабинета, куря папиросу. Сзади зашуршал шелк, он услышал нежный голос: «Расскажите мне все, кузен Давид. Ничего не скрывайте».

- У нее глаза другие, - понял Давид, - раньше они были доверчивые, детские, а теперь…, Это из-за Маргариты. Из-за ее мужа…, Бедная девочка, в двадцать два года остаться с таким мужем на руках…, И он…, - Давид вспомнил упрямый голос: «Сделайте мне операцию, такую, как вы делали моей сестре! Она ходила, с костылями, и я тоже буду!»

Он потушил окурок и начал говорить. Он сказал Элизе, что у Виллема сломан позвоночник, в пояснице. Давид сказал, что ее муж больше никогда не сможет ходить и будет, прикован к креслу, что ей придется ухаживать за ним, как за младенцем, что он больше никогда не сможет быть ей…, -Давид замялся. Элиза сглотнула:

- Мужем. Я понимаю, кузен Давид.

Она перекрестилась:

- Я просила у Бога…, Неважно, - Элиза опустила белокурую голову. В больнице было тихо. Компания, по случаю смерти барона, объявила трехдневный траур. Рабочие отдыхали.

Пахло гарью и хлорной известью, ветер носил по двору сухие, рыжие листья. Она не плакала, только опустила длинные, темные ресницы, положив руку на простой, золотой крестик.

- Я просила, чтобы Виллем больше никогда меня не покинул, - горько подумала Элиза, - и Господь прислушался ко мне. Иисус, Божья Матерь, сжальтесь над нами, грешниками…, - она помолчала:

- Спасибо вам, кузен Давид. Большое спасибо. Кто знал, что все так обернется, когда мы с вами в Остенде встретились…, - розовые губы задрожали, однако женщина справилась с собой:

- Вам надо к семье вернуться. Вы долго здесь были…, - она не закончила.

Давид шагнул к ней. Доктор Кардозо остановился, немного поодаль, глядя с высоты своего роста на белокурые волосы, на прикрытую черным, глухим воротником платья шею.

- Кузина Элиза…, - тихо сказал он, - я вам говорил. Я всегда буду рядом с вами, что бы ни случилось, потому что я…., Если вы мне позволите, конечно, - Давид посмотрел куда-то вдаль и вздрогнул. Маленькие, детские пальцы коснулись его руки. Этого ему было делать нельзя, однако доктор Кардозо не отнял ладони.

- Мне надо принести мужу обед, - Элиза все не двигалась, - надо потом перевезти его в замок…, -голос девушки угас.

- Какая у него рука крепкая, - поняла Элиза, - как у Виллема. Кузен Давид…, Давид, хирург, конечно. Господи, прости меня, это грех, грех. Виллем здесь, рядом…

- Я вам помогу, кузина Элиза, - просто сказал Давид: «Во всем, всегда, что бы вам ни понадобилось». Они стояли, держа друг друга за руки, глядя на яркое, синее небо осени. Элизе показалось, что она заметила высоко в небе, над терриконом, сокола. Птица пропала из виду и она подумала:

- Господи, прости меня, пожалуйста. Не сейчас, не здесь, но все равно, прости, потому что я знаю, что будет дальше.

Давид почувствовал, как стучит ее сердце. Он медленно, нежно, пожал ей пальцы: «Я с вами, кузина Элиза, до самой смерти моей».

Эпилог. Париж, декабрь 1867

Окна адвокатской конторы выходили прямо на Люксембургский сад. Пахло хорошим табаком, кофе, горел огонь в мраморном камине. Изысканно одетый мужчина, сидел, вытянув длинные ноги, просматривая записи юриста, затягиваясь египетской папиросой. Белокурые волосы были хорошо подстрижены, бороды он не носил. Месье Дешан осторожно покашлял:

- Доктор де Лу, на вашем месте я бы составил завещание. Ваше состояние растет. Доходы от сдачи квартиры удачно вложены в акции….

Макс, разумеется, приватно, велел конторе Дешана приобрести акции «К и К». Сделано это было через третьи руки. Партнер Дешана в Женеве оформил покупку на подставное лицо, человека, жившего в Лондоне. Он, за небольшой процент оказывал подобные услуги людям, не заинтересованным в разглашении своих имен. Кроме «К и К», у Макса были акции заводов фон Рабе, и, что ему казалось особенно забавным, «Угольной компании де ла Марков».

В Женеве он получил деньги за первую книгу и подписал контракт на вторую, о Фурье и других утопистах. Максу надо было отправиться после Ирландии в Америку. В Онейде, в штате Нью-Йорк, социалист Джон Нойс основал утопическую общину, а на Среднем Западе до сих пор сохранились поселения икарийцев, последователей француза Этьена Кабе, проповедовавшего создание нового, эгалитарного общества.

За обедом в дорогом ресторане издатель Макса усмехнулся:

- Нойс, говорят, сторонник так называемой свободной любви. Вы понимаете, доктор де Лу, читатели очень заинтересованы, как бы это сказать, в личном опыте…, - он повел ухоженной рукой с бриллиантовым перстнем.

- Разумеется, - согласился Макс, отпив «Вдовы Клико», - к следующей осени вы получите черновой вариант рукописи.

Макс собирался из Гавра отплыть в Ирландию, по документам безвременно погибшего Франсуа Вильнева. В Женеве он получил записку из Дублина. Его ждали в глухом углу западной Ирландии после Рождества. В лагере было больше сотни повстанцев, фениев. Макс предполагал до весны обучить их военной технике и взрывному делу, а потом, по американским бумагам, отправиться в Нью-Йорк. Он заручился рекомендательными письмами от Интернационала. Нойс, как утопист, был вне организации, но имя Маркса было достаточным для того, чтобы Макса приняли в Онейду.

- Свободная любовь, - хмыкнул он, просматривая расчеты адвоката, - а другой и не бывает.

На венчание он не успел. Развод пришел Юджинии осенью. Теперь она была баронессой де Лу, сходила к алтарю в церкви Сен-Сюльпис, и, как по секрету сказал Максу младший брат, они собирались завести второго ребенка.

- Пьеру четыре года, - улыбнулся Анри, - он просит брата, или сестру. В Лондоне детей много, им весело. Тетя Марта второго ребенка за два года родила. И кузина Бет, тоже. А Пьер у нас один.