Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

- Больше мы туда не поедем, - Дэниел заварил себе еще один кофейник, - и хорошо. Аталия и не упоминает о своем отце. И о Майкле покойном тоже.

Жена, однажды, сказала, что хочет сходить на епископальное кладбище, положить цветы на могилу Вулфов. Дэниел пожал плечами: «Ты еврейка, милая. Не след тебе появляться у христианской церкви».

Когда он был на западе, в столицу приехали Бет и Джошуа. Бет встретилась с вдовой дяди Дэвида, Сарой-Джейн, она ухаживала за могилой. Женщины навестили захоронение. Дэниел, в разговоре с кузеном, удивился:

- Ты раввин, Элишева-Сара твоя жена. Как ты ей разрешаешь...

Глаза рава Горовицы похолодели:

- Майкл и Мэтью были нашими родственниками, - отчеканил Джошуа, - и я ничего не собираюсь разрешать, или запрещать своей жене. Бет взрослый человек. Мы с ней всегда советуемся, разговариваем. Я, если хочешь знать, - рав Горовиц усмехнулся, - и сам был на могиле. Оплатил услуги за ее уходом. Сара-Джейн вдова, незачем ей тратить деньги.

- Джошуа богатый человек, - задумался Дэниел, - они продали обе нью-йоркские квартиры Бет. У него акции, от дедушки Тедди, от дедушки Натана..., Марта за Питера замуж вышла. Объединили капиталы, так сказать, - Дэниел улыбнулся. Он вспомнил сонное, милое личико сына. Мальчик был похож на него, как две капли воды, крупный, светловолосый, сероглазый.

- Авраам, - ласково сказал Дэниел, - он тоже военным станет.

На обрезание пригласили две сотни человек. Банкет устраивали в новом зале для торжеств, в синагоге. Дэниел пожертвовал на него деньги в честь свадьбы. Он записал в блокнот, что надо отправить средства на Святую Землю, раву Судакову, отметить рождение Авраама, и встретиться с местным, вашингтонским раввином. Дэниел хотел помочь строительству здания для еврейской школы.

- Мирьям вышла замуж за капитана Кроу, - Дэниел потушил папиросу, - за гоя. Я знал, что она таким закончит. Женское образование до добра не доводит. Все они, эти суфражистки..., - он вспомнил невестку. Бет выслушала его размышления касательно борьбы за права женщин и отрезала:

- Евреи, дорогой кузен, тысячи лет назад предоставили женщине возможность подать на развод. В Америке это случилось только при нашей жизни. Евреи, - Бет выпрямила спину, - боролись за права цветных, и будут поддерживать женщин в их стремлении получить возможность голосовать. И я буду в этом участвовать, - добавила Бет, - как еврейка, как цветная, как женщина.

Дэниел зашуршал газетой и больше они об этом не говорили. Он вернулся к столу и просмотрел донесения из Северной Каролины. Неподалеку от Чарльстона на прошлой неделе сожгли негритянскую церковь.

- Она упрямая, и Джошуа тоже, - недовольно пробормотал Дэниел, - обязательно во что-нибудь ввяжутся. Странник и Странница, герои Америки..., - он вздохнул и сел за письмо его светлости.

Бет и Аталия остановились перед высокими, резными дверьми зала для молитвы. Внутри было шумно. Аталия, испуганно, шепнула: «Он сейчас проснется, заплачет...». Мальчик был завернут в роскошные, шелковые пеленки. Бет увидела, как он открывает младенческие, еще туманные глазки.

- У нас такой же будет, - ласково подумала женщина, - или девочка. Скоро, через месяц.

Бет сходила к врачам в Филадельфии и здесь, в столице. Оба заверили ее, что все в порядке. Доктор Гуделл, в Филадельфии, заметил:

- С вашей фигурой, миссис Горовиц, вы созданы для материнства. Тем более, - он пролистал папку, -это заповедь: «Плодиться и размножаться». У вашего народа всегда было много детей.

Гуделл склонил голову: «У вас очень знакомое лицо. Мне кажется, я вас где-то видел».

На афишах о публичных лекциях, в книгах и статьях Бет использовала свою девичью фамилию. К Гуделлу она пришла с французским паспортом, в день приема для белых. Бет улыбнулась:

- Вряд ли, доктор. Мы с мужем только недавно приехали в Америку из Святой Земли.

- Вы оттуда, - одобрительно сказал врач, - теперь понятно. В южных широтах у многих белых женщин смуглая кожа. Я слышал, там очень жарко.

- Очень, - кивнула Бет. Они заговорили об Иерусалиме.

Вечером, в постели, Бет положила голову на плечо Джошуа:

- Опять приходится лгать, милый. Как будто я, - Бет повела рукой, - от своих родителей отказываюсь, от своего наследия..., Я понимаю, - Бет приподнялась на локте, - человек, ставший евреем, он будто новорожденный ребенок, но все равно...,

Рав Горовиц ласково обнял ее:

- Не надо отказываться. Когда мы приедем в Чарльстон, ты будешь преподавать девочкам, следить за миквой, книгу новую писать..., Я не собираюсь скрывать от общины свою жену, - усмехнулся Джошуа, - я тобой горжусь, и всегда буду гордиться, любовь моя..., - от нее пахло сладко, по-домашнему, ванилью и пряностями.

Каждый раз, когда Бет приезжала в Филадельфию, она, озабоченно, говорила: «Ты похудел, милый». Женщина начинала печь. Утром это были круассаны с миндальным кремом, за обедом, яблочный пирог, а вечером, имбирное печенье, по рецепту Мирьям. Джошуа смеялся:

- Ты отправишься в Иллинойс, или Мичиган, читать лекции, а я все еще буду, есть твою выпечку, и община тоже.

Бет улыбалась: «На здоровье, рав Горовиц. Я буду только рада».

Джошуа поцеловал ее черные, тяжелые волосы, каждую прядь, маленькое, смуглое ухо с бриллиантовой сережкой. Бет, нырнула к нему в руки:

- Каждый раз так. На острове, у Чарльстона, все началось, и никогда не закончится. Как я его люблю..., - она задрожала и услышала тихий голос мужа: «Никогда, Бет. Пока мы живы».

Бет забрала ребенка у Аталии: «Ничего страшного, если рсплачется. Его все равно, - Бет указала на двери, - раздевать будут. Он проснется».

Бет была кваттерин, она вносила ребенка на церемонию. Президент Джонсон и генерал Грант принимали у нее мальчика и передавали его дальше, к Джошуа и моэлю. Женщин, кроме Аталии и Бет в синагоге не было. Церемонию, и торжественный завтрак назначили, как положено, на ранее утро. Бет уложила мальчика на серебряное, покрытое шелком блюдо, и рассыпала вокруг сладости из бархатного мешочка.

Вчера вечером они с Аталией заперлись на кухне особняка Горовицей, взяв ребенка. Джошуа отнес вниз дубовую колыбель. Младенец спокойно дремал, а Бет учила Аталию делать леденцы и печь печенье.

- Вырастет маленький, - ласково сказала женщина, - будешь его баловать. Мама покойная мне всегда в школу мешочек со сладостями давала. У него братья появятся, сестры..., - мальчик заворочался, Аталия взяла его. Бет улыбнулась:

- Видишь, у тебя все хорошо получается. Мы здесь еще две недели. За это время ты оправишься. Жаль, конечно, что Дэниел в Буффало уезжает..., - Аталии было, не жаль. Она смотрела на темные, длинные реснички мальчика:

- Мы с тобой вдвоем будем, - Аталия, услышала, как он сопит у груди, - и больше никого не надо. Хоть бы он подольше там оставался, в Буффало. Может быть, папе письмо написать..., - она замерла.

- Нет, охранники все читают. Дэниелу сразу станет известно..., Он будет недоволен, - испугалась Аталия. Она давно поняла, что не надо прекословить мужу. Девушка не хотела слышать холодный, строгий голос: «Я очень разочарован, Сара».

- Папа не знает, что у него внук..., - Аталия осторожно коснулась щечки сына и уцепилась за руку Бет: «Ему больно будет!»

- Это быстро, - уверила ее женщина, взяв блюдо. Мальчик проснулся и водил глазками вокруг.

- Он тяжелый, - поняала Бет, - у Аталии молока много. Все у нее заживет, все будет хорошо.

- Быстро, - повторила Бет, - я в Иерусалиме много обрезаний видела. Иди на галерею, - Бет подтолкнула ее, - я потом мальчика принесу.

В этой синагоге, как и в Чарльстоне, придерживались немецких обычаев. Мужчины и женщины сидели по разные стороны прохода.

- Так нельзя, - удивилась Бет, когда Джошуа рассказал ей о чарльстонской общине, - не положено.

Бет привыкла к маленьким иерусалимским синагогам, с наглухо отгороженным женским отделением. Ей нравилось сидеть на галерее, отсюда все было хорошо видно. Бет, недоуменно повторила: «Ты говорил мне, там следуют традиции».

- Обычай места, - рав Горовиц развел руками, - два года назад наверху только старые женщины сидели. Сейчас, должно быть, и они вниз спустились.

Дэниел, знала Бет, тоже был недоволен нововведениями. Однажды она не удержалась: «Ты вне дома ешь, что угодно. Какая тебе разница?»

Полковник Горовиц холодно ответил:

- На улице, в министерстве, я американец, а дома еврей. И в синагоге тоже. Если все эти модные глупости будут продолжаться, - он раскурил папиросу, - построим новую синагогу.

- Обычай места, - вздохнула Бет, занося мальчика в зал, отдавая его мужчинам.

- Джошуа прав. Он раввин, он работает на общину. Он не может с ними спорить. И я не могу, - она поймала взгляд мужа. Рав Горовиц сидел в кресле, готовясь принять ребенка на колени. Джошуа подмигнул ей и она улыбнулась.

Все было очень быстро. Младенец отчаянно зарыдал. Бет, стоя в дверях, услышала благословения. Мальчику дали немного вина. Женщина, получив ребенка обратно, покачала его: «Тише, Авраам. Сейчас к маме пойдем. Она тебя покормит».

Аталия стояла на галерее, склонив голову в шелковой шляпе, съежившись, закрыв глаза. У нее были влажные щеки.

- Все, все, - весело сказала ей Бет, - держи Авраама бен Даниэля. Пусть он вырастет для Торы, хупы и добрых дел! Корми, - велела Бет, - мужчины завтракать пошли, - она перегнулась через перила галереи, - я сейчас сбегаю, принесу нам что-нибудь.

Мальчик всхлипывал, но, найдя грудь, успокоился.

- Бедный мой, - ласково сказала Аталия, - больно тебе.

Она кормила, накрывшись дорогой, тонкой шалью индийского кашемира, лазоревой, с вышивкой серебром, как и ее платье. Высокий, дневной воротник был отделан алансонскими кружевами.

- Бет и Джошуа за руки держатся, - Аталия смотрела на опустевшую синагогу, - видно, что они счастливы. Рав Горовиц..., Джошуа только на нее и смотрит. И они поздно встают, - Аталия почувствовала, что краснеет: «Сейчас сорок дней ничего нельзя будет. Как хорошо...»

Ночами, с мужем, она закрывала глаза и вспоминала Макса. Ей больше не было больно, однако Аталия ничего не чувствовала. Она делала все, что велел муж. Дождавшись, пока он заснет, девушка шла в умывальную и тихо плакала, присев на край ванны итальянского мрамора. Она хотела, чтобы Макс приехал, и забрал ее:

- Куда угодно, - думала Аталия, - хоть на край света. Но папа..., - она вздрагивала, вытирая лицо:

- Нельзя! Папа должен жить. Может быть, потом, мне удастся к нему съездить с одной, с ребенком, без Дэниела..., Но как? - она очнулась. Бет, зашуршав пышным, пурпурного шелка кринолином села рядом. Женщина, ворчливо сказала:

- Авраам твой спит давно. Поешь что-нибудь. Хлеб свежий, масло, копченый лосось, форель…, Ты кормишь, - Бет забрала у нее сына и сунула в руки девушке фарфоровую тарелку.

Аталия вздохнула: «Спасибо». Бет, внезапно, спросила:

- Ты говорила, вы с Дэниелом, к отцу твоему ездили? Ты ему отправила весточку, что внук у него родился?

Девушка молчала, изящная голова опускалась все ниже. Бет, строго, велела: «Рассказывай все».

Вечером Бет и Джошуа сидели в ее кабинете. Рав Горовиц писал письмо мистеру Строссу, в Сан-Франциско. Марта еще в Иерусалиме дала им адрес:

- На западе, совсем другие люди. Свяжись с ним, Джошуа, познакомься. На всякий случай, - женщина блеснула зелеными глазами.

- Дочка у Марты и Питера, - весело подумал Джошуа, покосившись на жену. После обрезания Дэниел ушел в министерство. Бет попрощалась с Джошуа и Аталией, у ограды особняка Горовицей. Жена загадочно сказала: «У меня дела».

Она была в домашнем, шелковом, цвета карамели платье, голову прикрывал такой же, берет. Бет склонилась над какой-то картой, вложенной в ее тетрадь. Дома было тихо. Аталия и мальчик спали, Дэниел после ужина заперся в кабинете. Через два дня он уезжал в Буффало.

- Интересно, - Джошуа наклеил марки на конверт, - кто у нас родится? Бет, такая красивая, - он полюбовался румянцем на смуглых щеках, - говорят, когда девочка, то женщина дурнеет. Ерунда, -разозлился рав Горовиц, - как это любимая женщина может подурнеть? Никогда такого не случится, -он поднялся и заглянул через плечо жены: «Что это ты изучаешь, любовь моя?»

В ее блокноте была карта Мэриленда. Бет почувствовала его сильные, такие знакомые руки у себя на плечах, и поднесла к губам ладонь:

- Мы с Аталией и Авраамом едем в форт Мак-Генри, милый. В тюрьму. Через три дня, когда Дэниел..., - она махнула рукой за окно и попросила: «Послушай меня, пожалуйста».

Рав Горовиц слушал:

- Тебе не будет тяжело, милая..., Все же Вильямсон..., - он не закончил: «Я бы мог сам Аталию туда отвезти, и мальчика тоже».

- Ей помощь нужна, - вздохнула Бет, - да и не пустят тебя к Вильямсону, милый. Я сегодня сходила к военному министру Стэнтону, - Бет усмехнулась, - получила от него, по старой памяти, письмо, чтобы мне, как журналисту и писателю, оказывалась всяческая поддержка. И редакционное удостоверение у меня есть.

Рав Горовиц молчал, прижавшись щекой к ее щеке. Бет пожала его пальцы:

- Это семья, милый. Ничего, - она повернулась и поцеловала его, - я справлюсь, и ты будешь рядом со мной. Она совсем девочка, Аталия, а это ее отец..., И малыш, он ни в чем не виноват, - Джошуа кивнул: «Встретим шабат и поедем, любовь моя».

Она сидела, смотря на вечернее, светлое небо за окном. Джошуа, обнимая Бет, вспомнил: «Много было жен добродетельных, но ты превзошла всех их».

Мэриленд, форт Мак-Генри

Экипаж остановился у ворот красного кирпича. Джошуа посмотрел на большой американский флаг, в синем, летнем небе:

- Британцы обстреливали этот форт, во время войны. Здесь мистер Ки написал «Знамя, усыпанное звездами», после бомбардировки.

До Балтимора они добрались на поезде и остановились в еврейском пансионе. Дэниел уехал в Буффало. Бет, успокоила невестку:

- Он ничего не узнает, обещаю тебе. Я поговорю с комендантом тюрьмы. Скажу, что пишу книгу об убийстве Линкольна..., - Аталия всхлипнула, опустив голову:

- Бет..., Я виновата, перед всеми, перед тобой..., Мой отец готовил покушение, и Мэтью..., - девушка расплакалась и Бет обняла ее:

- Мэтью и мой кузен тоже, и рава Горовица. Ты за своего отца не отвечаешь. Ты помнишь, - Бет улыбнулась, - ты меня спасла, в Саванне. Меня и других девушек.

Бет, вернувшись в Америку, нашла своих товарок через старые связи бывшей Подпольной Дороги. Обе девушки были замужем, с детьми, жили на севере. Бет облегченно вздохнула: «Хорошо». В Вашингтоне, она начала собирать материал для будущей книги. Бет хотела написать о Реконструкции, о том, как меняется юг, как цветные становятся американскими гражданами. Сара-Джейн занималась школами для цветных. Бет встречалась с бывшими рабами, начавшими они учиться грамоте на четвертом десятке. Она говорила со священниками, с аболиционистами, с теми, кто раньше занимался Дорогой.

- Борьба против сегрегации, - сказала она мужу, покусав перо, - вот наша следующая задача. И на юге, и на севере. В Филадельфии со времен войны цветные и белые в одних омнибусах ездят. Они через разные двери заходят, и на разных сиденьях сидят. И никто не возражает.

Джошуа, задумчиво, закинул руки за голову:

- Когда-нибудь, любовь моя, цветные и белые будут сидеть рядом. Начнут учиться в одних школах..., Хотя вряд ли это случится при нашей жизни, - подытожил рав Горовиц.

Бет пользовалась французским паспортом. В нем она была мадам Горовиц, уроженкой Бостона. В Париже, в мэрии Пятого Округа, они заключили светский брак. Анри, за обедом в еврейском ресторане, в Марэ, заметил:

- О Наполеоне могут все, что угодно говорить, но благодаря нему, мы избавились от многих предрассудков.

- Передай Элишеве-Саре, что она должна быть твердой, - Бет вспомнила письмо от Ханеле. Женщина пообещала себе: «Буду».

Джошуа помог жене выйти из экипажа. Бет велела: «Давай сюда мальчика». Аталия, с тех пор, как уехал муж, успокоилась, меньше плакала, грудь у нее заживала. Авраам не капризничал, ел и спал. Бет замечала, как невестка, ласково, смотрит на сына.

- Он только со мной будет, - Аталия баюкала мальчика, - он..., Дэниел, много работает, его дома не застанешь. Мы с Авраамом и без него справимся, - Аталия, иногда, ночью, слушала спокойное дыхание мужа:

- Если его убьют..., - девушка запрещала себе такие мысли:

- Это грех, грех. Он спас папу. Пока я веду себя так, как хочет Дэниел, папа будет жить. Я потерплю. Я знаю, Макс приедет за мной.

Аталия не хотела думать о том, что случится дальше. Она вспоминала белокурые волосы Макса, его загорелое, веселое лицо, его поцелуи: «Он говорил мне, что он меня любит, что он вернется...»

Окошечко в железной двери заскрипело. Бет, вежливо, сказала:

- Мне бы хотелось встретиться с комендантом форта. Вот письмо от военного министра, - она протянула солдату бумаги, - и мое редакционное удостоверение.

Бет знала, что заголовок New York Post был известен в самых глухих уголках Америки. Она работала в крупнейшей газете страны. Окошечко захлопнулось. Бет повернулась к мужу: «Ты нас здесь подожди, Джошуа».