Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

- А как же..., - рав Горовиц кивнул на Аталию. Девушка стояла, держа на руках спящего сына. Она была в простом, темном платье и таком же капоре. Бет, с утра, выбрала шелковый туалет цвета темного граната, с рубиновым браслетом. Женщина прикоснулась к шее пробкой от флакона с ароматической эссенцией:

- Я чуть ли не самый высокооплачиваемый журналист Америки, Джошуа. Комендант будет сражен, наповал, - Бет наклонила голову. Муж обнял ее: «Да и кто бы ни был сражен?»

На шляпе Бет трепетали под легким ветром пышные перья. Она оглянулась на закрытые ворота: «Аталия, мой секретарь. Она ведет мои записи».

- С ребенком, - Бет увидела в серо-синих глазах мужа смех и вздернула подбородок: «С ребенком. Пусть только кто-то посмеет мне сказать, что это не принято».

Никто, разумеется, не посмел.

Бет и Аталия сидели в кабинете у начальника тюрьмы. Офицер не сводил глаз с Бет, а потом откашлялся:

- Если бы я знал, мисс Фримен, что вы приедете, я бы непременно принес ваши книги, - он зачем-то оправил мундир, - взял бы автограф. Вы не побоялись поехать в пустыню, - восхищенно сказал комендант, - навещали кочевников, магометан..., Вы были в этом древнем городе, - он пощелкал пальцами.

- В Петре, - помогла ему Бет, - мы провели на развалинах несколько дней. Как сказал поэт, - она улыбнулась, - город, сотканный из розового света, всего лишь немного младше самого времени.

- Хоть бы она рот закрыла, - смешливо подумала Бет, глядя на Аталию. Вслух, она сказала:

- Это мой секретарь. Ребенок нам не помешает, - Бет скосила глаза на свой живот, - я всегда придерживалась того мнения, что материнство можно и нужно совмещать с работой на благо общества. Так же считает и миссис Стэнтон, наша известная суффражистка, - Бет подняла бровь, - а у нее семеро детей.

Настала очередь коменданта открыть рот. Бет уверенно поднялась, зашуршал кринолин. Она посмотрела на свои золотые, привешенные к браслету часики:

- Разговор займет немного времени, майор. Мне надо услышать самого мистера Вильямсона. Разобраться, если пользоваться новым словом, в психологических причинах его поступка.

От нее пахло ванилью, сладко, завораживающе. Комендант очнулся:

- Конечно, конечно, мисс Фримен. Его приведут в отдельную комнату. Вам, и вашему секретарю, никто не помешает, - он нажал на кнопку электрического звонка и велел охраннику: «Проводите дам. Может быть, - робко поинтересовался комендант, - обед, мисс Фримен..., После того, как вы с ним поговорите. Моя личная терраса выходит прямо на залив».

В крепости пахло морем. Форт стоял на мысе. С трех сторон плескалась прозрачная вода Атлантического океана. Они вышли на усаженный зеленой, сочной травой двор. Бет вздохнула: «Спасибо за приглашение, однако, нам надо вернуться в Балтимор. У меня встреча в редакции местной газеты».

Всю дорогу сюда она заставляла себя не вспоминать Вильямсона, таким, как она видела его в первый раз, в имении покойного Мэтью, под Саванной.

- Он просто отец Аталии, - приказала себе Бет, - он, скорее всего, забыл тебя. Столько лет прошло.

Бет сидела в отделении вагона первого класса, рядом с мужем, смотря на ровные поля Мэриленда. Она думала, что на юге могли остаться гости имения. Бет помнила их лица, каждого человека, и до сих пор могла бы отыскать их в толпе.

- Ерунда, - разозлилась Бет, - я теперь еврейка, откуда бы мне их встретить? Все будет хорошо.

Дверь была полуоткрыта, их оставили одних. Бет, тихо, сказала Аталии:

- Я предупрежу твоего отца. Ты мне говорила, что в прошлый раз..., - голубые глаза наполнились слезами. Аталия мелко закивала:

- Папа..., папа крикнул мне, чтобы я уходила, вместе с Дэниелом...

Она стояла, укачивая мальчика, маленькая, хрупкая, как цветок. Бет вытерла ее влажную щеку:

- В этот раз все будет по-другому, обещаю. Посылай мне передачи, в Чарльстон. Я позабочусь о том, чтобы они дошли до твоего отца. Шарф ему свяжи. Здесь зимой сыро, - Бет выпрямила спину и шагнула в комнату.

Наручники с него не сняли. Бет поняла: «Он очень постарел. Год он в одиночной камере. Он поседел». Вильямсон был в сером, тюремном костюме, в рубахе и штанах. Он поднял голову. Бет заставила себя не вздрагивать: «Он меня узнал».

Чутье ее никогда не подводило. Поступив практикантом на лето в New York Post, девчонкой девятнадцати лет, она успела застать опытных репортеров. Старикам шел седьмой десяток, они помнили мистера Констана.

- Она, дорогая моя, - журналист затянулся папироской, - знала, о чем писать. Она чувствовала публику, - старик повел рукой, - как никто другой. Знала, что люди хотят прочитать, знала, что им будет интересно..., Другого такого журналиста в Америке не будет, - он усмехнулся и оглядел Бет с ног до головы:

- У тебя тоже глаз такой, как у мистера Констана. Может быть, - репортер помолчал, - что-то из тебя и выйдет. Бери блокнот, иди на улицу, - распорядился он, указав в сторону шумного Бродвея, - и принеси мне историю. Люди, читая ее, должны плакать, смеяться, рвать газету и писать на нас жалобы в Конгресс.

- Узнал, - повторила Бет и незаметно сглотнула:

- Мистер Вильямсон, я привезла сюда вашу дочь и внука..., - лицо Вильямсона дернулось. Бет сжала зубы: «Внука. У вас есть полчаса на встречу. Аталия вам напишет, через меня, и будет посылать передачи, - она заметила, как заблестели его глаза и добавила: «Меня зовут Элизабет Фримен. Если вы читаете..., читали газеты, вы, может быть, обо мне знаете».

Он молчал, не глядя на нее, а потом, глухо, сказал:

- Это были вы, в Саванне..., Мисс Фримен, я..., - Бет подняла руку:

- Не надо, мистер Вильямсон. Это была я.

Она исчезла за дверью.

Аталия стояла в кирпичном, темном коридоре. Бет заставила себя ровным, спокойным голосом проговорить: «Он тебя ждет». Девушка зашла к отцу. Бет положила руку на свой живот. Ребенок, недовольно ворочался: «Прости меня, так было надо. Но больше этого не случится».

Она услышала всхлип из-за двери: «Папа!», услышала тихий голос Вильямсона: «Доченька, милая моя...». Бет, быстрым шагом, пошла к воротам, сказав охранникам, что ее секретарь записывает интервью. Джошуа ждал у ландо.

Она увидела озабоченные, серо-синие глаза мужа. Бет взяла его за руку.

- Просто обними меня, - попросила Бет, - обними, любовь моя.

Он так и сделал. Бет, вдыхая знакомый запах чернил, слыша, как успокаивается ребенок, положила голову на плечо Джошуа.

Аталия сидела рядом с отцом, на простом, деревянном табурете, заставляя себя не плакать. Мальчик просыпался.

- Я не могла...,- тихо сказала она, - не могла, папа. Он..., полковник, обещал, что если я за него выйду замуж, ты будешь жить. И ты живешь..., - Вильямсон посмотрел на свою левую руку. Два ногтя выросли заново, но были искривленными. Он велел себе:

- Не говори ничего девочке. Ей и без того трудно. Не надо, чтобы она это знала, - он вздохнул: «Доченька..., Я виноват перед тобой, этого не искупить, никогда..., - у нее было похудевшее, усталое лицо, но Аталия улыбалась:

- Не говори так, папа, - она наклонилась и прижалась губами к его руке, - не надо. Побудь со мной, -она покачала мальчика, - со мной, и со своим внуком. Видишь, - нежно сказала Аталия сыну, - это твой дедушка, Авраам.

Вильямсон заплакал, дочь вытерла слезы с его лица. Мальчик недоуменно смотрел на деда, туманными, еще сонными глазами. Аталия ахнула. Сын вдруг улыбнулся, мимолетно, едва уловимо.

- Это в первый раз, - Аталия шмыгнула носом, - в первый раз он улыбается, папа..., Он сейчас есть захочет, - Аталия покраснела и отвернулась. Девушка расстегнула пуговицы на платье, накрываясь шалью. Она кормила. Вильямсон, опустив руки в кандалах, смотрел через плечо дочери, любуясь милым личиком внука: «Пусть будет счастлив, пожалуйста».

Чарльстон

Ребекка Бельмонте, урожденная Толедано, присела к венецианскому зеркалу. Томно прикрыв веки, девушка покрутила бриллиантовый браслет на тонком запястье. Волосы прикрывал черный, шелковый берет. Ребекка носила траур по отцу, умершему месяц назад. За окном, распахнутым в сад особняка, шелестели листья магнолий. Стояла влажная, удушающая, летняя жара. Солнце клонилось к закату. С океана тянуло влажным, соленым ветерком.

После войны муж Ребекки, отлично заработавший на продаже плантаций саквояжникам, перестроил особняк. Когда мистер Толедано скончался от удара, Дэвид Бельмонте, в кругу друзей, за сигарой и виски, заметил:

- Очень вовремя. Старого мошенника северяне собирались посадить в тюрьму. Пришлось бы его, потом содержать, ухаживать за ним..., - Бельмонте улыбался тонкими губами.

Сам он вышел сухим из воды. Во время осады Чарльстона, Бельмонте, майор конфедератов, заболел тифом, как и многие из спешно отступавших войск. Взятие города застало его в госпитале. Он, подписывая обязательство не поднимать оружия против северян, только упомянул, что служил в пехотном полку.

Бельмонте действительно служил в регулярной армии, несколько месяцев. Он приехал в Чарльстон из столицы Конфедерации, Ричмонда.

Первые три года войны он занимался совсем другим. Бельмонте был в партизанском отряде Уильяма Квантрелла, вместе с Джесси Джеймсом, «Кровавым» Биллом Андерсоном, и другими отчаянными конфедератами, совершавшими рейды в тыл северян. В Лоуренсе, в штате Канзас, они вырезали двести человек гражданских. Бельмонте и его товарищи снимали скальпы с раненых солдат северян. Майор знал, что, попадись он в руки военной разведки юнионистов, его бы не пощадили.

У Квантрелла, они пользовались кличками. Бельмонте стал «Гремучей Змеей». Его так назвали, потому, что он любил душить умирающих людей. В отряде никто на такое не обращал внимания. Арчи Клемент, лейтенант у «Кровавого» Билла, предпочитал разрубать живых пленников на части.

За год до конца войны, Бельмонте понял, что дело Юга проиграно. Он, было, хотел найти своего старого приятеля, Мэтью Вулфа. Они были знакомы по некоторым деликатным делам. Однако в Ричмонде никто не знал, куда делся Мэтью, или, понял Бельмонте, ему предпочитали этого не говорить.

В родной Сент-Луис он возвращаться не хотел. В городе делать было нечего. Отец Бельмонте умер за несколько лет до войны, завещав ему мелочную лавку. Исаак Бельмонте приехал в Америку через порт Галвестон, в Техасе, покинув родное Кюрасао, где его семья прожила двести лет. «Американская мечта, - хмыкнул Бельмонте, продавая задешево маленький, деревянный домик, - не у всех она сбывается». Самого Дэвида, правда, отправили в университет. Он едва успел получить диплом юриста, как началась война.

В Ричмонде, отчаявшись отыскать Мэтью, Бельмонте вспомнил бедную синагогу в Сент-Луисе, немецких эмигрантов, говоривших по-английски с тяжелым акцентом, и свою захудалую бар-мицву. В Миссури еще не было свитка Торы. Маленький Дэвид читал главу из книги. Отец стоял рядом и утирал слезящиеся глаза. Мать сидела за старой, бархатной занавеской. Пахло пылью и сладким, изюмным вином.

- Пусть там все хоть под землю провалится, - сочно пожелал Бельмонте, стоя с одним саквояжем на перроне вокзала в Ричмонде, ожидая поезда на юг.

Самые богатые евреи Конфедерации жили в Чарльстоне и Саванне. Туда Бельмонте и намеревался податься. За душой у него ничего не было, но Дэвиду еще не исполнилось тридцати. Он собирался найти обеспеченную невесту. Так оно и случилось.

Стоило ему появиться, в новой форме пехотного майора, в чарльстонской синагоге, как отцы незамужних дочерей стали наперебой приглашать его на семейные обеды. Через два месяца Бельмонте был помолвлен с единственной дочерью главы снабжения армии конфедератов, мисс Ребеккой Толедано. Они успели поставить хупу до того, как генерал Борегар капитулировал перед северянами.

Выйдя из госпиталя, Бельмонте осмотрелся и жестко сказал тестю:

- Не лезьте ни в какие махинации. Вы на подозрении у северян. Вы крупный военный чин, в прошлом. Почти генерал, - хищно улыбнулся Бельмонте: «Живите тихо. Ходите в синагогу, руководите общиной. Оставьте все..., - Дэвид повел рукой, - комбинации мне. Я все-таки юрист, хоть и не практиковал, из-за войны».

После убийства Линкольна Дэвид боялся, что тесть окажется, в этом замешан. В газетах писали о пожизненном заключении героя мексиканской войны, полковника Вильямсона, и расстреле, по приговору трибунала, капитана войск конфедератов Мэтью Вулфа. Старик Толедано клялся, что ни о чем не знал, и ничего не подозревал.

- Ладно, - вздохнул Дэвид, - я вам верю, дорогой тесть.

Он, на деньги Толедано, основал юридическую практику. Саквояжники приезжали на юг толпами. У них в карманах звенело золото, земля стоила дешево. Бельмонте знал, что ему доверяют. На дверях конторы висела мезуза, он держал в кабинете ханукию и ходил в кипе. Северяне предпочитали иметь дело с евреями. Среди них было много аболиционистов. Бельмонте никогда не забывал, в разговоре, ввернуть, что еще до войны выступал за отмену рабства. Об убитых им неграх он, разумеется, не упоминал.

Он возил саквояжников по разоренным плантациям, оформлял сделки, и относил деньги в банк. Некоторые гости с юга, правда, домой не возвращались. Бельмонте нашел своего давнего друга по партизанскому отряду, Джессе Джеймса. Джессе, после войны занялся грабежами. Джеймс порекомендовал ему надежных людей из ветеранов войны, живших в Северной Каролине. Золото, оставшееся после убийств, Бельмонте делил между собой и главарями банд.

После смерти тестя его единогласно избрали главой общины. Поднимаясь на биму, оглядывая беломраморную синагогу, он, удовлетворенно, улыбался. Когда он вошел в Ричмонде в вагон третьего класса, он представлял себе будущее именно так.

Жена, в черном, траурном шелке, с гагатовыми ожерельями, сидела на их семейном месте. Женщины в Чарльстоне давно спустились вниз. Бельмонте выступал за новые веяния.

Ребекка прислушалась. Муж, как всегда, незаметно вошел в комнату. Наклонившись, Бельмонте поцеловал ее белую шею.

- Рав Горовиц приехал, - смешливо сказал Дэвид, - на Шабате увидишь своего бывшего жениха. Я, правда, с ним еще не говорил. Они вчера поздно вечером явились. Живут в пансионе мистера Фридлендера. Он их и встречал, на вокзале.

Ребекка поднялась и закинула руки ему на шею. Муж был выше ее на голову. Даже в штатском, летнем, ирландского льна костюме, у него осталась военная выправка. Ребекка увидела его, осенью, в синагоге, после отъезда рава Горовица. Дэвид носил темно-голубой мундир майора конфедератов. Девушка пообещала себе: «Этот человек будет моим мужем, и никак иначе». У него были мягкие, немного вьющиеся темные волосы, и красивые, карие глаза. Покойный отец осторожно сказал Ребекке:

- Майор Бельмонте говорил со мной, милая…, Однако он с запада, из Сент-Луиса, из небогатой семьи..., - девушка надула губы:

- Папа, оставь. Он южанин, еврей, джентльмен..., И он мне нравится, - краснея, прибавила Ребекка. Отец рассмеялся: «Человек он достойный. Семья старая, с Кариб. Он образованный, университет закончил. Хорошо, милая».

- Он не был моим женихом, - капризно отозвалась Ребекка, - я ему отказала, этому коротышке, хоть у него и денег много. Я хотела выйти замуж по любви, Дэвид, - в окне было сумрачно, мерцали звезды. Бельмонте шепнул ей: «И вышла. Я, милая, этому очень рад».

- А что там за жена? - поинтересовалась Ребекка и ответила сама себе: «Наверняка тоже коротышка, и уродливая к тому же. Все северянки уродливые».

- Говорят, - муж усмехнулся, - он ее со Святой Земли привез. Посмотрим, каковы тамошние евреи.

Бельмонте, как и его покойный тесть, аккуратно посылал деньги в Иерусалим. Это была заповедь, а Дэвид старался их соблюдать.

- Однако, - разводил он руками, - многие правила устарели. Например, те, что касаются пищи. Нам не надо отделяться от американцев. Мы должны обедать с ними за одним столом.

- Она, наверное, тоже креветок не ест, - сморщила нос Ребекка, - рав Горовиц от них отказался.

- Что не мешает нам, - Бельмонте поднес ее руку к губам, - отлично поужинать, именно креветками, и французским вином. Послезавтра ты ее увидишь, эту Элишеву-Сару, в синагоге. Мы рава Джошуа будем общине представлять.

После ужина жена играла ему на фортепьяно. Бельмонте, поцеловал ее: «Мне надо поработать милая, в кабинете. Но я тебя разбужу, обещаю».

- Буду ждать, - лукаво взглянула на него Ребекка.

Бельмонте запер дверь. Присев к большому, дубовому столу покойного тестя, он закурил виргинскую папиросу. За окном была ночь, жаркая, южная, пронизанная светом крупных звезд. Звенели цикады. Он снял ключ с золотой цепочки для часов и открыл вделанный в стену сейф. Бельмонте разложил перед собой покрытые рядами цифр бумаги. Внизу каждого листа стояли три буквы «К». Он углубился в работу.

На кладбище было тихо, за кованой оградой поднимались вверх зеленые, пышные магнолии. Утро выдалось жаркое. Бет, невольно, вздохнула:

- Бедное дитя, в самый разгар лета родится. Мы с Джошуа привыкли, на Святой Земле еще теплее, а вот мальчик или девочка..., - перед отъездом из столицы она сходила к врачу. Доктор уверил ее:

- Все в порядке, миссис Горовиц. Осталось две-три недели, не больше. Ребенок некрупный, лежит правильно, - он написал адрес на бумаге:

- Это мой коллега, в Чарльстоне, доктор Маккарти. Он вам поможет. Мы вместе учились.

- Здесь больше могил появилось, - Бет наклонилась и провела рукой по горячему граниту: «Конечно, два года прошло». Старший брат Сальвадора умер после войны, но за могилой ухаживали старики из похоронного общества. Мистер Фридлендер, вдовец, хозяин пансиона, встречал их на вокзале. Он пожал плечами:

- Это заповедь, рав Горовиц. Впрочем, - Фридлендер почесал в седой бороде, - мы с вами вместе бедного Александра хоронили, помните? Едва за сорок ему было. Так жаль, так жаль..., - старик вздохнул.

Им надо было найти дом, но рав Горовиц сказал:

- Давай родов дождемся, а потом займемся недвижимостью. Просто отдыхай, - он поцеловал Бет, - не ходи далеко одна, пожалуйста. Только в синагогу, - он улыбнулся, - здесь рукой подать.

Пансион Фридлендера стоял за две улицы от беломраморного, с колоннами здания.

- Сегодня Шабат, - вспомнила Бет, - наконец-то, общину увижу. Джошуа будут представлять и меня тоже.

Она вчера привела в порядок одежду мужа. Джошуа пошел встречаться с советом общины и проводить первый урок по Талмуду.

- Толедано умер, - сказал он, сидя за завтраком, - теперь в председателях зять его, некий Бельмонте, из Сент-Луиса. У него своя юридическая практика, очень успешная. Здесь, на юге, - Джошуа налил ей кофе с молоком, - сейчас много денег. Оборотистые люди, как этот Бельмонте, хорошо зарабатывают.

В первый день по приезду Бет пошла в самый большой писчебумажный магазин и скупила все южные газеты. Она огляделась и поняла, что ее книг здесь не продавали.

Бет расплатилась:

- Конечно, я родилась цветной, и этого никогда не скрывала. На юге никто не будет торговать книгами цветных. Такой магазин сразу прогорит. Если его не сожгут, - мрачно добавила Бет, сидя над газетами, с раскрытым блокнотом.

Она изучала описания пожаров, судов Линча, нападений на банки, а потом взяла подробную карту южных штатов. Бет аккуратно отметила на ней карандашом все инциденты. Она задумчиво посмотрела на значки вокруг каждого крупного города.

- Очень интересно, - пробормотала женщина, - получается, что все это началось довольно недавно. Спустившись вниз, она спросила у мистера Фридлендера, где городская библиотека. В читальный зал пускали женщин. Бет предъявила французский паспорт и села за подшивки южных газет, читая номера с начала года.

- Полгода, - сказала она себе, вернувшись, домой, - всего лишь полгода.