Вельяминовы. Век открытий. Книга 2

- Смотрите, мадам Гаспар, герр Беккер уезжает. Не знаю, откуда он взял деньги..., - князь развел руками, - однако он все нам вернул, в облигациях Лионского Кредита, сегодня днем.

Джон, в неприметном, сером костюме, зашел вслед за Федором Петровичем, в отделение вагона второго класса. Они устроились у окна. Нос у зятя распух и покраснел, он был с одним скромным саквояжем.

- Скатертью дорога, - мысленно пожелала ему Марта. Женщина скрыла зевок: «Он очень скучный человек, ваше высочество, не стоит о нем вспоминать. Закажите еще шампанского».

Джон, по возвращении из Карлсруэ, хотел забрать у Тургенева письма, от семьи. Марта, идя к пансиону Достоевского, ласково подумала:

- Петенька напишет, как у него в школе дела. Хорошо, должно быть. Он отменно с людьми сходится, как и я. И Грегори рядом, поможет. Надо будет в Россию съездить. Пусть Петенька с кузенами познакомится.

Марта решила пробыть в Англии до Пасхи, а потом ненадолго вернуться в Америку. У нее имелся на примете маленький городок на берегу озера Эри. Он вырос из деревни, где когда-то стояла усадьба капитанов Кроу.

- Сниму домик, - решила Марта, - вдова и вдова. Хороший воздух, сосны..., Поживу с девочкой до осени и в Англию приедем.

Она еще не решила, как назвать ребенка. Марта все равно, почему-то была уверена, что это девочка.

Достоевский сидел на деревянной скамье в маленьком саду пансиона, склонившись над тетрадью, что-то перечеркивая и записывая заново. Марта незаметно забрала пустую чашку и набитую окурками пепельницу. Достоевский даже не пошевелился. Хозяйка узнала ее и всплеснула руками: «Сейчас свежего кофе заварю, мадам, и булочек принесу».

Марта присела рядом с Достоевским: «Федор Михайлович!»

- А? Что? - очнулся он и покраснел:

- Марфа Федоровна, простите..., - он, было, начал подниматься. Марта поймала его за полу старого пиджака и усадила обратно. Лицо у Достоевского было бледное, под глазами залегли темные круги:

- То везет, то не везет, Марфа Федоровна, - он чиркнул спичкой, - а писать все равно надо, романа ждут...

- Я вам принесла кое-что, - Марта передала ему конверт с расписками и указала на чистую пепельницу: «Сожгите это, Федор Михайлович».

- Откуда..., - начал Достоевский, но Марта отмахнулась: «Неважно». Бумага вспыхнула веселым, ярким пламенем. Марта подождала, пока она догорит: «Федор Михайлович, я хочу вам помочь».

На аллее Лихтенталер было шумно. Катились экипажи, отдыхающие возвращались с прогулок, в парке играла музыка. Вокруг газовых фонарей вились мотыльки. Он остановился и вскинул голову. На прозрачном, вечернем небе, над холмами, видневшимися на горизонте, всходила крупная, бледная луна. Звезды светили слабо, еле видно. К вечеру похолодало. Он пожалел, что не надел пальто. На его потрепанный костюм смотрели искоса, а пальто было новым, купленным в Париже.

Достоевский все смотрел на небо. Он, отчего-то, вспомнил ночную дорогу из Семипалатинска на восток, огромный, блистающий Млечный Путь и ее тихий голос:

- Каждая лодка на море, будто звезда в небе. Они идут своим курсом, повинуясь воле человека, а нам, оставшимся на берегу, суждено только следить за ними.

- Только следить, - Достоевский проводил взглядом ландо с нарядными дамами и засунул руки в карманы пиджака. Пальцы были испачканы чернилами. Он писал, не отрываясь. Он видел темные, узкие лестницы трущоб вокруг Сенного рынка, зеленое сукно игорного стола.

- Рулетенбург, - шептал он, - так его назову.

Он удерживал себя, и не ходил в казино, да у него и денег не было. Тысячу талеров от Федора Петровича, Достоевский проиграл. Пальцы тряслись, сжимая перо. Он много курил, и пил скверный кофе от хозяйки. Перед ним вставали прозрачные, зеленые глаза Марфы Федоровны. Это она запретила ему играть. В саду, она коротко сказала: «Забудьте об этих расписках, Федор Михайлович. Их не существовало». Он кивнул и на следующий день справился в гостинице. Герр Беккер уехал.

Сегодня мальчик в форменной курточке «Stephanie Les Bains» принес ему записку:

- Дорогой Федор Михайлович, - читал он, - я была бы рада увидеть вас сегодня вечером, за кофе и передать вам небольшой подарок.

У нее был ровный, изящный, мелкий почерк. От бумаги с монограммой отеля пахло жасмином. Достоевский не выдержал и поднес письмо к губам, поцеловав ее имя. Он тщательно оделся, прежде чем идти в гостиницу, взял свежую рубашку и попытался привести костюм в порядок. Ботинки все равно были разбитые, заношенные.

- Я сделаю ей предложение, - решил Достоевский, - я ее люблю..., Еще в Семипалатинске полюбил. Уговорю ее уехать в Россию. Она согласится, обязательно. А если не согласится? У нее первый муж был русский. Сын ее, она говорила, русский язык знает, он православный, - Достоевский вспомнил крепкого, высокого рыжеволосого ребенка.

Он удачно миновал швейцара. У подъезда гостиницы из экипажей высаживались гости, приехавшие с пикников. Вокруг города было много развалин средневековых замков. Достоевский поморщился:

- Не увидел ничего. Только пансион и зал игорный. Ивану Сергеевичу деньги не отдал..., - он вздохнул: «Тургенев мне за них душу вынет. Он в два раза больше меня за лист получает. Что ему эти пятьдесят талеров...»

Марта стояла посреди гостиной, оглядывая сложенные саквояжи. Джон прислал кабель из Карлсруэ: «Дорогая мадам Гаспар, ваш преданный поклонник, завершив дела в столице княжества, отбыл в Берлин. Я возвращаюсь в Баден».

- Сегодня он должен приехать, - Марта повертела изумрудный браслет на запястье.

Она устроила прощальный обед с поклонниками, обещая непременно посетить Баден после Пасхи. Марта загадочно улыбалась, когда у нее спрашивали, куда мадам Гаспар намеревается поехать. Князь Карл все еще предлагал ей виллу на Лазурном Берегу. Марта, в разговоре с другими вдовами, обмолвилась, что собирается отправиться на восток.

- Или на запад, я еще не решила, - мадам Гаспар пожала стройными плечами, - посмотрим.

Через день, весь Баден говорил, что мадам Гаспар приняла предложение русского великого князя, находящегося в городе инкогнито. Некоторые посылали мадам Гаспар в Каир. Египет, с началом постройки канала, стал модной страной. В столице спешно возводилась опера. Шептались, что Исмаил-паша пригласил мадам Гаспар провести зиму на Ниле.

Марта никого не разубеждала. Она даже услышала, что Корнелиус Вандербильт собирается приплыть в Европу на своей яхте «Северная Звезда» и пригласить мадам Гаспар в круиз. Она обедала с поклонниками, пила шампанское и аккуратно ходила в игорный зал. Марта боялась, что рулетку поставят в другое место, однако администрация не стала ее двигать. Марта играла осторожно. Сейчас, в шкатулке на столе, у нее лежало тридцать тысяч талеров.

- Этого хватит, - ласково думала она, - хватит, чтобы Федор Михайлович с долгами расплатился. Хватит, чтобы свое издательство организовать.

По утрам Марта работала. Она вспоминала рассказы дедушки Натан о ведении дел, вспоминала уроки мистера Беллами. Женщина писала в тетради план, следуя которому, Достоевский мог бы не зависеть от журналов, а сам печатать книги.

Марта помнила магазины в Сибири: «В провинции и десять лет назад, много читали. Тамошние хозяева лавок будут рады закупать книги без наценки. Можно устроить подписку, ежемесячный альманах..., Федора Михайловича вся Россия знает».

Она попросила горничную разжечь камин. Вечер был зябким. Марта, выйдя на террасу, подняла с белого мрамора желтый, сухой лист.

- Осень пришла, - она зачем-то вздохнула и повертела его, - так быстро.

Марта была в темном, закрытом платье, с одним простым, серебряным крестиком. Когда она открыла дверь, Достоевский вспомнил:

- Как в Семипалатинске. Она там траур носила. А сейчас сняла, хотя ее муж только весной умер. Господи, какая она красавица.

Марта усадила его в кресло. Гардины были задернуты, в камине потрескивали сосновые поленья. Женщина велела: «Пейте кофе, Федор Михайлович. Я вам поиграю, а потом о делах поговорим».

Это был тот же самый этюд Шопена, медленный, завораживающий. Бронзовая голова склонялась над пианино. Он смотрел на стройные плечи:

- Полина, Полина..., Господи, нельзя так мучиться. Надо ей все сказать. Она не Полина, - рассердился Достоевский, и увидел, как блестят отсветы огня в ее волосах. Он все равно не мог выбросить из головы это имя.

- Сейчас, - решил Достоевский. Ее белая рука, с одним только браслетом, легла на клавиши. Она закончила играть и повернулась. Он молчал, а потом, откашлялся:

- Марфа Федоровна..., - Достоевский помолчал, - Марфа Федоровна, я прошу вас, окажите мне честь. Станьте моей женой.

В комнате было тихо. Достоевский услышал, как скрипят колеса экипажей внизу, услышал далекую музыку, из парка. Он увидел, как часто, прерывисто дышит женщина:

- Она и сама будто музыка.

Достоевский опустился на колени и припал губами к ее тонким пальцам, к маленькой, мягкой руке.

По дороге с вокзала Джон зашел на улицу Тиргартенвег. Он выпил чашку кофе с Тургеневым и забрал письма от семьи. Было сумеречно. Они сидели на террасе, собака, свернувшись, устроилась у ног Тургенева. Писатель потрепал пса за ушами:

- Говорил я вам, месье Жан, Федор Петрович никакого отношения к Третьему Отделению не имеет. Поиграл и уехал, как вы мне сказали. Не волнуйтесь.

- Не буду, - согласился Джон, покуривая папиросу.

В Карлсруэ он довел кузена до особняка, где размещалось российское посольство, и похлопал себя по карману пиджака:

- Помните, бумага с вашей подписью у меня при себе. Я вас подожду, мистер Воронцов-Вельяминов.

Родственник раздул ноздри и коротко кивнул. Всю дорогу до Карлсруэ Воронцов-Вельяминов молчал, шурша газетой, искоса поглядывая на спокойное лицо герцога. Оказавшись в пустом вагоне второго класса, Джон откинулся на деревянную спинку сиденья: «Поговорим о деле».

Федор Петрович, было, пытался сказать, что не занимается разведкой, но герцог усмехнулся: «Ваш департамент до этого года был ответственен за действия вне пределов Российской Империи».

- Я работал только с Польшей, - хмуро ответил Федор. Джон хмыкнул:

- Врет, конечно. Операцию в Ричмонд-парке русские готовили. Ладно, сведения он будет давать, а остальное, наша забота.

Джон посмотрел на свой хронометр и кивнул в сторону кованых ворот особняка: «Идите, господин Воронцов-Вельяминов».

Федор, не оборачиваясь, направился к входу.

Он ждал, пока придет кабель из столицы, подтверждающий его личность:

- Ничего. Рано или поздно я избавлюсь от этого Экзетера, как избавился от его отца. Однако он, наверняка, передаст мое согласие на работу еще кому-нибудь…, - Федор велел себе пока не думать об этом. Он передал Джону два документа, аффидавит за его подписью, подтверждающий дворянство племянника и распоряжение своему адвокату в столице начать дело о разводе.

- Очень хорошо, - заметил Джон, и вырвал из блокнота лист.

- Это счет в Лионском кредите, на который вы будете переводить деньги, каждый месяц, - герцог не стал пожимать ему руку. Он перешел на другую сторону улицы. Федор посмотрел вслед его прямой спине:

- Надо разыскать надежного человека из радикалов, - решил Воронцов-Вельяминов, - за деньги они все, что угодно сделают. Это, конечно, займет время, но я никуда не тороплюсь. Слава Богу, мальчики в безопасности. Не такие они люди, - Федор вспомнил прозрачные глаза невестки, - чтобы их трогать. Мадам Гаспар…, то есть Марта, не станет поднимать руку на кузенов своего сына.

Федор продал ожерелье первому попавшемуся ювелиру, всего лишь за три тысячи талеров. В тот же вечер он уехал в Берлин. Сидя в своем отделении, Воронцов-Вельяминов достал из саквояжа блокнот и задумчиво посмотрел на чистый, белый лист.

- Пан Вилкас, - пробормотал Федор, - найти бы его…, А где? Найду, - он устало закрыл глаза.

Письмо от жены Джон распечатал в парке, сидя на скамье, под газовым фонарем. Полина писала, что маленькая пошла, хотя пока неуверенно. Вдовствующая герцогиня, к Рождеству, собиралась переехать в замок.

- Дом в Саутенде надо перестроить, - Джон, улыбнулся, глядя на обведенный контур младенческой ручки, - следующим летом этим займусь.

- Питер, вместе с принцем Уэльским, открыл химический завод «К и К» в Ньюкасле, - читал Джон ровный почерк жены, - вся семья, конечно, была на церемонии. Я обещала Маленькому Джону, когда он подрастет, тоже туда поехать. Возвращайся быстрее, милый мой. Мы очень по тебе соскучились.

- И я тоже, - Джон вдохнул влажный аромат земли, запах мокрой, палой листвы. Днем прошел мелкий дождь.

Он шел к гостинице, думая о белом Рождестве, о том, как вся семья будет наряжать елку, в большом, уходящем каменными сводами вверх, обеденном зале. Джон думал, как будет гулять по парку, с детьми, и кормить оленей, а вечером, когда все отправятся спать, Полина усядется у камина и отдаст ему гитару: «Давно ты мне не играл, милый мой».

Джон обошел здание гостиницы и вскинул голову. В окнах номера Марты, через опущенные гардины, виднелся свет газовых рожков.

Он заметил какие-то тени, двигающиеся по комнате. Герцог нахмурился:

- Князь Карл, что ли, у нее в гостях? Она должна была со всеми попрощаться. Как бы мне это ей предложить…, - Джон нащупал в кармане почту для Марты. Ей написал сын из школы, Питер прислал записку, а еще один конверт был из Иерусалима.

- Предложить работать…, - Джон вздохнул: «Ладно, подумаю, как это лучше сделать».

Он взбежал по лестнице для слуг на второй этаж и постучал в дверь номера Марты.

- Федор Михайлович, - женщина мягко отняла у него руку. Он все стоял на коленях.

- Федор Михайлович, - повторила Марта, - я очень польщена, но я вас не люблю. И не полюблю, - она отвернулась. Достоевский, поднявшись, посмотрел на нее своими разными глазами:

- Зачем вы тогда меня пригласили, Марфа Федоровна? Играть со мной? - его голос стал высоким, резким. Он прошелся по комнате, взяв папиросу, чиркая спичкой: «Если я вам не по душе…, -Достоевский помолчал, - то так и скажите».

Она стояла, маленькая, хрупкая, в темном платье. Достоевский увидел у нее в руках какую-то бумагу.

- Я бы хотела остаться вашим другом, - зеленые глаза взглянули на него, - и, как друг, я считаю своим долгом отдать вам вот это, - Марта протянула ему документ.

- Я это взяла у жандарма, в Семипалатинске. Мне кажется…, - женщина помолчала, - вы знаете человека, что отправил распоряжение.

Достоевский пробежал глазами ровный почерк писаря и дошел до подписи: «Исполняющий обязанности начальника Третьего Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, коллежский советник Федор Петрович Воронцов-Вельяминов».

Он вспомнил высокого, рыжего студента с добрыми, голубыми глазами, провожавшего его домой, по ночному Петербургу, вспомнил, как Федор Петрович вздыхал:

- Я сиротой вырос, ни матери, ни отца не знал.

Достоевский увидел его улыбку. Сам не понимая, что говорит, он пробормотал:

- Слезинка ребеночка…., Нет, нет, Марфа Федоровна, - Достоевский скомкал бумагу, - это подделали, чтобы опорочить его. Он сын декабриста, он честный человек…, - Марта, было, рванулась к Достоевскому, но тот швырнул приказ в камин. Бумага вспыхнула, корчась в огне.

- Степушка так говорил, - подумала Марта, - но Федор Петрович был ему брат…, - документ рассыпался на мелкие искры. Она горько сказала себе:

- Теперь и не докажешь ничего. Хотя нет, - женщина рассердилась, - я этого так не оставлю.

- Это все ложь, - Достоевский выбросил окурок папиросы в серый пепел, оставшийся от бумаги:

- Ложь, Марфа Федоровна, Третье Отделение, на что угодно пойдет, чтобы порядочных людей очернить, - он поднес руку к голове и поморщился. В ушах шумело. Он, глядя на лицо Марфы Федоровны, внезапно почувствовал острую тоску:

- Не увижу ее больше, должно быть, - вздохнул Достоевский, - она в Россию приезжать не будет…, -Марта передала ему шкатулку.

Он смотрел на аккуратные пачки ассигнаций, а потом услышал ее нежный голос:

- Это для вас, Федор Михайлович. И вот еще, - Марта протянула ему тетрадь, - вы сможете сами издавать книги, не зависеть от журналов…, - Достоевский ничего не понимал. Он, дрожащей рукой коснулся ассигнаций:

- Здесь много, очень много…, Казино открыто, я удвою эту сумму, а потом…, - он даже закрыл глаза, так это было сладко.

- Только вы должны мне обещать, - настойчиво сказала Марта, - что вы прямо отсюда поедете в Россию, и не будете больше играть…, Федор Михайлович, - она даже испугалась, - что с вами?

Его плечи тряслись. Он схватил из шкатулки пачку купюр и швырнул ее в камин.

- Зачем! - крикнул Достоевский, - зачем тогда все это…, Вы не понимаете…, - он выронил деньги, Марта заметила, как подергивается его лицо. Она бросилась к Достоевскому, удерживая его, осторожно опуская на ковер, укладывая его голову себе на колени.

Марта видела припадки. Когда они жили в Киото, в замке его светлости Есинобы, у одного из слуг был больной сын.

- Грегори с ним дружил, - Марта, поглаживала русую, с легкой проседью голову, вытирая платком слюну, лившуюся из полуоткрытого рта, - а потом мальчик выздоровел. Бедный Федор Михайлович…, - пачка денег догорала в камине, по ковру были разбросаны ассигнации. Марта сидела, покачивая Достоевского: «Не надо, не надо, все будет хорошо…»