Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

- Этот Максимилиан, ни в чем, не замешан. Девушка девять лет жила в монастыре. Откуда бы ей с ним познакомиться? Месье барон..., - Арно задумался, - это он тогда был виноват. Я, дурак, поддался уговорам, закрыл дело. Я невинного человека арестовывать не буду. Хватит и того, что я виновного в тюрьму когда-то не упрятал.

- И что, - все не отставал барон, - с тех пор он в Брюсселе не появлялся?

Арно надел пенсне и твердо ответил: «Нет. Я очень сожалею, - он встал, - мы будем сообщать вам о ходе расследования, ваша светлость».

Отец вышел в коридор и буркнул:

- Собирай вещи. Мы возвращаемся в Мон-Сен-Мартен.

Виллем сжал зубы: «Ее будут искать, а когда найдут…, - он не закончил, и направился вниз по лестнице.

- Значит, - сказал юноша себе под нос, - нам просто надо отыскать ее раньше.

Виллем надел цилиндр и спустился вслед за отцом. На улице их ждал экипаж.

Эссен

Высокая, стройная девушка в простом, шерстяном сером платье сидела в скромно обставленной приемной, с деревянными стульями и большой картой Рурской области на стене. На ней виднелись эмблемы компании фон Рабе, силуэт террикона, окруженный готическими буквами: «Für die Größe von Deutschland».

Маргарита посчитала. Компания владела тридцатью шахтами, пятюь коксовыми и тремя сталелитейными заводами. Окна конторы были распахнуты на чисто выметенный двор. Пахло гарью, углем, и немного, кофе.

Маргарита придирчиво оглядела платье: «Германии еще нет, а они трудятся на ее славу. Фон Рабе в Берлине живет, мне Волк говорил».

Они сошли с поезда в Кельне и добрались местным рейсом до Эссена. Макс и Маргарита поселились в скромном пансионе у вокзала, в разных комнатах. Вечером они сидели за ужином. Волк сбегал в лавку: «Любовь моя, я сам отлично готовлю». Он улыбнулся:

- Я против того, чтобы разделять обязанности по дому на мужские и женские дела. Это пережиток патриархата.

Волк стоял над керосинкой: «Мужчина может готовить, убирать, стирать, присматривать за детьми, а женщина, зарабатывать деньги. Впрочем, - он повернулся, держа ложку, - при новом строе все это исчезнет, Маргарита. Мы будем обедать в общественных столовых, а детей станут воспитывать в особых школах, даже самых маленьких. Таким образом, - Макс разлил суп по тарелкам, - женщина освободится от тирании быта. Она сможет отдать свои силы работе».

Маргарита открыла рот. В монастыре, на уроках домоводства, им говорили, что обязанность женщины, ухаживать за мужем и детьми. Макс присел:

- Ешь. Мы сегодня целый день в дороге были. Это луковый суп, так его в Париже готовят. И рагу с шукрутом, кислой капустой. Я в Эльзасе его научился делать, когда там работал, - Макс коснулся ее щеки: «У нас начинается новая жизнь, любовь моя, - сказал он, серьезно, - она будет совсем, совсем другой».

Маргарита затаила дыхание. Макс, держа ее за руку, рассмеялся:

- Когда ты будешь готова стать моей подругой, милая, только тогда…, - он все смотрел на нее. Маргарите захотелось выпалить: «Прямо сейчас, Макс, прямо здесь!»

- У нас будет новая свадьба, - пообещал Волк, - такая, какой она станет в будущем. Ты увидишь, любимая.

- Сегодня, - Маргарита почувствовала, что краснеет, - сегодня. Я ему на прошлой неделе сказала, что я всегда, всегда буду с ним, буду ему помогать, во всем…, Сегодня соберутся товарищи…

Пожив пару дней в пансионе, они съехали в найденную Максом крохотную квартирку. Комнату перегораживала ширма, в каморке сбоку стояла старая, угольная плита, умывальная и вовсе помещалась во дворе. В чулане Маргарита нашла таз и ведро.

- Не страшно, - весело сказала девушка, наклонившись над тазом, - зато у нас есть свой дворик, и даже трава.

Она стирала старые простыни, купленные Максом

Квартира размещалась на первом этаже, на узкой, застроенной типовыми, дощатыми домами, улице. На углу, рядом с пивной, виднелись вывески лавок. Над всем кварталом висело тяжелое, серое облако дыма. По соседству стояла крупнейшая шахта Германии, Цольферайн, и коксовые заводы фон Рабе.

Макс развернул простыню, развешивая белье. Он улыбнулся:

- Можно овощи посадить. Здесь тепло. К осени будем с капустой, луком и картошкой. И курицу я достану, - он кивнул на крохотный, дощатый сарай, - пусть яйца несет.

Маргарита помогала ему вскапывать грядки. Они целовались, держась за руки, от земли пахло свежестью. Девушка, чувствуя его губы, задрожала: «Ты на полу спишь, Волк…, Зачем….»

- Затем, что я тебя люблю, - серьезно ответил Макс, - ты пришла ко мне по своей воле. Я не хочу тебя торопить, Маргарита.

Ночами она ворочалась на узкой кровати, слыша его дыхание за ширмой. Волк устроился на сталелитейный завод. Он жил по документам француза Вильнева. Макс повел рукой:

- Это безопасней, любовь моя. Тебе привезут новые бумаги, - он прижал Маргариту к себе, - их сейчас делают.

Она получила французский паспорт, где значилась Маргаритой Луазье, уроженкой Эльзаса, девятнадцати лет от роду.

- Он поддельный, - спокойно сказал Макс, отдавая его Маргарите, - у меня много знакомств…, - он указал на запад. Макс не рисковал. Документами Вильнева он пользовался много раз. Бумаги для Маргариты были заказаны у того же, прикормленного, человечка в префектуре.

Каждую неделю у них в комнате собиралась ячейка Интернационала, женщин там не было. Макс улыбнулся:

- Очень немногие работницы пока обладают классовым сознанием, любовь моя. Ты, под моим руководством, это изменишь. Только сначала, - он развернул местную, эссенскую газету, - тебе предстоит устроиться сюда, - Волк указал на объявление. Маргарита ахнула: «Макс! Я не сумею, не справлюсь…»

Волк привлек ее к себе и поцеловал куда-то за ухо:

- Это партийное задание, любовь моя. Ты, со своими знаниями, принесешь гораздо больше пользы нашей борьбе, если будешь сидеть в конторе, а не мыть полы на фабрике. Ты сможешь читать документы, - Макс начал загибать пальцы, - будешь знать о планах капиталистов…, - контора заводов фон Рабе искала девушек, со знанием языков и умением вести канцелярскую работу.

Каждые выходные Макс уезжал в Кельн, от Эссена туда был всего час на поезде. Маргарита не беспокоилась. Волк сказал ей, что ведет работу среди студентов университета, будущих инженеров, химиков и врачей.

- Виллем тоже инженер, - сразу подумала девушка, - если бы Волк с ним встретился, объяснил бы ему, что он эксплуатирует пролетариат, что он хозяйчик…, Виллем бы сам ушел в революцию, обязательно.

- Так и сделаем, - уверил ее Волк, - следующим летом мы поедем в Бельгию. Я устроюсь на шахты, и мы постараемся увидеть твоего брата.

- Чем черт не шутит, - размышлял Волк, сидя в углу вагона третьего класса, - может быть, и Виллем поддастся агитации. Маргарита до сих пор меня слушает, открыв рот. Так будет и дальше.

В Кельн Волк приезжал Максимилианом де Лу, доктором философии. Он занимался в библиотеке, пил кофе с профессорами, осторожно выведывая, кто из студентов склонен к радикальным взглядам. Здесь было меньше горячих голов, чем в Гейдельберге. Макс знал, что юный граф фон Рабе получил диплом и обосновался в Берлине, под крылом у отца. В Кельне почти не говорили о тевтонском духе и великом предназначении Германии.

- Меньше слов, больше дела, - бормотал Макс, просматривая составленные им списки юношей, - это мне по душе. Здесь люди учатся, а не дуэлями занимаются.

Среди радикалов, как обычно, были почти одни философы и студенты литературы.

- Заводы стоят, - недовольно хмыкнул Волк, - одни философы в стране. У инженеров просто нет времени таким заниматься.

Однако и поэты ему пригодились. Макс собрал вокруг себя кружок восторженных юношей. К ним стали подтягиваться студенты технических специальностей. Сейчас у него было почти два десятка человек, готовых не только говорить, но и действовать.

- И Маргарита, - он курил папиросу, возвращаясь из Кельна, глядя на поднимающиеся в сумраке очертания терриконов, на факелы горящего газа, вдыхая запах металла и кокса.

- Маргарита…, Завтра у нее последняя встреча в конторе. И завтра…, - он прикрыл глаза и вспомнил ее белую, нежную шею.

- Она станет моей подругой, - сказал себе Макс, - я почти месяц терплю. Хватит, - он выбросил папиросу за окно и углубился в свои заметки. Книга была почти готова.

Дверь кабинета директора скрипнула. Высокий, седой человек с моноклем довольно неприязненно оглядел Маргариту. Директор, внезапно, спросил:

- Почему вы так хорошо говорите по-немецки, фрейлейн Луазье? - французскую фамилию он, немилосердно, исковеркал: «Вы учили язык?»

И отец и мать Маргариты знали немецкий, в монастыре преподавали его каждый день. Однако Волк велел девушке сказать, что ее мать была немкой:

- В Эльзасе их много, - заметил Макс, - к тебе будет больше доверия. Директор, господин Миллер, -Волк издевательски усмехнулся, - на досуге тискает статейки о превосходстве тевтонской расы надо всеми остальными.

Маргарита так и сделала. Герр Миллер, недовольно, сказал:

- Замуж за француза, куда это годится. А вы зачем приехали в Эссен? - поинтересовался он и сам себе ответил:

- Правильно сделали. Немцы должны жить в Германии, фрейлейн Луазье, - он поморщился, будто фамилия Маргариты была чем-то неприличным.

- Она хорошенькая, - Миллер листал результаты ее испытаний. Фрейлейн знала немецкий, французский и английский и отлично стенографировала.

Стенографии Маргариту в монастыре не учили. Макс занимался с ней каждый день, начав сразу по приезду в Эссен. Девушка быстро схватывала.

Миллер пожевал сухими губами:

- Вы приняты. Испытательный срок три месяца, с половинным окладом. Работать будете с восьми утра до шести вечера. Перерыв на обед тридцать минут. Получите талоны в столовую инженеров. Секретарям накрывают в отдельной комнате. Женщины не едят вместе с мужчинами,- он отдал Маргарите ее паспорт:

- Начинаете завтра. Осенью к нам приезжает его светлость фон Рабе, наследник дела, - Миллер обвел рукой заводской двор, - будете состоять при нем. А пока смотрите и запоминайте, фрейлейн.

Маргарита вышла на крыльцо конторы. Она постояла немного, глядя на облако серого дыма, на черные от коксовой пыли крыши заводов. Макс, в литейном цеху, работая с шести утра до трех часов дня, в первую смену, в обжигающем, изнурительном жару, получал шесть талеров за неделю.

- Я за повышение зарплат здесь боролся, - рассмеялся Волк, - это после забастовки расценки повысили.

Маргарите, на испытательный срок, положили два с половиной талера в неделю. Квартира стоила пятнадцать талеров в месяц.

- А еще уголь, - Маргарита медленно шла к воротам, - провизия, одежда, выпивка…, Макс не пьет, но ведь есть рабочие, что всю зарплату в пивной оставляют. Если человек заболеет, то врача можно и не дождаться. Он один на всю фабрику. А если дети? Господи, - Маргарита замерла, - как они здесь живут? И это компании квартира, мы за нее со скидкой платим.

Она нашла в кармане платья простой, тканый кошелек и аккуратно пересчитала гроши. Волк сказал Маргарите, что в союзе двух товарищей нет места мелочным ссорам из-за денег. Девушка все равно экономила, видя, каким трудом Волку достается каждый талер. Он вставал в пять утра, обливался водой во дворе, делал зарядку, успевал приготовить завтрак себе и Маргарите. После смены, пообедав, убравшись, Волк сидел с ней над книгами, или готовился к собранию коммунистической ячейки.

- И сегодня собрание, - Маргарита покраснела, - сегодня мы объявим…, - она закрыла глаза от счастья:

- Рынок еще не разъехался. Куплю яблок и сделаю пирог, французский. Максу он нравится, я помню. И товарищей домашней кухней побалую, - она вышла за ворота завода. Оглянувшись на медную эмблему, силуэт террикона, Маргарита пообещала: «Скоро здесь все изменится. Здесь, и во всем мире».

В комнате было чисто, из боковой каморки доносился запах выпечки. Волк остановился на пороге и потянулся. Руки, как всегда, после смены, немного болели. На сталелитейном заводе фон Рабе стояли новые печи, устроенные по проекту французского инженера, месье Мартена. Раньше Волк работал с бессемеровским конвертером. Чугун в нем продували сжатым воздухом. Сталь на выходе получалась твердой и упругой, но хрупкой. Волк посидел над учебником химии, и понял, что металл, сделанный по способу мистера Бессемера, содержит в себе больше фосфора и азота. Элементы поглощались из воздуха.

Мартеновская сталь была стойкой, для плавки использовали тепло горящих газов, удешевляя процесс. В шесть утра сталевары начинали грузить в печь шихту. Факелы не тушились, ночной смены на заводах Рабе пока не было, за печами следили сторожа.

Макс, орудуя лопатой, забрасывал в жерло печи чугун и металлический лом: «Наверняка, хозяин скоро заставит нас работать в три смены. Если так случится, то надо бороться за повышение оплаты для тех, кто трудится ночью».

Тонна стали стоила шестьдесят талеров. На этом заводе, они выплавляли от семи, до десяти тонн в день. Волк, за шесть дней работы, получал шесть талеров, без вычета штрафов. Штрафовали за опоздание, за грязь, за перекуры. Без разрешения десятника выходить из цеха было нельзя. Перерыва у них не было. Рабочие ели по очереди, во дворе литейного цеха, люди приносили обед из дома. Каждый сталевар, за смену, поднимал несколько тонн шихты. Когда из печи начинала идти сталь, они орудовали ковшом весом в двести фунтов. Раскаленный металл светился неземным, завораживающим блеском.

Волк все равно, несмотря на усталость, заворожено смотрел на сталь. Он любил труд, и даже боль в руках была приятной. Макс удовлетворенно думал о том времени, когда заводы станут собственностью рабочих, когда он сможет варить металл не для артиллерийских снарядов, фон Рабе выполнял заказы военного ведомства Пруссии, а для новых домов и фабрик.

Он прополол грядки. Максу нравилось возиться с землей, после смены, проведенной в жару и дыме цеха. Волк помылся в крохотном сарае. Маргарита оставила ему чистую одежду. Он собрал в плетеную корзинку несколько яиц. По дороге домой Волк купил пива. Никто из его ячейки и не притрагивался к чему-то крепче. Макс говорил:

- Алкоголь, товарищи, это тоже орудие угнетения пролетариата. Хозяйчики рады, если люди тратят весь свой заработок в пивных. Это слабость, и надо от нее избавляться, - сам он пил только вино и пиво, и то немного.

Ширма была сдвинута. Макс обвел глазами маленькое, красное знамя на дощатой стене, портреты Гарибальди, Маркса и Энгельса. Он сам их нарисовал, Макс хорошо владел карандашом, и сам обрамил. Под половицами имелся тайник. Там лежали его бельгийский и американский паспорта, аккредитивы и револьвер.

- Оружие нам здесь не нужно, - сказал Макс Маргарите, укладывая его в шкатулку, - но мало ли…, - он пожал плечами, - на всякий случай.

Кровать была аккуратно застелена шерстяным, старым покрывалом, рядом с ней стояла гитара. Макс купил ее у старьевщика, сломанной и сам привел инструмент в порядок.

Маргарита выглянула из кухни и замерла. Он стоял, прислонившись к двери. Влажные, белокурые волосы золотились в послеполуденном солнце. Он был красивый, такой красивый, что Маргарита даже закрыла глаза. В сарае, умываясь, оглядывая себя, девушка краснела:

- Он меня любит. Не могу поверить. Я не красавица, не образованная, зачем я ему? Он герой, ученый, за ним идут люди…, - на собраниях подпольной ячейки Маргарита сидела в углу, тихо, как мышка, раскрыв рот. Волк знал столько, что у нее кружилась голова. Он говорил о средневековых философах, о европейских мыслителях, разъяснял товарищам принципы социализма, показывал, с пером в руках, как наживаются на рабочих хозяева заводов. Маргарита повторяла себе:

- Просто слушай его и все. Делай, как он говорит. Он старше тебя, умнее, опытней. И там тоже…, - она исподтишка бросала взгляд на кровать: «Господи, я ничего не знаю…, Волк меня научит, - напоминала себе Маргарита. «Он все знает, и все умеет».

- Я пирог испекла, с яблоками, - робко сказала девушка. «Такой, как тебе нравится. И меня взяли, в контору. Я завтра выхожу».

Он поставил корзинку с яйцами на пол и протянул к ней руки: «Иди сюда, любовь моя». Макс целовал ее:

- Очень хорошо, что сюда юный фон Рабе приезжает. Маргарита сможет передавать нам сведения об их планах. К осени мы создадим подпольную кассу взаимопомощи, а потом и до забастовки недалеко. Надо успеть до холодов, до зимы. Весной мы отправимся в Бельгию.

Макс еще предполагал поездить по Германии, уволившись после Пасхи с завода. Ему надо было встретиться с Либкнехтом и Бебелем, обсудить организацию новой, социалистической партии.

- Из Лейпцига напишу в Польшу, - решил он, - посмотрим, что Федор Петрович от меня хочет. Показываться на глаза я ему не буду, он меня запомнил. Хотя, - Волк улыбнулся, - что это я? В России был Анри, с документами месье Вильнева. Я Санкт-Петербург не навещал. Из тех, кто меня видел, в живых только пани Аполлония осталась. Она меня не выдаст.

- Я тебя люблю, - Макс прижался щекой к русым, пахнущим простым мылом волосам и взглянул на хронометр: «Давай, я накрою на стол. Сейчас товарищи придут».

В конце собрания они тихо спели «Марсельезу». Макс улыбнулся:

- Товарищи, у нас, - он взял девушку за руку, - есть хорошая новость. Товарищ Маргарита и я решили связать наши судьбы, стать друг другу спутниками жизни…, - Маргарита отчаянно покраснела, опустив голову. Кто-то крикнул:

- Ура! Ура Волку и Маргарите, товарищи…, - рабочие поднялись. Один из сталеваров велел:

- Надо спеть «Анхен из Тарау», на свадьбе так положено!

- Пусть ураганы, и грозы, и гром -Выстоим мы непременно вдвоём. Наша любовь укрепится в беде, В скорби, болезнях, нужде и труде, - слышала Маргарита.

Девушка сказала себе: «Так и будет». Она ощутила прикосновение его губ, его горячее, ласковое дыхание. Волк шепнул: «Я так тебя люблю, так люблю…, Спасибо, спасибо тебе».

В их каморке не было газа, только свечи. Старая кровать отчаянно скрипела. Маргарита стонала, обнимая его, рассыпав по холсту простыни густые, русые волосы:

- Я не думала, не знала, что так бывает…, Волк, мой Волк…,- она задохнулась: «Я тебя люблю!». Макс не выпускал ее из рук, целуя белые, нежные плечи, маленькую грудь, спускаясь все ниже. На ее губах был вкус яблок и сахара, вся она была сладкая, покорная, дрожащая. Она сильно сжала его пальцы:

- Он будет со мной, навсегда, у нас родятся дети…, Господи, как хорошо…, - по дощатому полу была разбросана одежда. Макс поднял ее и усадил к стене, раздвинув ноги, опустившись на колени. Маргарита порвала простыню, раскинув руки. Она металась, встряхивая растрепанной головой. Девушка потянулась к Максу: «Я так хочу, так хочу тебя…, Пожалуйста….»

- Потом, - почти ласково решил Волк, - потом я ее научу всему остальному. Она быстро схватывает. И к акушерке отправлю. Пусть пьет снадобье. Эти новые вещи дороги, и за ними в Кельн надо ездить.

Все аптекари в Эссене, были католиками. Они, наотрез, отказывались торговать такими средствами.

- Надо быть осторожным, - напомнил себе Макс, - пока я детей не хочу. Я еще молод, и Маргарита тоже. Она, конечно, не будет требовать с меня содержания для ребенка. Но ей идти некуда, бабушка умерла. Все равно…, - он уложил девушку на спину и нежно, едва касаясь, провел губами по ее шее: «Скажи, если будет больно, любовь моя. Я очень осторожно».

Больно не было. Она плыла, у нее кружилась голова, она прижимала Макса к себе, плача от счастья. Волк, обняв ее всю, убаюкивая, шепнул: