На западе оно заходит
На западе оно заходит. С юга На северо-восток по радиусу круга, Пути не замечая, — мысль моя Меня перенесла в гранитные края Твои, пустынная и чудная столица Недавних грозных лет: и голоса, и лица Таких-то (Гумилев, и Блок, и Сологуб) Не только узнаю, но различаю губ, Читающих стихи, такие-то движенья… Их больше нет в живых, но для меня они Живые. Все, чему дарили в оны дни Мы сердце, воскресает. Продолжаю И в Царское Село оттуда попадаю, И гимназических товарищей моих Встречаю, и они со мной среди живых. На западе оно заходит… Имена Священные, которыми она, Европа, и сама священная, богата, Всем говорите вы о там-то и тогда-то Родившихся и живших. Только их Никто из нас, еще сейчас живых, Не мог живыми видеть. Отчего же И эти с нами до конца, и тоже Участвуют во всем, чем мы живем… Я Дюрера люблю, и на его любом Рисунке отдыхает взор духовный. Он этого хотел, не правда ль? И любовной Я благодарностью обязан двум другим: Творенье вновь сотворено одним В капелле той на потолке и стенах… А станцы, где другой в достойных сценах Так (о бессмертии) восстановил Беседу мудрецов, что умереть забыл… Все живо, что любовь к себе и восхищенье Умеет (даже в нашем поколенье Измученных чудовищной войной И революцией, а главное — собой) Свободно вызывать. Прими спокойно Все то в себя, что победить достойно Забвение. Восток и Запад… И закат Чудесен, и восход, и в жизни, как возврат Светила щедрого, и принял я твою Жизнь драгоценную… К чужому бытию Не только не ревнуешь ты — стократы Усиливаешь свет чужих заслуг. Богаты Особенных людей прекрасные дела, Ты для меня всему какой-то придала Необходимости и благородства Последний блеск… Недаром нет и сходства Сегодня у меня с тем, чем я раньше был: В душе, как бы очищенной, вместил Я все, что в ней тогда не находило места. Мне мир в приданое ты принесла, невеста. «Когда лиловый дым вечерний…»
Когда лиловый дым вечерний Пронзает ранняя звезда И тихо с пастбища Оверни Уходят сытые стада, Когда с Лимани, не с лимана, Как там, в Венеции, с полей, Со дна сухого океана Взлетает стая голубей, Когда лазури, как Грааля, Не видишь… что-то, где-то там, — Тогда на родине Паскаля Блуждает дух, не он ли сам? По тихой улице, по дому Скользит голубоватый свет, И слышно спящему сквозь дрему: «Ты должен верить — смерти нет!» Но как при жизни голос дивный Звучит сомнением таким, Такой тревогой непрерывной, Что мучиться ты хочешь с ним, Еще не веря… Все обманет, Прохладой утренней потянет, И постепенно от того, Что пело и сияло где-то, Не уцелеет ничего Перед лучами жизни этой. «Я и ты исчезнем: повторен…»
Я и ты исчезнем: повторен, Вновь и вновь достанется лишь вечный В новых лицах подвиг и урон На примерах темноты сердечной. Огненная будет доброта Вновь и вновь, тоскуя, убеждаться, Что не нужно было и креста: Что божественного здесь боятся И не дух господствует, а плоть… Святость жжет (не может побороть). «Себя от общества я отлучил…»
Себя от общества я отлучил Не потому, что я на всех в обиде, А потому, что сам себе не мил В эпохе, тонущей подобно Атлантиде. Но есть другая жизнь под боком у меня: Вся жертва и сознание и смелость, И сколько раз от этого огня В ничтожество мне спрятаться хотелось. И, чувствуя союзника во мне, Возненавидели дурные люди Не то, что им тождественно вполне, А ту, которая меня от смерти будит. И в тонущей эпохе все ко дну Меня влекут, но я благословляю, Моя безумная, тебя одну И первородный грех тобою искупаю. Биография души
Я сегодня время созерцаю, Как свою деревню старожил, Словно я в минуту пережил Жизнь, которой нет конца и краю. Странно видеть мне в себе самом До конца раскрытую природу, Я гляжусь в неясное потом, Вечную предчувствуя свободу. Если это лишь случайный взлет, Разве это счастье, разве милость? Нет, в сознанье что-то просочилось И когда надвинется, найдет Вновь такое после перебоев, После грубых безвоздушных дней, — Я пойму себя еще ясней, Первое видение усвоив. Бедные биографы, увы, Факты и года нагромождая, Разве описать могли бы вы, Как минута ширится такая. Нет, поверить никогда нельзя Вами разогретому герою — Ведь души неровная стезя Мимо вас проходит стороною. Как она, незримая, жила, Вы узнать, увидеть не хотите, Вам бы только громкие дела, Ложь и скудость видимых событий. Муза, ты свидетель, запиши, Как таинственная зреет сила, Чтобы наша летопись души Хронику никчемную затмила. 1935–1939
«Когда, озаряемый зимними…»
Когда, озаряемый зимними Лучами в холодном саду, В молчанье под низкими синими Ветвями я тихо иду И, тени рисуя на гравии, Растет золотое пятно, Забыть о себе, о тщеславии Мне в эти минуты дано. И все, что я видел до малости, Я вижу светлее стократ — Как будто в последней усталости Душа оглянулась назад. «Для лаврового венка…»
Для лаврового венка Жизни я не пожалел, Слушал музу, а пока, Рядом… Что я делал? Пел… О, предсмертная тоска! «Пел ты, и сама весна Меньше радует, чем твой Голос». Что мне в том? Одна Песнь теперь во мне, как вой Бури: совесть смущена. Кара мне за зло и грех, Красота почти смешна. Скоро я умру для всех. Бог… А правда, вот она: Над собою горький смех! «Очищен, да не весь…»
Очищен, да не весь. Подумай, хорошенько взвесь, Прольешь ли кровь за те ответы? Мы не пророки, мы поэты… Не так ли жаловался Блок? А впрочем, есть уже намек. Повремени еще, дай срок! Отсюда на огонь далекий Не будет одному пути, Пока другие взаперти… Мы не поэты, мы пророки… «Нет, еще ты не погиб…»
Нет, еще ты не погиб, Это был ушиб… Спать, не думать, но тупая Боль… Тяжела двойная Роль. Я без страха, без упрека И сдаюсь… С той, кого люблю глубоко, Злом делюсь. Давит правда, нажимает. Что ж стонать? Сердце смутно понимает, Что и это благодать. «Не думая о том, что все это цветы…»
Не думая о том, что все это цветы, Что главное во всем, Единственное — ты, Не думая о том, И все это измяв, И мучаясь потом, И помня, что не прав… Мой ангел, отпусти Грехи мои, хоти Опять со мной идти По одному пути. «Когда разрушен мир, хотя бы по Декарту…»
Когда разрушен мир, хотя бы по Декарту, И все, что нам дано, покажется мечтой, Когда спасение поставлено на карту И надо выходить на битву с пустотой — Дрожащая рука поставит понемногу На место рухнувших создания частей Почти такой же мир и так же близкий Богу, Как тот, незыблемый для большинства людей. Собьешься, торопясь, — страдание исправит Нетерпеливую заносчивость ума, И новая душа творение прославит По-старому: да, это хорошо весьма. «Не говорите о поэзии…»
Не говорите о поэзии, Как говорят о пустяках, — Она приходит как возмездие, Она — отчаянье и страх. Сойдя с ума от одиночества, Застонешь — муза тут как тут: Поэзия — сестра пророчества, Она при жизни вечный суд. «Я не сотворил себе кумира…»
Я не сотворил себе кумира Из непогибающего мира, Но среди бесчисленных могил В этом шествии все новых сил Смена, заступающая смену, Разве вдохновляет на измену, Вся направленная к одному Верность обещанью своему Или дому, наконец призванью?.. И легко счастливейшею данью Верности платить из года в год Женщине, которая не лжет. «Без усилия, без вдохновенья…»
Без усилия, без вдохновенья Первая и вторая строка, Уносимые против теченья Под водою бегут облака. Все же это нечасто бывает… Постепенно светлеет поток, Под ветвями все легче мелькает Колотящейся лодки кусок. И природа в прохладе небесной, В летнем зное, в такой тишине С дрожью нежности, женской, телесной, Наконец прикоснулась ко мне. Так устал я с тобою в разлуке, Что я вижу сквозь влагу и зной: Из желаний, и солнца, и муки Ты восходишь, как пар над рекой. «С каждым годом ты бедней…»
«С каждым годом ты бедней, Всё знакомо, всё приелось». «Молодости не жалей, Лучше золотая зрелость». «Был ты ветреный, живой, Расточительный… Давно ли?» «Лучше верность и покой Медленной и честной воли». «И тебе не страшно, брат, На земле скупой и нищей?» «Звезды надо мной горят Всё отчетливей и чище». «Есть мораль у художника, ей…»
Есть мораль у художника, ей Не до скромности и человечности, И не выше законы людей, Презирающих муку о вечности. Но любви выпадает на часть Воля мудрая завоевателей, У которых построена власть На морали простых обывателей. И себя ограничить не жаль, Чтобы высветить жизнь обоюдную… Я люблю прописную мораль Как едва ли не самую трудную. Моей Элоа
Я сегодня опять вспоминал И Мильтона, и чудо Инферно, Но и Данте, и дух Белиал Мне казались дурными чрезмерно. Яростному католику — честь, Пуританину строгому — тоже, Но другая, хоть смутная, весть Искушенному сердцу дороже. Тот, кем наша Европа больна, Шепчет злое и грустное всем он: Над Вогезами — лжец Сатана И над Грузией — мученик Демон. Помнишь: Варенька Лопухина, Строчек самых волшебных причина… И в другого певца влюблена — Только эта в Париже, — Дельфина. Все чертила она: «Д. В. А.» И смеялась, не веря кошмару: Он с Нее написал Элоа… Варенька превратилась в Тамару. Ну а ты переходишь в кого? Ни в кого: ты собой остаешься, Встретила Сатану своего (О, не Демона!) и не сдаешься. Только сделали жертвы твои (Гений сердца — великая сила!) То, чего так хотелось Виньи: Сатану Элоа искупила. «Доносящийся с вокзала…»
Доносящийся с вокзала, Заливается свисток, Белый в воздухе платок, Тот, которым ты махала, Первым снегом стал… Этот города квартал Будет мне невыносимым, Если не повеет Римом Жизни встрепенувшейся От тебя, вернувшейся, Как весна, домой В зимний угол мой. «О, если суждено тебя мне пережить…»
О, если суждено тебя мне пережить, Не только мне другой уже не полюбить, Но (что мне до того, что волны в океане Возобновляются) ты для меня желанней Всего останешься, и, тело под землей Забыв, на поиски уйду я за тобой. «Жизнь, кто ты? Чей-то хитрый жест…»
Жизнь, кто ты? Чей-то хитрый жест — Кому? и чей? Загадка эта, Как ржавчина, меня разъест, Пока я не добьюсь ответа. Моя любовь, моя жена — Увы, она не знает тоже, Зачем ты мне и ей дана, Жизнь, кто ты?.. Тишина. О Боже! Так вот единственный ответ: Когда сорвется почему-то То слово (а другого, нет!) И в небе миллионы лет Промчатся, как одна минута. «Пролетает моя звезда…»
Пролетает моя звезда, Дорогая моя, вернись! Ярко вспыхнула борозда, И опять потемнела высь. Но коснулась меня та Погасающая черта. Чуть коснулась, тихо звуча, Легче ветра, острее меча. Словно в рыцари посвящен, Дальним холодом поражен, Неиспытанной глубине Я отныне всегда раскрыт, И звезда сияет во мне И в ночное небо летит. «Райское дерево с чудными птицами…»
Райское дерево с чудными птицами Тихо шумит надо мной. Словно глаза под твоими ресницами — Небо за чистой листвой. Все это надо, и все мы охотники С детства до счастья и грез. Надо, чтоб выстрел (за лесом охотника) Ветер оттуда донес. Чтоб мотыльки продолжали кружение Надо, цикада из сил Чтоб выбивалась, — и чтобы прощение Я наконец заслужил. «Как называется, когда…»
Как называется, когда Ничто душе не помогает? Молчишь, как грешник, ждешь суда, И вдруг свобода обжигает. Как называется? Я сам Не мог найти такое слово — Оно должно бы по краям Сиять, как голова святого. «Что случилось с нечистым, дурным?..»
«Что случилось с нечистым, дурным?» «Отойди, он на верной дороге, Прошлому не угнаться за ним — Человек очищается в Боге. Это правда: с божественным слит Я в любви. Злоба не тяготит, И не надо законов и правил (Ни к чему Моисей или Павел), Если и для меня (за тобой) Вечность бодрая, ум и покой…» «Просыпаюсь омытым, другим…»
Просыпаюсь омытым, другим… Искупается грех первородный… Нет его… Невесомый, как дым, Улыбающийся и свободный. «От жалости ко мне твоей…»
От жалости ко мне твоей И нежности, почти сквозь слезы, И оттого, что ты прямей, Чем длинный стебель южной розы, И потому, что с детских лет Ты любишь музыку и свет, — С тобою, ангел нелюдимый, Я сам преображаюсь весь, Как будто и в помине здесь — Обиды нет неизгладимой, Болезни нет неизлечимой, Нет гибели неотвратимой. «Ты говоришь: поэты без стыда…»
Ты говоришь: поэты без стыда Поют о каждом новом поцелуе, И тайного не скроют никогда, И даже Бога поминают всуе. Что мне ответить? Наша ли вина, Что мы в плену, что жизнь несовершенна. Поэзия как исповедь: она Почти освобождение из плена. «Иду, и снова яблоки свисают…»
Иду, и снова яблоки свисают К земле на фоне тучи грозовой, Твои слова и мучат, и спасают. Иду, и справа сельское с кривой Оградой — кладбище: цветы, могила. Как ты права, что не совсем простила. И ранящее для меня значенье Твоя приобретает красота. Иду и… длинных пальцев продолженье Над грубой перекладиной креста. «И того, и другого, и третьего…»
И того, и другого, и третьего, И чего-то не надо живому, После этого как не жалеть его По дороге к последнему дому. И особенно ранит минута Погружения его в глубину На три фута… Подожди, я окно распахну. Слава Богу, мне воздуху надо И писать… и не меньше, чем хлеба, — Твоего драгоценного взгляда, И улыбки, и солнца, и неба. «Если уличной и разговорной…»
Если уличной и разговорной Мелкой пылью измучена грудь, Вспомни воздух морской или горный, Влажный или холодный чуть-чуть. Но зато и в горах или в море Не забудь, что простор не везде… Надо в счастии помнить о горе И счастии помнить в беде. «С деревьев листья осыпаются…»
С деревьев листья осыпаются И пролетают там и тут, Друг к другу люди приближаются И друг от друга устают. А нам и говорить не хочется О преходящем и чужом, Мешающем сосредоточиться На чем-то древне-молодом: Последнее или первичное — Вот что такое счастье личное… «Мне хочется с тобою увядать…»
Мне хочется с тобою увядать, Нет силы все с начала начинать, Слабее ревностность души по дому, Сильнее жалость ко всему земному. Нет ничего печальней рук твоих, Когда ты голову кладешь на них И думаешь с открытыми глазами. «Мой ангел, ты ищешь, я знаю чего…»
Мой ангел, ты ищешь, я знаю чего, Не слов, не видений поэта, Как я, ты умеешь искать одного: Ответа, прямого ответа. Но что же нам делать, когда его нет — Все только надежды, намеки, Да узкий, веками протоптанный след, Да свет, бесконечно далекий. Чего же мы ищем? Куда мы идем? Все чаще и чаще и ночью и днем Нам страшно бывает, как детям,— На чьей-то могиле в немногих словах Разгадка: под мрамором этим Зарыто — ничтожество, пепел и прах. «Ахматова молчит. Цветаева в гробу…»
Ахматова молчит. Цветаева в гробу, Подстерегает век ещё одну рабу. Ей тоже легче бы под насыпью могильной, Чем видеть что вокруг, и оставаться сильной. Европа — кладбище, пророчество не лжёт, А эту женщину так совесть долу гнёт, И в современниках она такое слышит И так значительна, хотя стихов не пишет, Что русская, неистово добра, Горчайшая из муз — души её сестра. «Так хотелось поделиться…»
Так хотелось поделиться Не моею чистотой, Но когда враждебны лица — Сговориться ли с душой? Богу власть, живому в руки Образ вечного суда… Нет благословенней муки, Чем сгоранье от стыда. «Страх и любовь, если только дошли до предела…»
Страх и любовь, если только дошли до предела, Душу твою, человек, вырывают из тела. Слитые вместе таинственно, нерасторжимо, Чтобы тебе не расстаться с любимой, Мудро они торопить не решаются стук Сердца в одну из волшебных и кратких разлук С неизменяемой, незаменимой. «Я поражаюсь уродливой цельности…»
Я поражаюсь уродливой цельности В людях и светлых, и темных умом. Как мне хотелось бы с каждым в отдельности Долго беседовать только о нем. Хочется слушать бесчестность, безволие — Все, что раскроется, если не лгать; Хочется горя поглубже, поболее — О, не учить, не казнить — сострадать. Слушаю я человека и наново Вижу без злобы, что нитью одной Образы вечного и постоянного Спутаны с мукой моей и чужой. «Когда в какой-то жизни потаенной…»
Когда в какой-то жизни потаенной Тебя воспоминание стыда Охватит с силой утысячеренной, Когда и сон — страдание, тогда, Вдруг начиная весить слишком много И погружаясь, как свинцовый лот, — Всю глубину, вмещающую Бога, На дне вселенной сердце узнает. «Есть свобода — умирать…»
Есть свобода — умирать С голоду, свобода В неизвестности сгорать И дряхлеть из года в год. Мало ли еще свобод Вот того же рода. Здесь неволя — Наша доля. Но воистину блаженна, Вдохновенна, несомненна, Как ни трудно, как ни больно, Вера, — эта форма плена, Выбранного добровольно. «Мы в половинчатое влюблены…»
Мы в половинчатое влюблены, Нам подозрительны слова спасенья, И, собственной не чувствуя вины, Мы Истине бросаем обвиненья. Не Он людей оставил без ответа, Но сами наказали мы себя, Так отвернувшись от такого Света. И, легкие решения любя. «Бессмысленно искать причины…»
Бессмысленно искать причины, Безвыходному нет конца: Слова, и рожи, и личины… Но ведь бывают и сердца, Чья жизнь — борьба, а не гниенье, Чья смерть — не смерть, а лишь успенье. 1940–1945
В тюрьме
Вечерело, Солнце село, Звезды пробовали быть, А что было, не хотело В серое переходить. И еще деревья смели Быть отдельными от мглы… Но уже дремота в теле, И уже на самом деле Почернели все углы. Небо стало сине-звездным, Воздух — искристо-морозным, Начиналась ночь. Тогда, Очень бледная сначала, Северная отыскала В темноте меня звезда. Мне она: «Крепись, — шепнула, Ты, счастливец, не забыт, На меня сейчас взглянула Та, чье сердце так горит За тебя, как я, светило, Не горю в потоке лет. Будь ее достоин». Было Поздно. Я тогда в ответ: «На тебе, звезде Полярной, Слово мне дала она Скрещивать свой лучезарный Взор с моим. Она верна Обещанью Злые звуки: Окрик часового. Стон. Да, неволя… Но от муки Одиночества в разлуке Я зато освобожден. «Я твоей оберечь не умел…»
Я твоей оберечь не умел Жажды творчества, гордой свободы — Мир горел, Друг на друга вставали народы. Я стихи сочинял О тебе, но, живая, Так страдая, Как поэт никогда не страдал, — Ты, ограбленная, Молча радостного охраняла, Жизнью придавленная, Слабо так улыбалась и мало… Ну и вот Мой черед. Муза
С детских лет меня томила муза, Древняя обманщица Лилит: То на ней передник или блуза, То она со мной нагая спит. Стало сердце от ее объятий Грустным и по-блоковски пустым, Как хотелось мне не встать с кровати После ночи с демоном моим. Может быть, во мне страдает инок: От природы я ведь так стыдлив — Ни порнографических картинок Не любил я, ни похабных книг. Я тебя сознательно принудил Соблазнять случайных жен и дев, Чтобы страстные живые люди Злой ее рассеяли напев. Наконец и встретился с тобою: Зная, что реальность — Сатана, Ты, к ее прислушиваясь вою, Угадать сумела, кто она. И тебе так щедро захотелось Полумертвого оздоровить, Чтобы мне свободным сердцем пелось, Но она решила отомстить. О, я знал, как страшно разрушаю Жизнь твою, прислушиваясь к ней, И какие беды накликаю На судьбу заступницы моей Много лет прошло. Ее стихия — Больше не геенна; для меня: Видно, есть влияния такие, Что сильнее адского, огня. И отказываться мне не дело От большого подвига стихов, Если и они, как это тело, От ее оторваны сосцов. Оба мы состарились. Но трое Нас (и третья больше не Лилит), Отошло от нашей жизни злое, Бог тебя за то благословит. Муза может быть и другом рая: Данте, Пушкин, к вам, навстречу вам, Свет жены моей, благословляя, Я иду, как верующий в храм! Буря мглою
Мчатся тучи… Пролетают годы, Пролетают и свистят в ушах. Снова то за ветром непогоды… Буря мглою… Снова мы впотьмах. И не домового ли хоронят? Ведьму ль замуж?.. В жалобе стихий, Как в метели, пушкинское тонет… Буря… Кони стали… Гоголь… Вий… Мчатся бесы… Бесы… Верховенский… Федька Каторжный… Топор. Петля. Кто-то где-то про Собор вселенский, Про Мессию… И поля, поля. Молодость, а страшно поневоле… Прокламации, нагайка, кнут… За мечтами о земле и воле Ночь. Ужасен там и краток суд… Лучше спать тяжелым сном медведя, Спать и спать… Обломов, Домострой, И цыганка, и Протасов Федя, Добрый, ласковый… но труп живой. Мчатся бесы, искрами мелькая, Вьюга, кони дышат тяжело… Но Волконская и Трубецкая — И уже от сердца отлегло. И такое же, как те, в кибитке, Чудное лицо… Опять она: Сонечка на улице в накидке… Мармеладов… Страшная страна. Буря мглою… Стелется и свищет, И Хома над Гробом… Страшный час. Может быть, она и нас отыщет, Уничтожит каждого из нас. Панночка прелестная из гроба Смотрит… Буря мглою… Мелом круг… Поднимите веки мне!.. и в оба На меня и палец… ах! И вдруг Буря мглою небо застилает: Свет с Востока!.. Будет вам уже Свет, когда рванет и запылает Рядом — на восточном рубеже. Буря мглою… Варвары под Римом Под ударом Лондон и Париж. Расставаясь с невосстановимым, Ты уже на Западе горишь. Ты горишь, как мы, как наше пламя, Потому что ты жива всегда. Буря мглою… но за облаками — Ты как неподвижная звезда. Нет, не с Запада и не с Востока Эти незакатные лучи, Этих глаз огромных поволока, Этот лоб над пламенем свечи. Маленькое пламя задувая, Буря мглою… Только над звездой Там, за вихрем, вечная, живая — Божья Мать и рядом ангел мой. «Я ничего не променяю…»
Я ничего не променяю На еле уловимый свет, В который город был одет. Я навсегда соединяю С Италией души моей Величие могильных дней. Как будто наше отрешенье От сна, от хлеба, от всего — Душе давало очищенье И созерцанья торжество. Пусть не смолкает свист метели Точащей трещины и щели, И пусть ворота на засов Закрыты с девяти часов, Пусть даже ржавый лязг затвори Внизу, и волчий хрип мотора, И голос дворника. Они Проходят по двору. В тени Неосвещенного фасада Пусть ужас очерком приклада И силуэтом башлыка Коснулся твоего зрачка. Пусть пролетают дни за днями В чаду последней нищеты, Насквозь пронизанной лучами Неизъяснимой чистоты. «Мелкий ход часов моих земных…»
Мелкий ход часов моих земных Нежными руками передвинут. Без тебя в пространствах ледяных На кого же был бы я покинут? Если ты умрешь, пока я жив, Или от меня уйдешь к другому, То будет только перерыв, Быть уже не может по-иному. С жалостью единственной и там (Ты везде собою остаешься), Если голос я тебе подам, Неужели ты не отзовешься? «Поля молчали за стеной…»
Поля молчали за стеной, И крылья трепетали Огромной бабочки ночной На темном одеяле. Что предвещала мне она? Откуда прилетела? Звезда из моего окна Мне в сердце поглядела. Оно забилось от тоски По той, кто в отдаленном, В столичном: телефон, гудки… А в монастырском царстве сонном У гостьи — белые кружки На черном и зеленом. Исповедь слепого
Мне говорил один монах (Он был в миру поэтом): «Гомер в божественных стихах Был целым университетом И был он, как созвездья, прост, Но сам, увы, не видел звезд. И был еще один слепец — Великий был и он певец, Воспевший ангельские сонмы, Их светлый легион и темный, Но мне, конечно, не дано Побег Гомера и Мильтона. Сближает нас пока одно: Мучений слепоты корона. Я сам литературный тип, Не столь несчастный, как Эдип, Но кающийся так же страстно В том, что не менее ужасно». «Но, падре, вы-то ведь святой», — Воскликнул я. «Увы, сын мой. Я грешен был от бессердечья. И кара моего увечья Заслуженна». — «Но если в рай Вы не войдете, кто ж тогда…» «Мой сын, быть может, невзначай, Когда измучусь совершенно, Как Савл, ослепший вдруг, и я Войду в огонь любви нетленной. Вот лучшие мои надежды: Так наконец душой прозреть, Чтоб смели Бога лицезреть Мои немеркнущие вежды».
