Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

- Это мне велела бабушка, Отто, - ласково сказала Марта, усаживаясь за стол, - я опять видела ее во сне, милый мой. Ставьте на цифру двадцать один. Я уверена, что сегодня удачный день.

Ему опять везло. Князь Карл, бросив жевать сигару, вытирая шелковым платком лысину, уставился на игорный стол. Генерал фон Корн не обращал внимания на монокль, раскачивающийся у него на черном, шелковом шнурке. Гольдберг барабанил толстыми пальцами по зеленому сукну.

В игорном зале висел табачный дым. Марта заставляла себя сидеть прямо. Она держала руку Федора Петровича, под столом, и видела бесстрастное лицо Джона. Герцог приносил все новые бутылки вина. За рулеткой, где они играли последние три дня, Марта заметила русую, немного поседевшую голову Достоевского.

- Надеюсь, что ему повезет, - попросила Марта. Она покосилась на фишки, лежавшие перед Федором Петровичем.

- Восемьсот тысяч, - поняла она, - Господи, останови его, пожалуйста. За обычной рулеткой сидим, а все равно он выигрывает.

- Скажите мне число, Полина, - он незаметно погладил ее острое, укрытое шелком колено, - я сейчас пойду ва-банк. Скажите число…, - его рука поползла дальше. Марта, спокойно отозвалась: «Двадцать два, милый Отто. Черное».

- Петрашевцев казнили двадцать второго декабря, - вспомнил Федор и подвинул фишки крупье. «Ставлю на все, - он держал руку на колене мадам Гаспар, - сейчас у меня будет полтора миллиона талеров».

Завертелся волчок, крупье закричал: «Rien ne va plus!». Шарик запрыгал по кругу, минуя выписанные золотом числа, красное и черное, а потом он остановился. Это был цвет ее глаз. Федор повернулся и увидел их пристальный, прозрачный, безжалостный взгляд.

- Зеленые, - успел подумать Воронцов-Вельяминов, - какие они зеленые.

- Зеро! - крупье подгреб все фишки к себе: «Делайте ваши ставки, господа!». Мадам Гаспар поднялась и зевнула:

- Князь Карл, проводите меня в гостиницу. До свидания, герр Беккер, - тонкие губы улыбались, -желаю вам отыграться и вернуть свои долги.

- Джон за ним проследит, - Марта взяла свой ридикюль: «Господи, как я устала».

Федор, было, хотел что-то сказать. Мадам Гаспар уходила, покачивая узкой спиной, под руку с принципалом Монако. Над его ухом раздался сухой голос генерала фон Корна:

- Надеюсь, вы помните, герр Беккер, согласно обязательству, вы должны выплатить нам деньги в течение суток.

- Помню, - Федор сжал зубы и пошарил по карманам. Он наскреб тридцать талеров мелочью и подвинул к себе три маленькие фишки.

- Продолжим, - упрямо сказал Воронцов-Вельяминов, бросая их на игорный стол.

Большие, красного дерева, часы в гостиной медленно пробили одиннадцать утра. На круглом столе лежала фаберовская ручка и блокнот, испещренный вычислениями.

- Бесполезно, - у него щипало глаза от табачного дыма, голова была тяжелой, в ушах все еще звенел голос крупье: «Ставки сделаны, ставок больше нет!», - все бесполезно…

Он ушел из казино в шесть утра, вернее, его увели. Управляющий пригрозил вызвать полицию. Он проиграл все, что у него было в карманах, и часы, и золотой, с бриллиантами, перстень. Федор хотел выдать долговую расписку казино. Управляющий, пошептавшись с князем Карлом, покачал головой: «Сожалею, герр Беккер».

Принципал не преминул вернуться в игорный зал. Его маленькие, пристальные глаза, внимательно следили за Федором. Когда Воронцов-Вельяминов стянул с пальца кольцо, и вынул из манжет запонки, князь Карл, перегнулся через стол: «Мадам Гаспар обещала провести зиму на Лазурном берегу, герр Беккер».

Федор едва сдержался, чтобы не схватить хрустальный бокал с моэтом, и не швырнуть ему в лицо. «Надо взять денег, - он бессильно следил за прыжками шарика, - у Достоевского. Пусть отдаст мне золото, тысячу талеров…., Я отыграюсь, непременно». Однако Федора Михайловича в зале не было.

- Я его найду, - пообещал себе Воронцов-Вельяминов, - приду к нему, утром. Если он в выигрыше, пусть одолжит мне, хотя бы сотню.

Ему надо было отдать четверть миллиона талеров до двух часов дня. Князь Монако вывел его из казино. Федор остановился. В призрачном, сером рассвете, он увидел двух жандармов в форме полиции княжества Баден-Вюртемберг.

- Я здесь по личному приглашению его высочества герцога Баденского Фридриха, - небрежно сказал князь Карл, - как венценосной особе мне выделена охрана. Они проследят, чтобы вы, герр Беккер, остались у себя в номере.

Жандармы и сейчас стояли у дверей.

- Четверть миллиона, - билось в голове у Федора, - даже если продать дом, имение, то этого не хватит…, Господи, а как за лицей платить? Мальчики, бедные мои мальчики…, - он уронил голову на тетрадь.

Продать что-то он мог, только послав распоряжение в Санкт-Петербург, по телеграфу. Для этого надо было поехать в посольство, в Карлсруэ и дождаться кабеля из столицы, подтверждающего его личность.

- Пойдут слухи, - понял Федор, - сплетни…, У нас любят ударить упавшего человека, как можно больнее. Его величество против азартных игр, а я еще и князю Монако задолжал. Карл, наверняка, послал телеграмму в Берлин. Интересуется, кто такой герр Беккер, - Федор еще раз посмотрел на подсчеты.

Он много тратил на мальчишек, да и на себя тоже.

- Юджиния мне дешево обходилась, - Федор, вспомнил шестьсот талеров, что он отдал за розы для мадам Гаспар, - она по три года одно и то же платье носила. Пять тысяч талеров за ожерелье, вино, шампанское, завтраки, обеды…Двуличная дрянь, как только мне не повезло, вспорхнула и улетела дальше, - он опять ощутил запах жасмина и вздохнул: «Все равно она была моей».

До Карлсруэ надо было еще доехать. В карманах у него не осталось ни одного талера. На последние монеты он утром заказал кофе и пачку папирос. В комнате было накурено, он потер покрасневшие глаза и посмотрел на сейф от Чабба, вделанный в стену. Там лежал револьвер. Федор привез его с собой на всякий случай.

- Можно сбежать, - он поднялся и вышел на террасу, - спрыгнуть…, Здесь невысоко, ногу растяну. И куда я побегу? - Федор, прикрыл ладонями фосфорную спичку, втягивая горький, едкий дым:

- Куда? К Достоевскому? Забрать у него паспорт, отговориться служебной надобностью? Меня на первой станции арестуют. Местная полиция разошлет мои приметы по всему княжеству.

Дети внизу, на лужайке, играли в крокет. Федор услышал голос какой-то англичанки:

- Фредди, джентльмен так не поступает, соблюдай правила! Не обижай Луизу, она девочка! Фредди, пухлый мальчик лет пяти, в матроске, надул губы. Девочка его возраста, белокурые волосы падали ей на плечи, склонилась над шаром.

- Мальчишки…, - Федор закрыл глаза от боли, - как они без меня? И девочка, я не забрал ее у Юджинии. Если меня здесь в тюрьму посадят, они сиротами останутся, - он курил, часто, глубоко затягиваясь, глядя на террасу, где сидели дамы с вязанием. Невысокий, светловолосый официант наливал им кофе.

- Он вчера в казино был, - Федор вздрогнул, часы пробили полдень. Он вернулся к столу и еще раз посмотрел на свои расчеты. Потушив папиросу, он сел в кресло, обхватив голову руками. Имение и дом, не стоили и сорока тысяч талеров, в банке у него лежало не больше пятидесяти.

- И все, - Федор почувствовал во рту неприятный привкус холодного кофе и табака, - и больше ничего нет.

Он не умывался, и не чистил зубы. На столе, рядом с тетрадью лежали счета из казино и ресторана, за обеды, завтраки, икру, шампанское и вино. Их принесли утром, с напоминанием, что номер оплачен до конца недели.

- Конец недели завтра, - Федор, поморщившись, опять закурил, - завтра. Господи, встать на колени перед его величеством, просить прощения…, Меня с волчьим билетом выгонят из Третьего Отделения. У нас нельзя себя компрометировать. Мне сорока нет, а карьера разрушена, навсегда.

Из-за двери раздался нежный, но твердый женский голос: «Вот записка от его высочества князя, пропустите меня!»

- Господи, - Федор побледнел, - Господи, это мадам Гаспар. Надо поменять рубашку, надо…, - он успел только подняться. Женщина была в утреннем, изящном, цвета чайной розы платье. Скромный воротник прикрывал белую шею, в руках она держала вышитый бисером ридикюль. Бронзовые волосы вились у висков, спускались каскадом на шелк платья. На щеках играл нежный румянец. Глаза у нее были ясные, зеленые, безмятежные.

Она сама отодвинула для себя стул. Лакей, приставленный к номеру Федора, внес серебряный кофейник.

- Я угощаю, - мадам Гаспар, закинув ногу на ногу, разлила кофе, - садитесь, пожалуйста.

Он повиновался:

- Господи, а если она пришла меня выручить? У нее много денег, она богата…, Она добрая женщина, -Федор почувствовал, что краснеет, - Господи, я ей всегда буду благодарен, буду за нее молиться, и мальчики тоже…, - мадам Гаспар подождала, пока исчезнет лакей. Дама закурила тоненькую папироску.

У него было помятое, серое лицо, на щеках виднелась рыжая щетина. Пахло табаком, потом, кислым, застарелым винным перегаром. Мадам Гаспар молчала, стряхивая пепел. Федор сидел, глядя на перечеркнутые цифры в тетради, на нетронутую чашку кофе перед ним.

- Я пришла сделать вам предложение, - наконец, сказала мадам Гаспар.

Федор сглотнул:

- О чем это она? Неужели…, Не может, не может такого быть…, - ее глаза были спокойными, словно бездонный речной омут.

- Я это Юджинии говорил, - вспомнил Воронцов-Вельяминов, - после ее ареста.

- Предложение, Федор Петрович, - повторила мадам Гаспар. Федор замер. Она говорила по-русски.

Герцог облокотился на мраморные перила, разделявшие террасы номеров.

- Он согласится, - Джон положил руку на простую, деревянную шкатулку, - не может не согласиться. Мы заплатим его долги, заставим подписать нужные документы, и обязательство о работе. Незачем Марте ездить в Карлсруэ, я сам туда отправлюсь.

В шкатулке было четверть миллиона талеров. Утром, Джон появился в номере Марты, с завтраком. Он застал женщину, открывающей сейф. Марта положила в ридикюль пистолет и аккуратно свернутый приказ. Она предложила: «Сядь, проверь отчетность. Казна даже в выигрыше осталась».

В казино Марта ставила деньги, выданные ей в Лондоне. В шкатулке лежали облигации Лионского Кредита. Марта получила их со своего счета в Париже. Она заметила:

- Не спорь со мной. Не обязательно Федору Петровичу знать, что это мои средства. Он будет их выплачивать, вот и все. Если я не получу очередной перевод, я сообщу тебе, - Марта прочитала обязательство, написанное Джон, - и в дело пойдет этот документ. Иначе слишком дорогой агент получается, - Марта улыбнулась.

Джон быстро подсчитал в уме и согласился.

- Чуть меньше полутора тысяч талеров в месяц, на пятнадцать лет. Без процентов, - герцог едва не рассмеялся, - здесь все-таки не банк. За это время мы от него получим отличные сведения. Ему нечего больше делать, он разорен.

Марта с аппетитом жевала круассан с апельсиновым джемом:

- Его недвижимость не покроет долга, и я не думаю, что у него большие сбережения в банке, - она кивнула на футляр с ожерельем: «Это я ему отдам. Ему надо как-то домой вернуться».

- Он нам будет всю свою зарплату перечислять, - Джон вспомнил сведения о жаловании российских чиновников, - он, наверняка, департаментом заведует.

Марта откинулась на подушки, запахнув шелковый, в японском стиле, халат. Волосы она, небрежно, заколола на затылке.

- Во-первых, - холодно сказала женщина, - он будет продвигаться по службе. Его жалование увеличится. Во-вторых, - она закурила папиросу, - ничего страшного. Вместе Бадена поедет в Крым, прекратит баловаться рулеткой и умерит свои вкусы в икре и шампанском. Нечего его жалеть, -решительно заключила Марта, подставив Джону чашку для кофе.

- Я и не жалею, - герцог поднял бровь.

- Но я бы тебе не советовал вмешиваться во внутренние дела Российской Империи, - он указал на ридикюль, - если этот Достоевский, - медленно выговорил Джон, - при виде приказа, немедленно всем разболтает, чем занимается Федор Петрович, то с ним можно проститься, как с агентом.

- Не разболтает, - твердо ответила Марта: «Я просто не хочу, чтобы Достоевский, - она вздохнула, -питал иллюзии относительно моего зятя».

Джон стал убирать со стола: «Писатели на то и писатели, чтобы питать иллюзии, - пробурчал он, -помяни мое слово». Марта поджала губы и налила себе еще кофе.

Джон легко, бесшумно перемахнул через перила и прислушался. В гостиной Федора Петровича царила тишина. У герцога лежал в кармане пистолет, на всякий случай, Марта тоже взяла оружие. «Больше для спокойствия, - отмахнулась женщина, - не будет он в меня стрелять».

Ветер шелестел шелковой гардиной, мерно тикали часы. Мадам Гаспар, у Федора не поворачивался язык назвать ее иначе, покуривала папироску. Аккуратно разглаженный приказ, лежал между ними. Рисовую бумагу придавливал изящный револьвер с золотой пластинкой на рукояти: «Semper Fidelis Ad Semper Eadem». Федор боялся поднять глаза. Невестка смотрела на него холодно, пристально. Пахло от нее жасмином, твердый, острый подбородок был вскинут.

Федор вспомнил приказ, вспомнил американскую подданную, Марту Бенджамин, пяти футов ростом, телосложения хрупкого, рыжеволосую, зеленоглазую. Он не стал спрашивать, где его взяла невестка. Воронцов-Вельяминов увидел, что бумага когда-то была разорвана. Потом ее осторожно склеили.

Она сказала, что его брат был жив, все эти десять лет. Он погиб весной, в Америке, в самом конце войны межу Севером и Югом. Федор взглянул на сухой блеск в ее глазах. Он заставил себя не интересоваться, где обретался Степан, и как его занесло в Америку.

- Хотя мадам Гаспар..., то есть Бенджамин-Вулф, - подумал Федор, - она американка. Они в Крыму познакомились. Знал бы я..., - он услышал спокойный голос невестки:

- Когда мы с вами пили шампанское у вас в номере, Федор Петрович, вы заснули. Устали, должно быть, - Марта покачала туфелькой, - а я ушла. Это я для того говорю, чтобы вы, - невестка повела рукой, - не думали...

Он был уверен, что все случилось. Федор искоса, незаметно глядел на ее маленькую, девичью грудь под светлым шелком платья. Невестка просматривала счета из казино и ресторана

- Выбора у вас нет, дорогой зять. Либо справка из Берлина, - она показала ему бумагу, - о смерти герра Беккера отправляется в местный полицейский участок, и вы садитесь в тюрьму..., - Марта посмотрела на часы, - потому что скоро здесь появится ваш синдикат и потребует четверть миллиона талеров. Либо вы подписываете обязательство о работе, и выплачиваете эти деньги, ежемесячно, на безопасный счет. Вы поедете с еще одним нашим родственником в Карлсруэ, в русское посольство. Подписывать аффидавиты.

У него, как сказала Марта, был племянник, Петр, мальчик десяти лет.

- Вашим сыновьям восемь, - задумчиво проговорила она, - Коля родился первым, он был семь фунтов весом, а Саша через четверть часа, он весил шесть. Коля похож на вашу жену, а Саша на вас.

Федор понял, что бывшая жена рассказала Марте очень многое. У невестки был хороший русский язык, с легким, нежным акцентом.

- Но это все мое жалованье, - попытался сказать Федор, - на что нам жить...

- Меня это меньше всего интересует, - оборвала его невестка, порывшись в счетах, - умерите свои аппетиты, и не будете пить бордо по двадцать талеров за бутылку. В России есть крымские вина. Они дешевле, - женщина, издевательски, улыбалась: «Если вы будете запаздывать с платежами, ваше обязательство о работе сразу окажется там, где им очень заинтересуются, Федор Петрович».

Она поиграла пистолетом и требовательно заметила:

- Я жду. Кладите на стол все расписки, что вы получили в Баден-Бадене, Федор Петрович. Я уверена, что вы кому-то ссужали деньги. Мы платим ваши долги, - Марта почесала дулом висок, - и нам хотелось бы получить кое-что обратно. Хотя бы немного, - рассмеялась она, глядя на бумаги, что Федор достал из портмоне.

- Хорошо, - он сжал зубы: «Хорошо, я все сделаю. Но я занимаюсь внутренними делами, революционерами, радикалами...»

- Это вы обсудите с нашим родственником, - Марта поднялась, забирая расписки. Невестка подвинула ему футляр: «Продадите ожерелье. Вам хватит денег добраться до Санкт-Петербурга, дорогой зять».

- А вы? Вы там были, в Санкт-Петербурге? - внезапно спросил Федор.

Женщина ничего не ответила и холодно добавила:

- Мы вам не советуем, Федор Петрович, приближаться к вашей в скором времени бывшей жене, леди Юджинии Кроу. Если вы хотя бы появитесь рядом с ней, ваше обязательство отправится туда, где будут его рады прочесть. Всего хорошего, - невестка позвала: «Джон!»

- Я его видел, - понял Федор, - много раз. Он официант, он приносил вино...

Невысокий, светловолосый мужчина поставил перед ним шкатулку и достал из кармана фрака пистолет.

- Здравствуйте, господин Воронцов-Вельяминов, - вежливо сказал он, по-немецки, - меня вы можете называть Джон. Я тоже, - герцог усмехнулся, - ваш родственник. Вы мне какое-то письмо посылали, якобы леди Юджиния Кроу убила моего отца...

Федор вспомнил разнесенный обухом топора череп, брызги крови на стенах камеры:

- Экзетер. Нельзя ему признаваться, ни в коем случае. Он меня пристрелит, - Федор поднял голову и заставил себя посмотреть в лицо герцогу. Невестки в комнате не было, она выскользнула за дверь. Глаза у Джона были пристальные, светло-голубые.

- Одно лицо с отцом, - Федор откашлялся: «Мне очень жаль. Ваш отец..., это был несчастный случай. Он поскользнулся на лестнице, в тюрьме..., Поймите, - заторопился Федор, - мы не могли его не арестовать. Он приехал в Россию с чужими документами, подозревался в шпионаже...».

- Не пытать же мне его, - вздохнул Джон: «Ах, папа, папа..., Каким бы ты ни был, все равно, ты был мой отец».

- Ладно, - сухо сказал герцог.

- Пишите обязательство, господин Воронцов-Вельяминов, я буду диктовать. Я оставлю здесь шкатулку и уйду, - он кивнул на террасу, - а вы меня вызовете, через портье, для уборки номера. Я за вами прослежу, - Джон подал ему фаберовскую ручку, - сдадите комнаты, и мы поедем в Карлсруэ, дорогой кузен. Там и распрощаемся.

Он подождал, пока кузен поставит свою подпись, и забрал бумагу. Не успел Федор опомниться, как герцог от души хлестнул его по лицу. Из разбитого носа закапала кровь. Джон, презрительно заметил:

- Это лично от меня, господин Воронцов-Вельяминов. Мужчина, джентльмен, никогда, ни при каких обстоятельствах, не позволит себе поднять руку на женщину. Впрочем, в отличие от вашего брата, -Джон смерил его оценивающим взглядом, - вы не джентльмен. Скоро увидимся, - он вышел на террасу. Федор, откинув крышку шкатулки, увидел аккуратные пачки облигаций. Он вытер кровь с лица и заплакал, уронив голову на стол.

Марта попросила князя Карла отвезти ее на обед в привокзальный ресторан. Мадам Гаспар любила смотреть на отходящие поезда. Они сидели у открытого на перрон окна. Принципал усмехнулся: