Уайтбол

Может, это один и тот же шпик? Мой тоже был длинный и, кажется, не блондин…

— А восемнадцатого точно ничего эдакого не было?

— Говорю ж тебе — спали весь день. Ливень был страшенный, телевизор барахлил, компутер зависал, вот и дрыхли. А накануне вечером ветер был сильный, ажно целый ураган, стены дрожали. Я даже на чердак лазил — показалось, ходит там кто-то. Никого не нашел, естественно.

Интересно, если покопаться в этом «ничего не происходило», каких загадочных совпадений я еще накопаю?

Только уже надоело. Сбрендить легче, чем найти какую-нибудь ясность. «Есть вещи в этом мире, друг Горацио…»

— Ладно, Шурка. Ты тоже не пропадай, звони иногда. Сотруднице — привет. Как девушка-то, ничего?

— Спрашиваешь. Ну, бывай!

Накатила апатия. Острое отравление мистикой. Ни малейшего желания раскладывать все по полочкам, идти к Вику, строить бестолковые гипотезы… Ну, хорошо: узнал, что уайтбол имеет не только меня. Шурку он тоже имеет, непонятно за какие грехи. От этого легче стало?..

Выключил машину и завалился спать.

Добро пожаловать в дурдом

Все похороны одинаковы. Так же как и свадьбы.

В отличие от свадеб на похоронах гости периодически забывают, по какому поводу собрались — время от времени видишь улыбки, обладатели которых тут же спохватываются и восстанавливают мину, соответствующую обстоятельствам. Ходят небольшими стайками, тихонько переговариваясь и распределяясь по углам. Во время отпевания чинно стоят вдоль стен, опасаясь сделать что-нибудь неуместное, вне протокола…

Почему-то нигде так остро не ощущается отсутствие смерти, как на похоронах. «Лицом к лицу лица не увидать…» Человек, лежащий в гробу, совсем не похож на того, с кем ты был знаком. Он слишком мертвый для этого.

Лишь когда ящик уже опущен в могилу и засыпан землей, спохватываешься: кажется, мимо тебя прошло что-то очень важное, а ты так и не понял — что именно…

Когда приходится хоронить близких, все совсем не так. Но близких, слава богу, случается хоронить гораздо реже, чем чужих.

Ри, Саша и я отправились в путь на служебной машине. Разговор по дороге не клеился: подозреваю, гости слегка стеснялись, что не испытывают ничего подходящего к случаю, и боялись задеть чувства землянина. Хотя я тоже ничего подходящего к случаю не испытывал. Просто глазел в окно, привычным образом отдаваясь любимому действу — дороге. К моменту прибытия на кладбище мои мысли стихийно плавали неизвестно в каких мирах, и можно было ничего не изображать: рассеянный вид ничуть не хуже печального. Только когда на крышку посыпались первые комья земли, механически отметил, что сама гибель Юры похожа на похороны: и там, и там нашего приятеля завалило…

Потом были поминки. Я честно пару часов высидел за столом, затем под шумок сбежал на улицу.

За дверями кафешки — небольшой скверик. Я прошел его насквозь и оказался на пустынной набережной, в давние времена отгороженной от реки каменным бордюром. Бордюр местами разрушился, в провалах разрослись молодые березы.

Погода изменилась, заметно похолодало. Ветер гулял по верхушкам кустов скверика, гнал волны по реке, раскачивал тонкие березовые стволы.

У парапета — женщина в светлом плаще.

Я подошел ближе.

Саша. Тоже сбежала из кафе.

— Здорово иногда возвращаться домой, — тихо сказала звездная леди.

— Трудно все время жить в космосе?

— Не знаю. Привыкла. Когда пришло добро на участие в контактно-исследовательской группе Леты, мне еще не было двадцати пяти. В таком возрасте привыкать легко.

— Как вам удалось попасть в состав группы?

— Конкурс был, но не очень большой. У нас человек тридцать на место. У технарей и естественников — человек пятьдесят, что ли… Не так много народу рвется в дальний космос. Три мира — не родной Ганимед. Если нашим партнерам-светлячкам вдруг надоест работать извозчиками, колонии окажутся отрезанными от Земли. Они, разумеется, автономны, но тем не менее. Не погибнуть страшно — знали, на что шли. Страшно потерять родину. Навсегда. К этому невозможно быть готовым. На Эребе и Лете сейчас всего три человека старше сорока пяти. Кстати, одному из них я обязана приглашением академика Венского… ладно, не важно. На молодежь делали упор при комплектации групп. Но люди за тридцать особо и не стремились к нам попасть.

— Скажите, как специалист: велика вероятность, что светлячки бросят проект «Три мира»?

— Ну… общую установку на этот счет вы, наверно, знаете: светлячки заинтересованы в людях постольку, поскольку мы снабжаем их расчетными данными о планетарных системах. Мотаясь по одним и тем же маршрутам, они не получают новой информации.

— Можно я не поверю в эту установку? — улыбнулся я.

— Можно, — ответила Саша. — В нее никто не верит… По сути, конечно, светлячки могут выйти из проекта в любую минуту. Их ничего не останавливает. Эреб, Аркадия и Гиперборей — жизнеспособные отстрелившиеся колонии. Самостоятельные Города. За своих отстрелков светлячки не слишком переживают, с какой стати им беспокоиться о наших. Детки выросли и разлетелись в разные стороны. Естественно и разумно.

…Какой-то морок: на секунду показалось, что разговариваю не с человеком. То ли из-за чужих интонаций Саши, то ли… Должно быть, все мы ксенофобы — где-то на глубоко запрятанном бессознательном уровне. Отсюда и ужастики наши: непостижимый аморфный монстр с нечеловеческой логикой и этикой вселяется в хрупкое тело земной женщины…

Я мотнул головой — наваждение исчезло. О чем это мы говорили? Ах, ну да.

— Тогда совсем непонятно, почему партнерство до сих пор не прекратилось.

— То, что я сейчас скажу — всего лишь версия, — ответила Саша. — Хотя на Лете она, пожалуй, самая популярная… Светлячков интересуют люди. Именно люди. Мы для соседей — нечто более серьезное, чем они для нас.

— Почему?

— Человек в своих прогнозах исходит из видового многообразия, присущего его родному миру. Для нас Чужие — не такое уж потрясение, что-то подобное ожидалось давно… А в представлениях светлячков никакого видового многообразия не существует. До недавнего времени они ощущали себя вообще единственной формой жизни во Вселенной. Даже этот мох, который светлячки сеют, они считают частью своего организма — ну, приблизительно как мы воспринимаем собственные ногти и волосы. В понятийной базе наших друзей категории «другой», «чужой» отсутствуют как класс. Только сейчас у них начинают приживаться эти понятия, и чем больше приживаются — тем больше светлячки осознают, что открыли для себя совершенно новый мир. Революция в представлениях.

…Что-то на эту тему я читал — кажется, уже после амнезии. А может, и до нее читал.

Самых первых встреченных землян циклопы восприняли как… собственных искалеченных сородичей. Чудовищным образом искалеченных: тела деформированы до неузнаваемости, поведение неадекватное, речевые способности утеряны… Обычно соседи добивают своих инвалидов и безнадежно раненых. Единственное, почему земляне избежали этой участи — они явно принадлежали другому Городу. Чужое. Нельзя. Табу.

Позже циклопы заподозрили, что все не так просто. Поспособствовала озарению, видимо, земная техника: вездеходы, планетарные челноки. Это хозяйство никак не вписывалось в концепцию изуродованного «отстрелка». Оно вообще ни в какую концепцию не вписывалось, а таинственные «инвалиды» продолжали хранить молчание…

— Жуть, если задуматься, — я облокотился на парапет, глянул вниз — туда, где река мелкой рябью убегала в какое-то свое неизвестное будущее. — Нет, правда — жуть. Человек бы свихнулся, столкнувшись с таким испытанием для интеллекта.

— Все рано или поздно эволюционирует, сознание в том числе. Один свихнулся, второй, а третий принял. Светлячкам, разумеется, проще: понятие невозможного у них отсутствует, и вряд ли когда-нибудь приживется. Все, что происходит — происходит потому, что возможно. Огромный потенциал приятия. Они и соображают из-за этого лучше, чем мы. Опять же: нет почвы для внутреннего конфликта, а значит — для безумия.

…В речке колыхалось что-то темное, временами казалось — живое. Лишь когда течение прибило эту штуку к берегу прямо под нашей площадкой, стало видно — кусок автомобильной покрышки…

— Саша, можно задать бестактный вопрос?

— Я уже не помню, какие вопросы на Земле считаются бестактными. Спрашивайте.

— Что у вас со щекой?

— Это, — она потрогала ожог. — Приключение.

— Расскажите, если не секрет.

— Да нечего особо рассказывать. Перед отбытием сюда летала на Эреб. Когда выходили с посадочного поля, там приключилась авария. Рванул топливный бак вездехода. Я отделалась легко. А мой товарищ… он рядом с той машиной был.

— Погиб?

— Да. Мы вместе должны были отправляться на Землю. Я — к Венскому, он… ну, теперь уже неважно.

— Мне очень жаль.

— В колонии смерть — обычное дело.

Ни черта не поймешь по лицу. Они что, действительно не умеют переживать из-за таких вещей? Ладно — чужой человек, но — «товарищ»…

— Разведочные экспедиции редко обходятся без жертв, — продолжила Саша. — И на буровых станциях люди часто гибнут. За границей расчищенной зоны хищные рептилии бродят… и это — далеко не единственная прелесть нашей экзотики.

Да нет, все-таки переживает.

— Не вспомните, в какой день это произошло?

— Зачем?

— Не знаю.

— На Эребе календарь считают не по Земле, но я попробую соотнести. По-вашему это было… — Саша остановилась, потом продолжила:

— Тринадцатое июля. Старое доброе тринадцатое число.

…Так и есть. Лес, гроза, дурь, птица в огненном потоке.

А там, на Эребе — полыхнувшая машина…

Вдруг в башке мелькнула бредовая мысль: если б я не упал тогда мордой в костер — не забрала бы оранжевая река две жизни вместо одной? Может, я часть того пожара на себя оттянул?..

Охренеешь с этим уайтболом, блин!

— Да, еще одно… — некоторое время я мучился, пытаясь сформулировать вопрос корректно, поскольку не вышло — бухнул напрямую:

— Саша, где я мог видеть вас раньше? Никак не отделаюсь от ощущения, что мы знакомы.

Женщина посмотрела на меня, будто ожидая продолжения. Я не купился: эту особенность мимики Чужих уже получилось вычислить. Она ждет, но не продолжения, а когда к ней самой придет мысль. Думает, если по-нашему.

— Нет. У меня хорошая зрительная память. Я вас совершенно точно раньше не встречала.

Врет — не врет? Опять ничего не прочтешь по лицу. Ладно, не все сразу.

* * *

Микроавтобус долго одолевал тягучий подъем, и, наконец, выкатил на самую высокую точку дороги. Открылась широкая панорама: мощные дебри по обеим сторонам от шоссе резко оборвались, впереди до самого горизонта — поля с редким, мелким подлеском. А вдали, справа от дороги — белое что-то… уайтбол.

Без вариантов.

— Вик, ты когда-нибудь обращал внимание, на что похожа эта штука издали? — поинтересовался я.

Все дружно посмотрели в окно.

— Надо же, и правда — белый мяч, — без интонаций произнесла Саша.

Мяч или шар, довольно четко обрисован и слегка движется. Будто подпрыгивает, отталкиваясь от горизонта.

— Виден целиком. С чего бы? Обычно краешек торчит, ну — полусфера, — задумчиво проговорил Вик. — Не иначе — горку под собой вырастил и теперь по вершине катается. Серж, это по твоей части.

Геолог неохотно выплыл из своих мыслей:

— Это не горы. Орогенез[5] — процесс крайне медленный, там счет на геологические эпохи идет, никак не на дни. В нашем случае можно говорить только о сейсмической активности. Уайтбол, судя по всему, зона мощнейших землетрясений. Одни блоки проваливаются вниз, другие выталкиваются наверх.

— Ну да, — проворчал Вик. — И за ночь обрастают травой, вековыми деревьями, и ни малейшего следа разломов…

Серж скривился и устало произнес:

— Вик, не ты ли говорил нам, что в зоне уайтбол часто случаются галлюцинации? Подобная сейсмическая активность сама по себе уникальна — причем, не только для древней платформы, но и вообще для древней матушки-Земли. Тебе этого мало. Вековые деревья у него за ночь вырасти не могут, а горы, видите ли, могут… Давайте не множить абсурд, ограничимся тем, который уже имеется.

— Как угодно. Извини, Серж.

Но тот уже снова погрузился в себя.

Меня подмывало спросить — а как Венский описал геологам эти… ну, скажем, неожиданные изменения рельефа? Ладно, сейчас, пожалуй, не стоит.

А еще было интересно, почему во время диалога наши космические гости обменивались многозначительными взглядами… да хрен с ним. Когда-нибудь все встанет на свои места.

Или не встанет.

Я обернулся к окошку и принялся разглядывать таинственную фиговину, беспечно прыгающую на горизонте. Уж ей точно не было никакого дела до наших теоретических баталий…

— Вик, я не успел посмотреть киношку про мячик.

— У старика запись есть. Так что все равно придется.

Мяч или шар был размером с вечернее, заходящее солнце, хотя, конечно, не такой яркий. Впрочем, и не бледный. Эдакий полупрозрачный пузырь с подсветкой… и с каким-то шевелением внутри. Хотя не факт, что внутри, и не факт, что шевеление: то могли просвечивать контуры местности, по которой это чудо прыгало. А может, просто игра светотени, на контрасте освещенных и неосвещенных участков в полости шара. По мере приближения к объекту четкости почему-то не прибавлялось.

Чем дольше я на него смотрел, тем больше вспоминались цветистые легенды про НЛО, напичканные существами по образу нашему и подобию, только зелеными…

Ассоциация появилась не только у меня.

— Черт его разберет, может, он и правда к нам из космоса свалился, — проговорил Вик.

— Как советуют философ Оккам и мент Савицкий, не стоит множить сущности без нужды. Нам тут что, своей доморощенной мистики не хватает?

— Своей — хватает, это точно. Я не говорил тебе, кто у нас в группе — второе по осведомленности лицо? Только не удивляйся. Хотя ты теперь уже вряд ли чему-нибудь удивишься. Доктор Ружевски, этнограф. Эдакий кот ученый. Особа приближенная, с нашим старпером не разлей вода. Ну, и нам перепадает чуть-чуть всякой фольклорной чепухи: в свободную минутку док Ружевски любит сказки рассказывать… Так вот: если сопоставлять с некоторыми сакральными представлениями и поверьями у разных народов, получается что мячик наш — чуть ли не заурядное явление, а никакой не феномен.

— А в несвободную минутку чем этот доктор занимается?

— По базам данных рыщет. Уайтбол выкинул какой-нибудь новый фортель — док тут же в очередную академическую базу, аналогов в фольклоре искать. Когда находит — ужасно радуется и бежит рассказывать кому-нибудь, кто спрятаться не успел.