Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

- Она как Мадонна, - Элиза покраснела, - нельзя даже думать о таком, конечно, она женщина…, Но все равно, как Мадонна.

Маргарита склонила голову, с аккуратно заплетенными, русыми косами, мальчик сопел. Элиза приняла его, ребенка надо было помыть и переодеть. Она шепнула, одними губами, так, чтобы не слышала золовка:

- Ты мой хороший, мой маленький…Ты уедешь, с мамочкой, но мы с тобой встретимся, обязательно…, - он зевнул. Элиза поцеловала белокурую голову. Он был тяжелый, и пах молоком. Укладывая Маргариту и сына спать, девушка пообещала себе: «У нас тоже такой будет, следующим летом».

- Мой маленький Волк, - тихо сказала Маргарита, - потерпи немного. Скоро ты папу увидишь, скоро я выздоровею…, - кузен Давид уверил ее, что через год костыли ей не потребуются, только трость. «Потом, - он развел руками, - посмотрим. Вы молоды, кузина. Может быть, и будете ходить сами».

- Буду, - твердо сказала себе девушка, закрывая глаза, слушая, как дышит ребенок рядом.

- Мне надо быть с Волком, идти за ним туда, куда он позовет…, Мне надо быть бойцом, и маленькому Волку тоже. Он таким и вырастет, - Маргарита поправила чепчик на сыне и глубоко, крепко заснула. Комната была темной. За окном плыла белесая, густая дымка. В маленькой спальне Элиза ворочалась лежа на узкой кровати, зажав в ладони четки. Она молилась в постели, и задремала с ними в руке.

Ей снился высокий, крепкий, белокурый мальчик, сидевший у нее на коленях. Ребенок ласково лепетал: «Мама!». Элиза видела, как он, водя пальцем по строкам, читает свои первые слоги, а потом все исчезло. Элиза погрузилась в бесконечную, сырую тьму, что-то шумело, грохотали камни. Она цеплялась пальцами за мокрые склоны скал. Элиза вдохнула запах крови. Не просыпаясь, девушка велела себе: «Это просто кошмар. Туман за окном, река шумит, вы здесь одни…, Все хорошо».

Виллем неслышно поднялся наверх и нажал на ручку спальни.

- Можно здесь встречаться с Элизой, - понял он, - потом…, Хотя нет, пока мальчик маленький, удобнее в замке, - половицы даже не заскрипели. Виллем обрадовался: «На совесть я дом возводил». Он еще на лестнице, натянул тонкие, кожаные перчатки. Барон долго размышлял, как обставить дело, не вызвав подозрений. В поселке болтался доктор Кардозо. Виллем вздохнул:

- А если он будет настаивать на вскрытии? Евреи всегда суют нос не в свое дело. Пусть вскрывает, -разозлился барон, - смерть произошла от падения, травм. Здесь обрыв в тридцать футов высотой, усеянный камнями.

Уходя из замка, Виллем заглянул в кладовые и взял оттуда кое-что. Он предполагал ударить дочь по голове, и только потом выбросить из окна.

Он видел упрямо сжатые губы сына, видел, как младший Виллем подозрительно отворачивается: «Они что-то придумали, - сказал себе барон, - я в этом уверен. Хотят отправить девчонку в Лондон, вместе с ребенком. Еще чего не хватало, такой позор. Даже если она в монастыре будет, - Виллем вспомнил ледяной голос невестки: «У ребенка есть мать»,- даже в монастыре…, Эти двое не успокоятся, пока ее оттуда не вытащат, пока не лишат меня наследника. Моего внука буду воспитывать я, а не какой-то там Питер Кроу, - Виллем раздул ноздри, - он не туземное отродье, а прямой потомок Арденнского Вепря».

В комнате пахло молоком. Виллем аккуратно прошел к окну и раздвинул шелковые гардины. Белесый туман окутывал склоны холмов, мост и реку внизу. С кровати раздались какие-то звуки. Виллем застыл. Это был младенец. Он наклонился над постелью. Дочь лежала на боку, русые косы разметались по холщовой наволочке. Мальчика устроили рядом. Он почмокал немного губами и успокоился. В полутьме Виллем видел маленький, упрямый подбородок и высокий лоб. Тикали часы на мраморном камине: «Три часа ночи. Никто ничего не видел, и не увидит».

Он достал из кармана маленький, тяжелый молоток. В него был залит свинец. Он одним точным, коротким движением ударил дочь в висок. Маргарита даже не пошевелилась. Младенец спал.

Барон легко поднял ее на руки, и понес к окну.

Элиза проснулась от холода. Камины они пока не зажигали. Днем погода стояла хорошая, пригревало солнце. Присев в кровати, девушка потянулась за шалью:

- Октябрь. Надо замок протопить, здесь суровые зимы бывают. В горах больше двух футов снега выпадает, дядя Виллем рассказывал…, - девушка поежилась. Она, внезапно, вскочила. Из комнаты золовки доносился отчаянный, детский плач.

Элиза, как была, босиком, в одной рубашке, побежала туда. Она огляделась на пороге. Постель была разобрана. Мальчик лежал посередине, в сбившихся пеленках, вертел головой и горько рыдал. Элиза, даже не думая, схватила его, пробормотав: «Сейчас переоденемся, милый». Девушка сунула младенца куда-то в шаль, поближе к груди. Оказавшись в тепле, дитя затихло. Элиза рывком распахнула дверь умывальной. Каморка была пуста. Она обернулась и прошептала: «Нет!»

Элиза только сейчас заметила, что окно, выходящее на скалы и реку, открыто. За ним, не было ничего, кроме густого, серого тумана. Элиза, подбежала к подоконнику. Высунувшись наружу, девушка крикнула: «Маргарита! Маргарита!». Грохотала горная, быстрая вода. Мальчик заворочался и обиженно заревел.

- Потерпи, - попросила Элиза, - потерпи, милый. Дядя Давид меня научил молоко разводить. Козье, совсем свежее. Мы найдем твою маму, она не могла далеко уйти…, - в передней, Элиза сунула ноги в туфли и выбежала во двор.

- Давид мне рассказывал, - туман был таким густым, что Элиза, вытянув руку, не видела даже кончики пальцев, - рассказывал, что у женщин бывает помешательство после родов. Но Маргарита хорошо себя чувствовала…, - Элиза медленно пошла в ту сторону, где шумела река. Услышав плач мальчика, она поняла:

- Нельзя. Я одна, с ребенком на руках. Я не найду Маргариту, ночью. Надо покормить и переодеть мальчика, иначе он заболеет. Виллем с Давидом приедет и все сделают. Маргарита, зачем ты так? -девушка, болезненно вздохнула. Под крики ребенка, она вернулась в дом.

Для детской внука барон де ла Марк выделил комнату в своем крыле, рядом со спальней. Комната была большой, светлой, ее наскоро затянули шелком. Виллем, довольно, сказал сыну и невестке: «Когда маленький начнет ходить, я сделаю ремонт. У него будет своя спальня, игровая…»

Пока здесь стояла колыбелька из беленого дуба с гербами, под кружевным пологом и были устроены постели для кормилиц. Из Брюсселя приехало пятеро, женщин, с рекомендациями от лучших врачей. Барон сам выбрал двух. Элиза пыталась возразить, говоря, что ребенку лучше будет поблизости от нее и мужа, но свекор поднял руку: «Это мой внук. Я хочу, чтобы он рос на моих глазах».

Ночью, Элиза, сидя на кухне, кое-как накормила мальчика разведенным молоком, из ложечки, слыша его плач. Она и сама, всхлипывала, обещая ему, что мама непременно вернется. К утру туман стал еще гуще. Она услышала на дороге, ведущей к дому, стук копыт. Доктор Кардозо хорошо держался в седле. Элиза с Виллемом удивились этому, но Давид улыбнулся: «Мой отец в Америке подростком жил, потом, в Батавии. Он и меня научил верховой езде, и Мирьям. Ей это пригодилось, на канале».

Он увидел Элизу. Девушка, с мальчиком на руках, стояла на крыльце. У нее было бледное, испуганное лицо, губы дрожали. Давид подумал: «Господи, обнять бы ее сейчас…, Маргарита заболела? Вчера все в порядке было, когда я уезжал…»

- Она пропала, - слабым голосом сказала Элиза, - окно в спальне было распахнуто…, Я боюсь, кузен Давид, боюсь…, Вдруг что-то случилось…, - Давид отвел ее на кухню, и заставил выпить горячего молока. Она сидела, опустив белокурую, неприкрытую голову. Доктор Кардозо, твердо велел: «Оставайтесь здесь и присматривайте за мальчиком, кузина. У женщин после родов бывают приступы временного помешательства. Я найду кузину Маргариту. Она не могла далеко уйти. Она даже костыли не взяла».

Давид, действительно, нашел ее почти сразу. Изломанное, окровавленное тело было зажато между скалами, почти у самой кромки реки. Он встал на колени. Туман начал рассеиваться, Давид увидел окно спальни, прямо над обрывом.

- Тридцать футов, - горько подумал доктор Кардозо, - никто бы не выжил. Господи, дай ей приют под сенью присутствия Твоего.

Он погладил русые, потемневшие от крови волосы и закрыл мертвые, серые глаза девушки.

Он боялся, что Элиза потеряет сознание, однако девушка только сглотнула, увидев Давида на крыльце, с телом на руках.

- Мальчик заснул, - тихо сказала Элиза, не отводя взгляда от трупа золовки, - кузен Давид…, - она взяла Маргариту за руку, - почему, почему…, Все было хорошо, она радовалась, что поедет в Лондон, с маленьким…, - она вытерла серые глаза. Девушка, отвернувшись, перекрестилась.

Доктор Кардозо настоял на том, чтобы сделать вскрытие, здесь, в охотничьем доме. Барон де ла Марк не возражал. Младший Виллем, у юноши были заплаканные, распухшие глаза, кивнул: «Конечно, кузен Давид…»

Барон запретил везти тело в рудничную больницу. Он не хотел огласки. Маргариту должны были похоронить в Намюре, на кладбище женского монастыря. Виллем пожевал сигару:

- Все будут считать, что она нашла приют, а потом…, - он повел рукой. Элиза знала, что свекор собирается внести большое пожертвование, в обитель, в память о Маргарите.

Вскрытие, как и предполагал Давид, показало, что Маргарита умерла от кровоизлияния в мозг. У девушки, после падения, был разбит затылок. Сидя с Виллемом на берегу реки, Давид вздохнул: «Такое бывает, кузен. Маргарита много перенесла, до родов. Человеческая душа, это очень тонкая материя, мы не можем предугадать…, - юноша, внезапно, расплакался:

- Кузен Давид, - Виллем вытер лицо платком, - я и не видел Маргариту, после Бомбея…, Она в монастыре была, а потом…, - он помолчал: «Только эти два месяца, и все. Я Грегори напишу, извещу его, - юноша вздохнул, - мы теперь с ним вдвоем остались».

- У вас замечательная жена, кузен Виллем, - заставил себя сказать Давид, - у вас теперь сын есть, и еще дети появятся…, - ему показалось, что серо-голубые глаза помрачнели. Виллем обвел глазами темные скалы, узкий, опасный мост над водой, золотые кроны деревьев:

- Вряд ли мы с Элизой сюда приезжать будем. Не хочется…, - он помолчал:

- Маленького Виллема мы вырастим. Он наш с Элизой сын, кузен Давид, - юноша достал из кармана холщовой, рабочей куртки, справку о том, что ребенок де ла Марков родился мертвым. Виллем разорвал ее и пустил клочки по ветру. Они сидели, глядя на то, как исчезают обрывки бумаги в белой пене реки.

- Мальчик, - ласково подумал Виллем, - наш сын. Господи, - попросил юноша, - дай нам стать достойными родителями для него.

Тело Маргариты, готовое к похоронам, осталось в охотничьем доме. После крещения ребенка Виллем собирался отвезти гроб в Намюр, в монастырь. Элиза вернулась в замок. Стали приходить поздравительные телеграммы. Бельгийский и голландский монархи прислали подарки наследнику баронского титула.

Доктор Кардозо все никак не мог уехать из Мон-Сен-Мартена. Он бесплатно принимал в рудничной больнице, вместе со своим коллегой, ван Кампфом, и каждый день приходил в замок. Элиза попросила его остаться до крещения мальчика. Она беспокоилась, что сын откажется от кормилиц. Маленький Виллем жадно ел, крепко спал и был здоровым ребенком. Однако Элиза все равно волновалась. Давид сидел вместе с ней у колыбели, подробно рассказывая об уходе за младенцами. Он отправил телеграмму о смерти Маргариты в Амстердам, Рахили, и попросил ее известить семью. Элиза только, неловко, сказала:

- Кузен Давид, для маленького лучше, если он будет считать, что…, - девушка покраснела.

Они стояли в детской, Элиза держала сына на руках. Мальчик был в роскошном, наряде брюссельского кружева. Внизу, в поселке, звонили колокола церкви. Барон, крестный отец внука, дал в этот день всем работникам компании выходной. Элизу и Виллема во дворе замка ждала открытая, запряженная белыми лошадьми коляска. Девушка была в платье цвета голубиного крыла, в шелковом капоре. Давид, ласково глядя на спящего мальчика, ответил:

- Это ваш сын, кузина Элиза. Вот и все, а остальное…, - доктор Кардозо помолчал, - я вам говорил, я всегда буду рядом. Что бы ни случилось, кузина Элиза, - он вдохнул запах ландыша и услышал ее шепот:

- И я, кузен Давид, я тоже…, - она вышла, шурша кринолином. Давид так и остался посреди комнаты, повторяя себе: «Я тоже, я тоже…»

- Я тоже, - прошептала Элиза, склонившись над колыбелькой сына. Его крестили Виллемом. Когда они вернулись в замок, барон, довольно сказал:

- Следующей осенью, когда малыш на ноги встанет, я устрою торжественный обед, и охоту.

Элиза сидела, опустив глаза к тарелке, чувствуя, что муж держит ее за руку. Девушка вспомнила, как, вернувшись со смены, узнав о смерти сестры, Виллем плакал: «Элиза, милая, как же, так? Двадцать лет, ей всего двадцать лет было…»

Элиза прожевала рыбу и спокойно сказала:

- Очень хорошо, дядя Виллем. А до этого времени мы все наденем траур. Я понимаю, вы делаете вид, что Маргарита умерла в Намюре. Но скорби по ней это не отменяет, - она подняла глаза и увидела мимолетную улыбку на красивом, обрюзгшем лице свекра:

- Ради Бога, дорогая невестка, - радушно сказал Виллем, - я и сам облачусь в черный костюм. Все же моя единственная дочь…, - он глубоко вздохнул и перекрестился.

Кормилицы обедали вместе со слугами, Элиза со свекром уже поели. Муж утром повез гроб в Намюр, в сопровождении Давида. Доктор Кардозо должен был предоставить, заключение о смерти Маргариты в местный полицейский участок, для организации похорон.

- А потом он уедет…, - одними губами сказала Элиза, глядя на спокойное личико ребенка. Горел огонь в мраморном камине. В детской пахло молоком и тальком, за окном виднелся темный, вечерний лес.

- Кто уедет? - услышала она шепот сзади: «А, милая невестка?»

Элиза обернулась. Он стоял, сцепив руки за спиной, в бархатном пиджаке, и пахло от него сандалом. Поредевшие волосы были зачесаны назад, прикрывая лысину. Элиза только сейчас заметила, что у свекра покраснели белки серых глаз.

- Какой он огромный, как бык, - отчего-то подумала девушка, - он меня на две головы выше.

- Никто, - Элиза сжала губы, - я просто…

- Зайди ко мне, - приказал свекор, кивнув на открытую дверь спальни, - я хочу с тобой поговорить кое о чем.

- Но маленький…, - запротестовала Элиза. Барон, взяв ее железными пальцами за руку, подтолкнул в сторону своей комнаты: «Кормилицы сейчас вернутся, не волнуйся». Он закрыл за девушкой тяжелую дверь и наложил на нее засов.

Бархатная занавеска, разделявшая кабинку для исповеди, заколыхалась. Священник вдохнул запах ландыша и мягко сказал: «Славьте Бога, ибо Он благ».

- Ибо вовеки милость его, - донесся до него голос женщины, заскрипела скамья. Священник подумал:

- Какие у нее грехи? Верующая женщина, жена, молодая мать…, Свекра она не любит, но здесь его светлость барона, - он усмехнулся, - мало, кто любит.

Элиза стояла на ступенях церкви, кутаясь в накидку. Все еще было солнечно, но дул резкий, пронзительный ветер. Дым, висевший над шахтами, несло куда-то вдаль, на север.

- Давид через два дня уезжает…, - с тоской подумала она, - домой. Туда, на север…, Если бы я могла сказать кому-нибудь…, Не Виллему, - она почувствовала, как слезы наворачиваются ей на глаза, -Давиду, или на исповеди…, Но я не могу, не могу…, - Элиза прошла мимо рудничной больницы:

- Он там, на приеме. Нельзя…, - она взглянула на крыльцо школы и пообещала себе:

- В следующем году, когда малыш подрастет, вернешься сюда…, В следующем году…, - она достала из ридикюля платок и вытерла глаза:

- Это испытание твоей веры. Ты мать, ты должна спасти малыша. Он круглый сирота, у него нет никого, кроме тебя. Это все ради него…, - Элиза закусила губу.

Свекор сказал, что отдаст ребенка в приют, если она, Элиза, не будет делать того, что ей велено.

- Но это ваш внук, - попыталась возразить Элиза и схватилась за щеку. Барон хлестнул ее по лицу: «Молчи и слушай меня». Ее никогда не били. Покойный Жан и не мог подумать о том, чтобы ударить дочь. В монастыре девочек наказывали, оставляя их переписывать Библию, или запрещая передачи от родных. Когда свекор швырнул ее на персидский ковер в спальне, Элиза сжалась в комочек и задрожала. Из-за двери были слышны голоса кормилиц. Маленький проснулся и захныкал:

- Нельзя кричать, - велела себе Элиза, - нельзя звать на помощь. Он может навредить маленькому, ударить его…, Господи, нет! - замерла Элиза, вспомнив белокурую голову ребенка. Мальчик, сыто посапывая, засыпал у нее на руках: «Господи, только не это….».

Свекор наклонился над ней. От барона пахло сандалом и вином, что он пил за обедом. Он посмотрел в заплаканное лицо невестки. В свете газового рожка ее волосы казались золотистыми, большие, серые глаза взглянули на него:

- Дядя Виллем…, прошептала Элиза, - пожалуйста, не трогайте маленького…, Я сделаю все, все что угодно…, - она уткнулась лицом в ковер. Виллем шепнул в нежное ухо: «Если мой сын что-нибудь узнает, ты станешь вдовой, это я тебе обещаю». Он увидел, как оцепенела спина в темном шелке. Невестка начала появляться в трауре. Она только мелко закивала. «Вот и хорошо, - подытожил Виллем, - я тебя сегодня навещу».

Элиза медленно поднималась по дороге к замку. Серые стены уходили в яркое, синее небо. Она, обернувшись, посмотрела на черепичные крыши поселка:

- Это все ради них. Ради мальчика, ради Виллема…, Он ни перед чем не остановится…, - маленькие, детские пальцы задрожали.

Свекор приходил к ней, когда муж был на ночной смене.

- Это не со мной, - говорила себе Элиза, покорно делая все, что он ей приказывал, - потом…, потом я забуду обо всем этом. Он умрет, от удара. Он много пьет, курит, переедает…, Он умрет, и мы все будем свободны.

В первую ночь ей было больно, так больно, что муж потом, заметив ее побледневшее лицо, неловкие движения, озабоченно, спросил: «Что случилось, милая?». Элиза отмахнулась:

- Продуло. Сейчас сильные ветра. Надо следить за мальчиком, чтобы он не простудился.

Она ощутила, как муж пожимает ей руку и едва заставила себя не разрыдаться, не признаться ему во всем прямо в малой столовой, за куропатками, что настреляли егеря свекра, за бургундским вином. Она искоса взглянула на барона. Свекор улыбался. Тогда, у себя в спальне, свекор пригрозил Элизе, что расскажет сыну о бесплодии. «Он ездил в Лувен, - поняла Элиза, - следил за мной…». Она ответила, что Виллем все знает. «И тогда, - мрачно подумала Элиза, - тогда он меня ударил, а потом…»

Она переоделась у себя в гардеробной и спустилась вниз, в комнаты сына. Она ненавидела, когда барон брал малыша на руки. Элизе хотелось вырвать ребенка и закричать:

- Не смей! Не смей касаться его, грязный развратник, шантажист, человек, который угрожает убить собственного сына, чтобы…

Она замерла у двери детской:

- Он может. Может сделать так, что Виллем погибнет. Это шахта, там бывают несчастные случаи. А если и Маргарита…, Однако, она покончила с собой. В ту ночь, никого, кроме нас двоих, в доме не было…, - Элиза велела себе не думать об этом. Она открыла дверь, услышав детский лепет.

Свекор сидел в большом кресле, держа на коленях ребенка.

- Тяжелый, - одобрительно сказал Виллем, окинув Элизу оценивающим взглядом, - он хорошо ест. И высокий будет, в меня…, - он поцеловал укрытую кружевным чепчиком голову младенца. Элиза, до боли, сжала пальцы: «Давайте его мне, дядя Виллем. Накрывают на стол».

Свекор поднялся:

- Поужинаем вместе. Твой муж сегодня в ночь работает. Проведем тихий, семейный вечер…, - Элиза увидела, как барон ей подмигивает. Девушка едва справилась с тошнотой.

Виллем шел в столовую, думая, что он понимает мальчишку. Невестка оказалась неумелой. Он предполагал, что сын женился девственником, и мало что знает, даже после года брака. Однако это было неважно. Барон обучил невестку кое-чему, но главным было другое. Она была вся мягкая, нежная, покорная, она молчала, как это и было положено женщине. Когда Виллем уходил, он видел, что невестка, одевшись, взяв в руки четки, опускается на колени. «Монашка, - усмехался барон, - их у меня еще не было. Все равно, - он оглядел накрытый к ужину стол, - все равно, в ней что-то есть. Хотя все ее упрямство, это игра. Хватило пары пощечин, чтобы она поняла, кто здесь хозяин. Я хозяин, - он расставил ноги и взглянул на хрусталь и серебро: «Она никогда не признается мальчишке. Я ей сказал, что жизнь мужа и ребенка, у нее в руках. Да и не поверит ей Виллем».

За ужином муж и свекор говорили, что добыча угля на «Луизе» вернулась к обычным объемам. Доктор Кардозо через три дня уезжал. Свекор, на Рождество, собирался устроить торжественный обед. Элиза ковыряла мясо, не в силах поднять глаза, и посмотреть на торжествующее, довольное лицо свекра.

Она проводила мужа в переднюю и перекрестила его:

- Будь осторожней, пожалуйста.

Виллем обнял ее: «Я тебя люблю, милая…, Я говорил с Давидом. Он летом семью в Остенде везет. Маленькому тоже надо побыть на море. Я возьму отпуск, поедем все вместе, хорошо?»

Элиза кивнула, потянувшись, поцеловав его в щеку. Муж был в рабочей куртке и штанах. Она вдохнула запах угля. «Я тебя люблю, - ласково повторил Виллем, - ложись сегодня спать пораньше. У тебя усталое лицо». Элиза проследила, как муж идет через двор замка в конюшни. Она села на каменный подоконник, вспомнив темные глаза Давида и его голос: «Я всегда буду рядом с вами, всегда…»

- Знал бы он, - горько подумала Элиза, - знал бы, что я…, Господи, - она перекрестилась, - я не могу закончить свою жизнь, как Маргарита. Это грех, страшный грех, и у меня муж, сын…, Я им нужна, - она еще посидела немного, успокаиваясь, и пошла в детскую. Элиза долго качала Виллема, слушая его младенческое дыхание, напевая песню о снах, падающих с дерева.

У нее в спальне горел камин, пахло ландышем. Элиза, расчесав волосы, заплетя косы, увидела, как поворачивается бронзовая ручка двери. Он стоял на пороге, с бутылкой вина. Барон коротко усмехнулся: «Я пришел». Элиза посмотрела в окно. Тонкая, бледная луна вставала над лесистыми холмами. Снизу, с равнины, доносились звуки колокола. Закончилась вторая смена. Под землю шли инженеры, штейгеры и дежурная бригада шахтеров. Ночью, чтобы не замедлять добычи угля, ремонтировались подъемники и вентиляторы, прокладывались новые штольни и менялись крепления.

Он подошел ближе, отхлебнув вина из горлышка. Элиза, почувствовав его руку на своей груди, попросила: «Господи, сделай что-нибудь. Ты ведь можешь».

В эту ночь на «Луизе» закончили работы рано. Им надо было ставить новые крепления в разрушенной взрывом, и восстановленной штольне. Главный инженер развернул при свете лампы Дэви чертежи. Он покачал головой:

- Дерево пока не вылежалось. Перенесем это на следующую неделю. Идите, месье де ла Марк, - он шутливо подтолкнул Виллема в плечо, - вы у нас молодой отец. Не высыпаетесь, должно быть.