«Я слушал скрип и эхо за рекой…»
Я слушал скрип и эхо за рекой, Когда среди полуденных пейзажей Подпрыгивала в зелени сквозной Телега с громыхающей поклажей. Потом я слушал птичьи голоса И, глядя на стремящуюся воду, На зыбкие, речные небеса,— В себе самом я чувствовал природу. И эхо замирающих колес, И дрожь, и ропот зелени кипящей, И гул воды, бегущей под откос, И тени, и лучи в нетемной чаще, — Над чем-то, что на самой глубине Пленительно проносится во мне; И верится, что мы в руке одной: И этот мир, который нас не знает, И все, что называется душой, Что эту землю жизнью заливает. «Земля, исхоженная вширь и вглубь…»
Земля, исхоженная вширь и вглубь (В пространстве и во времени сегодня), Ты освежаешь бесконечных войн Уроки и сказанья о походах. Как «Илиада» и «Война и мир» Нам близки… Агамемнон и Ростовы, Как наши современники, живут. Когда от берегов Архипелага На горе Трое плыли корабли, Когда Наполеон и Пьер Безухов Смотрели хмуро, как горит Москва, Должно быть, многие молчали так же, Как мы сегодня. Человек всегда Один и тот же в боли, и тоске, И гордости, спасающей от страха. «Ты в мире неуютном, как скитанье…»
Ты в мире неуютном, как скитанье, Запомни беспокойные леса, И нищих тягостные голоса, И гул войны, и бунта нарастанье. И если бы обманчивой корой Лавина времени себя сокрыла И в тихий и расчетливый покой Людей усталых погрузила, — Ты, искушенный, оставайся прост, Ты помни о движенье непрестанном, И мудрости научишься у звезд, Горящих над неверным океаном. «Истории дальние тени…»
О, как на склоне наших лет… Истории дальние тени Я вижу, но я вдохновлен Не славой чужих поколений, Не видом мечей и знамен. Мне кажутся как бы родными Не те, кто боялся огня, И не победители — с ними Что общего есть у меня? — Но те, в ком последняя нежность К земному тем стала сильней, Чем явственнее безнадежность Слабеющей жизни своей. Холодно чувство сиротства На склоне растраченных дней — С тобою печального сходства Ищу я у ближних людей. «В далеком шествии планет…»
В далеком шествии планет И звезд и дальних лет И мы участвуем, и час, Который старит нас… И жук, и птица, и трава — Все, чем земля жива И чем жила: да, мертвецы Участвуют, отцов отцы… Их труд. Их суд… И мне из этого всего Ничто не может быть важней Существованья моего… Ты — сердце сердца моего, Ты — жизни жизнь моей. «Забор под дубом… Желтый помидор…»
Забор под дубом… Желтый помидор, Растение подперто хворостиной, Все, как могло быть там, у нас. Но гор Присутствие почти везде. Маслиной И виноградом испещренный дол И то, что в сентябре лишь ночью холод, Напоминают мне, что я провел В изгнанье двадцать лет. Где был ты молод, Там в эти дни не южная краса — «В багрец и золото одетые леса». 1946–1956
Освобождение
Вернули деревням и городу солдата, Счастливец за станком опять и за сохой, А неудачнику — больничная палата, И нищенство, и жить с обманщицей женой. Еще из лагеря вернули заключенных, Такой-то не сожжен, не умер под плетьми, Но даже он забыть сумеет ли о стонах Своих и ближнего, хоть гром побед греми! Чем, победители, утешите вы этих? Конечно, не расправами с врагом. Вот если б вы любовь развить умели в детях К тому, что наше и забыли мы о чем. И разве слезы все в чудовищном избытке Не пролиты затем, чтоб доказать (пора!) Несостоятельность еще одной попытки Отречься от Того, Кто — океан добра. «Напрасно хотелось России…»
Напрасно хотелось России Ужасной ценою купить, Чтоб этому больше не быть: Друг другу и в новой стихии По-прежнему люди чужие, А сердцу усталому надо, Чтоб самая ветхая вновь Его оживляла триада: Страданье, прощенье, любовь. Эмигрант
I. «Как часто я прикидывал в уме…»
Как часто я прикидывал в уме, Какая доля хуже: Жить у себя, но как в тюрьме, Иль на свободе, но в какой-то луже. Должно быть, эмиграция права, Но знаете, конечно, сами: Казалось бы, «Вот счастье, вот права» — Европа с дивными искусства образцами. Но изнурителен чужой язык, И не привыкли мы к его чрезмерным дозам, И эта наша песнь — под тряпкой вскрик, Больного бормотанье под наркозом. Но под приказом тоже не поется, И, может быть, в потомстве отзовется Не их затверженный мотив, А наш полузадушенный призыв. II. «Мне кажется, что мог бы эмигрант…»
Мне кажется, что мог бы эмигрант Примерно так ответить на упреки, Что изменил он родине своей: «Уж я не говорю о всех бежавших На Запад в прошлом, чтобы ей служить, Но был изменником и Достоевский. Ветхозаветная его душа Вас называла бесами, и Пушкин Изменником в таком же смысле был: Уже тогда прославил он свободу! Они учителя мои в любви К России…» III. «Жертва времени-безвременья…»
Жертва времени-безвременья, Под обстрелом неприятеля Вглядываюсь в нашу темень я: Тень журналов, тень читателя, Эти поиски стихии, Веры, почвы, дела, нации (Двадцать девять лет в России, Скоро тридцать в эмиграции)… Неужели наша странница, Наша муза-бесприданница, В сердце мира не останется, Жалкой, да, и тем не менее Честной, как разоблачение? IV. «Конкорд и Елисейские поля…»
Конкорд и Елисейские поля, А в памяти Садовая и Невский, Над Блоком петербургская земля, Над всеми странами Толстой и Достоевский. Я русскому приятелю звоню, Мы говорим на языке России, Но оба мы на самом дне стихии Парижа и Отана и Оню. Душой присутствуя и там и здесь, Российский эмигрант умрет не весь, На родине его любить потомок будет, И Запад своего метека не забудет. V. «Есть Россия Курбского и Герцена…»
Есть Россия Курбского и Герцена, Та, что и у нас теперь на сердце, на Совести: мы деспотам — враги,— Но в стране, где воля Иоаннова, Николая или же Ульянова, Разве только не видать ни зги? Там ведь столько эмигрантов внутренних, Сколько в полумгле лучей предутренних В час, когда вот-вот вскричит петух… Здравствуй, подколодная, подпольная, Под личиной злобы сердобольная, Твой не угасает дух! VI. «О родине любимой и свободной…»
«О родине любимой и свободной, Которую я воин, и поэт, И многие изгнанники бесплодно Надеялись увидеть…» Сколько лет От наших дней то время отделяет! Где люди те; и где надежды их, Но кажется, они благословляют Еще, сейчас изгнанников других. Как все это знакомо, как похоже, Как странно повторять урок чужой И утешения искать того же Не на земле, а где-то над землей. «Сегодня у Запада нет костяка…»
Сегодня у Запада нет костяка. Есть боль, между прочим и наша. Сюда занесенная нами тоска Поет и за них сквозь века и чека: «Да минет меня эта чаша!» … Все шире и горше той чаши края… «Пускай же исполнится воля Твоя!» Мы знаем: вселенная потрясена, Как некогда после распятья, И третья война — огневая волна (Огонь и обряд водосвятья) Встает, ничего не жалея, со дна, Но прежде, чем мир уничтожит она, Огромная преобразится страна, Где жили пророки-гиганты, И новое даст направленье тому, Что ныне катится в подземную тьму. Не это ли мы, эмигранты, Мы сопротивленья усилье и гнев Готовим, страдания преодолев. «Россия Пушкина, твоею славой…»
Россия Пушкина, твоею славой Пронизана сегодня вся земля, Но спорить, как ты спорила с Варшавой, Нет права у Кремля. Была и ты бессмысленно сурова, И вместо нет — ты говорила да, Но имя вешателя Муравьева. Запомнила, краснея от стыда… Й были те народные витии — Чей крик негодованья все же благ — Врагами николаевской России. А пушкинской, свободной, кто же враг! Но слишком очевидно фарисейство: Не оправдать свободы палачей — Несовместимы гений и злодейство. Поэты
Поэтами рождаются, но дельным Хозяевам, фортуны господам, Труд неоплатный кажется бесцельным, Они стихи прощают чудакам. А те уже поют: когда б не наша мука, Чего бы стоила вся ваша суета, Ведь о живых сердцах не говорит наука Того, чем музыка одна лишь занята. Но острый карандаш приносит счетоводу Уверенный доход, а мы для наших жен Не вымолили бы у целого народа Кусочек сахару, чтоб меньше был урон, Который мы, служа невыгодным богиням, Приносим день за днем и самым дорогим, И самым трепетным на свете героиням. И разве вы обязаны не им Всей Славой чистоты и вещего смятенья Когорты звучных строф, Когда не вынесший пренебреженья Слагатель их не быть готов? Тогда над цифрами прихода и расхода, Над всем, что пишется для пользы там и тут, Слова, чья цель насквозь иного рода, Останутся: их вознесут. Мы, как избранники библейские, могучи В ничтожестве и нищенстве порой, А ваши истины житейские колючи, Как проволока в зоне боевой. Вольны и мы вас презирать: вы сыты Не только хлебом — властью, но какой? Нас любят, вас должны терпеть, мы квиты, Вы деньги копите, мы — опыт вековой. Священники, чей храм — земля со всем, что живо, Громоотводами от мировой тоски Мы быть должны, и мы не учим жить красиво, Как говорят о музах ваши пошляки. От обращения с тончайшими из ядов, Мы сами едкие и временных подруг Не очень радуем, но клад из кладов — Единую любовь находим вдруг. И воплощенное она противоречье Всему, за чем практический расчет: Ей наше дорого увечье, Наш в муках бедности над временным полет. И как, отомщены мы, парии, царицей, Пренебрегающей для одного из нас Надменных баловней всей вереницей, Но горек наш победы час. Особенный венок: лавровый, но с шипами, Ей на чело надев трагической рукой, Мы поменялись бы впервые с вами Избранничеством и судьбой. И вот когда вы нам должны бы, торжествуя, Такую отповедь произнести: «Ну что ж, попробуйте из слов и поцелуя Дворец своей любви священной вознести. Она горит в лишениях, в чахотке, И сам ее певец сто раз изменит ей…» Нет спора, господа, вы правы, и красотки, Вас обстающие, конечно же, хитрей Суровой красоты, надменно-неподкупной, Которая наш крест, не дрогнув, понесла, Чтоб о своей любви, воистину преступной, Тем слаще пел фанатик ремесла. «От случая до случая…»
От случая до случая Медленно поспешай. Измучат, как падучая, Стихи, но сочиняй, Чтоб сердце за припадками Стучало: всем, всем, всем. Но мир с его порядками — Не Пушкин с опечатками. И никогда никем Не будут изменения Такие внесены, Чтоб снова дни творения Очистить от вины, И мы, живя, сверхгения Читать обречены Сквозь наши искажения. «И вот во Франции перед концом…»
И вот во Франции перед концом На старости, как в детстве, я учитель. Стихов писать не смею — воли нет. В ушах: «Баран, барана, слово, слова», Зато, бывает, кто-нибудь из них, Из этих дев и юношей нерусских, Так слушает Россию сквозь меня, Что, вдохновясь, я вижу неслучайность Моей задачи. Целые века Великих два народа разделяют. Звук, сердце, нрав, обычай — все-то здесь Другое, чем в стране, где я родился, Но слышу я в моих учениках Внимание Корнеля и Расина К великим братьям Севера. Тогда В себе и я стихию ощущаю Не нашу и не их, а как бы, взмыв Над синтаксисом и литературой, Душа моя душе учеников Восторг живого братства сообщает Не приобщением к чужой культуре, А вестью, что чужого в мире нет. «Две“ Федры” ставились одновременно…»
Две «Федры» ставились одновременно; Два автора столкнулись: был один — Расин, Другой, теперь забытый совершенно, Прадон…Но победителем тогда остался он: На деньги знатного вельможи В том и другом театре были ложи Разобраны на много дней вперед… К Прадону весело «валил народ», А у Расина в удивленном зале Места зловеще пустовали. Приводится и это как пример Великосветского коварства, Но если даже герцог де Невер Не образец, ума и барства — Конечно, дело, господа, не в нем, Как не в Дантесе или Геккерене: Что им понятно в творчестве большом? В семейной жизни, при дворе, на сцене Поэта подготовленный провал Кому желанен? Расин в опале умирал, Убили Пушкина… Кому на радость? Противника случайный пистолет, Каприз немилосердный властелина — Все это лишь орудия. Не свет, А менее заметная пружина Фигурки те в движенье привела: Блистательная гения заслуга, Давя соседей из его же круга, В них адское питает пламя зла. «Не говори стремящимся вослед…»
Не говори стремящимся вослед: «Овчина выделки не стоит», — Их молодости хочется на свет, Она уроков злобы не усвоит. Да ты и сам не ссоришься с землей, Мы все на станции на проездной: В нездешнее сейчас умчится поезд, Твой прах зароют, а душа твоя Продолжит путь в те самые края, Где ты уже, на высший лад настроясь, Бывал — в любви, молитве и стихах… Открой же молодым свои секреты, Пусть их не оскорбляет жизни страх, Пускай запомнят вечности приметы. Мне трудно без России
Земля и человек и та или другая Страна, особенно для сердца дорогая, Чей радует обычай и язык, Чье имя связывать ты с жребием привык, Тебе назначенным. Великая утрата — Остаться без нее… А, может быть, тогда-то Такую (и такое) потеряв, Но ей чужим или врагом не став, — Тогда-то, может быть, и чувствуешь впервые Всю жизни глубину… Мне трудно без России. Мне трудно, потому что я ее поэт, И для меня судьбы не может быть и нет Достойнее и более желанной, Чем ей полезным быть в работе неустанной Над словом, над собой… Поговорим о ней. Ее поэзия сначала — как ручей, Речонка малая… Но и Днепра, и Волги Течение сейчас беднее, чем недолгий (Недавний) той, реки величественный ход. Я там издалека. Уже тридцатый год Я Запада нелегкие уроки Лишь для тебя учу, мой край далекий. Не слава мне, нужна — сознание, что есть И у меня, о чем поведать той, чью весть Живую слушают другие страны, Вникая в голос твой единственный и странный. О чем сегодня он? Не важно. Важно лишь, Что и безбожная ты на огне горишь Могучей веры… Вот что мне дороже Всего в тебе, и как мое похоже То удивление и трепет перед тем, Что вижу я, назвав Синай и Вифлеем… Так много у тебя совсем, совсем другого, Так по-язычески твое играет слово И так тебе свобода дорога Жечь, и рубить, и лгать… Но твоего врага Давно от всей души умею ненавидеть За то, что он в тебе добра не хочет видеть. Современникам
Да, я знаю, я вам не пара, Я пришел из другой страны… Н. С. Гумилев
Я вам тоже не пара, конечно. Не случайно и я — акмеист, — Для меня лучше мастер заплечный, Чем собой упоенный артист. Мне близки иудеи, Элладу Научившие в первый же век, Что искусство дает лишь отраду, Но без Бога ты не человек. Уцелел прорицатель патмосский, Искажавший Платона язык, А не вычурные недоноски Поздней Греции. Наш материк На великих устоях построен: С совестью говорил иудей, С честью — законодатель и воин, С сердцем — женщина, Мать матерей. Оттого я люблю Гумилева, Что, ошибки и страсти влача, Был он рыцарем света и слова И что вера его горяча. У другого певца и солдата, У католика Шарля Пеги, Есть черты гумилевского брата: Трус и лжец для обоих враги. Как они, огненно-плотояден, Я веду очистительный бой (К фарисеям любви беспощаден) С вами, ближние, но и с собой. Получил я такую подмогу В зоркой мудрости светлой жены, Что созрел наконец понемногу Для труднейшей — духовной — войны. 1957–1958
«Помнишь, родная, как встретились мы…»
Помнишь, родная, как встретились мы В дни моего нигилизма циничного, Как ты меня поразила на том Фоне греха, для тебя непривычного, Смелостью чуткой и добрым умом,— В дни мировой и берлинской зимы?.. Вот молодежь рукоплещет стихам, А на экране жене моей будущей, Верить еще не хотел я глазам, В сердце печальном не верил я чуду еще. Но постепенно мы стали одно, Больше, чем наша судьба артистическая, Выросла подлинность наша трагическая, Темное как бы раздвинулось дно. Вера отныне твоя и во мне После ошибок и после страдания, И на бездонной уже глубине Наши сливаются воспоминания. «Что вы можете знать о любви…»
Что вы можете знать о любви С вашим холодом в юной крови? Надо годы и годы в слезах Друг за друга испытывать страх, Надо годы и годы быть ей Самым нужным из нужных людей. На мгновение губы и руки, На века испытанье разлуки. «Сгорай, цветок. Сгорание — дыханье…»
Сгорай, цветок. Сгорание — дыханье. Истлей, увянь! Истрать пылание — существованье И углем стань! И человек гори, и все живое, И ты, любовь моя, И ты, о пламя дорогое, Хоть жизнь твоя Огонь совсем особенный: похоже, Что ты навеки — пепел и зола, — Ты будешь как цветы; другие тоже… Но ты воистину была. «Религия и вера — одаренность…»
Религия и вера — одаренность, Особенный художественный дар: В единственную Истину влюбленность Сквозь очевидностей кошмар. Бывают атеисты гениальны, Полезны, искренни, добры, Для них мы слишком театральны, У них другие правила игры. Но только мы в загадки не играем, Для нас в конце — начало: гроб, И смерти мы не оправдаем, Не взяв ее атакой в лоб. И как без смеха думать о прогрессе, Искусствах и науках в мгле времен, И как не отозваться: да, воскресе, Когда и смысл, и дух, и вечность Он. «Нам страшно думать, что в какой-то час…»
Нам страшно думать, что в какой-то час И мы уйдем к безвестным и забытым. Не оттого ли каждому из нас Хотелось стать навеки знаменитым. Мы верим памяти людей. Нам говорят: поэт не умирает, Он остающихся сопровождает, Он жив в делах поэзии своей. Но так ли это? Если даже имя По праву повторяется в веках, Дух только отражается в стихах И никогда навек не связан с ними. И что ему до слов, пропетых здесь, В пространстве утомительном и тесном! Покинув тело, он, быть может, весь Впервые там раскрылся в неизвестном. «Неожиданно я полюбил…»
Неожиданно я полюбил Тех, которым не место в истории, Тех, которым отпущено сил, Как чахоточному в санатории. Ты не сетуй над ними, не плачь, Ты подумай: они как растения — Нет у них ни особых удач, Ни дерзаний — куда уж до гения. Их душа разучилась роптать, Притерпелась, как добрая пленница; Сколько лет — тридцать шесть, сорок пять? Прибавляй — ничего не изменится. Наконец, обрывается счет, Словно запись стирается клубная, Лампы гаснут, и ночь настает Бесконечная и дружелюбная. «Для силы сладострастия…»
Для силы сладострастия — Любви неразделенность, Для нежного участия — Надежда и влюбленность… Но будни, если у двоих Вся тайна мира и согласия, По образу в любви святых Пульхерии и Афанасия, Такой распространяют свет, Что вам о жизни назначении Не надо спрашивать: ответ Весь в непрерывном воплощении. «Мы с тобою от всех в стороне…»
Мы с тобою от всех в стороне, Вовсе не Потому что нам все опостылели, Но видением света и гибели Так мы действенно поглощены. Что не можем без той — в глубине — тишины, Где беззвучны и этих стихов анапест, И такие-то речи таких-то людей, Где над жизнью, над всей, Только небо и крест. «Скажи мне, что пронизывает нас»
Скажи мне, что пронизывает нас Сильнее счастья, дорогая? И синий луч твоих бессонных глаз, Когда ты смотришь не мигая, А видишь мысли о тебе во мне, И счастие твоих прикосновений — Все это проверяет в вышине Какой-то музыкальный гений. «О, если бы тебя оставил свет…»
О, если бы тебя оставил свет, Всего, что сердце так любило, Не говори, что этого уж нет, Но говори, что это было. Когда же и от самого тебя Останется одно воспоминанье, Пускай другой почувствует, любя, Такое же щемящее желанье За ту же радость чувствовать и быть Себя на веки вечные забыть. На прогулке в нашем лесу
Прокуковав мне кряду семь раз семь, Конечно же, кукушка зря сболтнула, К нам приближается могилы тень, И лживого я не хочу посула. Но семь твое любимое число, И так как больше, чем одно, мы оба, Необходимо, чтобы возросло Значенье нашей жизни после гроба. И здесь душа твоя среди людей Как действенная сила да пребудет, И там пускай порадуется ей И моему спасенью Тот, Кто судит. «Цикад вибрация (все на одной и той же ноте)…»
Цикад вибрация (все на одной и той же ноте) В предчувствиях — грядущей ночи тишь, И черной бабочкой в хромающем полете Летучая — на светлом фоне — мышь. Послезакатное (еще без звезд) такое, О чем в любви своей нередко двое Догадываются, но что не им Раскрыто полностью, а лишь немолодым… Жизнь в сумерки вступила, в их покое Мы на пороге вечности стоим. «Отчаливает пароход…»
Отчаливает пароход От прошлых берегов, И наступает новый год, Хотя и он не нов. Что может измениться здесь, Пока не кончен труд И не убиты ложь, и спесь, И страх, и лень, и блуд? Из моего же «Дневника» — Простите — здесь повторена Мысль, изменённая слегка, И вот о чем она: Пока себя не перерос Назвать не смеющий Его, Уроки счастия и слёз Не стоят ничего. «Раньше я мучился муками ада…»
Раньше я мучился муками ада, Лишь понемногу воистину свет И на меня снизошел как награда За испытания всех этих лет. Ангел, теперь одного поцелуя, Мысли, ко мне обращенной, твоей Жду я в разлуке. Аскетом живу я И непонятен для многих людей. Чувства и мысли мои посветлели В долгие страдные годы любви… «Души их, — скажут, — не держатся в теле». «Небо у нас, — я отвечу, — в крови». «Такая ночь, такая тишина…»
Такая ночь, такая тишина Почти без сна, почти на самом дне. Да нет и дна, а только ночь одна, Но вся она и в ком-то, и во мне. Не умер я, но пережил судьбу Моих друзей, распавшихся во прах. И знаю: их не лучшее в гробу, А лучшее в моих и чьих-то снах. «Живу я, погружен в глубокий сон…»
Живу я, погружен в глубокий сон: Действительностью здесь зовется он. А то, что люди называют тайной, По-моему, и просто чрезвычайно, И более действительно, чем сон, В который мир явлений погружен. На что-то, на кого-то натыкаюсь И не могу проснуться, как ни маюсь, А знаю, что простерта возле сна Великой истины блаженная страна. Предчувствия
I. «Под небом солнечным среди акаций…»
Под небом солнечным среди акаций (Вот-вот сорвется одинокий лист) Не прямо на траве, а на матраце Растянут незадачливый турист. Он ранен, он смертельно изувечен, Он умирает… Кровь на волосах, Рука растерзана, и лоб рассечен, И сколько в потухающих глазах Не страха — удивления… В молчанье, Среди крестьян, толпящихся кругом, Ты все глядишь на это угасанье И что-то близкое читаешь в нем. Когда-нибудь такими же глазами И то же ты увидишь над собой: Уже не раз, не правда ли, ночами Ты обрывался в сумрак ледяной, Уже ты понял холодно и ясно Неотвратимость гибели своей. И все же как бессильно, как напрасно, Как горестно ты удивишься ей. II. «Лететь куда-то без сознанья…»
Лететь куда-то без сознанья… И все забыто, все прошло. Нет времени, нет расстоянья, Нет жизни — холодно, светло. Печален воздух помертвелый. Куда ни глянешь — всюду свет — Пустынный, незнакомый, белый, Он не от звезд, не от планет. Он сам себя поит лучами, Он сам — и луч, и тишина. Я солнце трогаю рунами, Оно отходит, как волна. Оно не жжет, оно не греет, Бессмысленно, как все кругом, Оно колышется и реет В пустынном, ясном, ледяном. В загробном этом океане Душа моя не видит дна, Слабее звездных содроганий Без цели прядает она. Я стал лучами ледяными, Ни вздоха, ни мольбы, ни слез… И вдруг мое земное имя Знакомый голос произнес. И вот стакан воды холодной, И близко, близко надо мной Твой образ, до чего не сходный С тем холодом и смертью той, О, эти пальцы, эти руки, О, дай мне голову твою — После чудовищной разлуки Тебя, я, плача, узнаю. Одета в дым голубоватый, Любовь счастливая моя, Ты будешь в небе мой вожатый, Там без тебя застыну я. «Против воли, через силу…»
Против воли, через силу Пусть они или оне Не приходят на могилу, Вспоминая обо мне. Только ты, одна живая Для меня среди живых, Приходи, не забывая Корма для моих друзей. Чтобы, разбирая крошки (Звуки с воли за стеной), Долго клювики и ножки Копошились надо мной. «Стоит распятье на горе…»
Стоит распятье на горе В снегу, в открытом поле… И мне бы умереть в добре Вот так по Божьей воле. Но чтобы городская плоть С ее ошибок адом Не так висела, как Господь, А как разбойник, рядом… ПРЕДСМЕРТНЫЕ СТИХИ. 16–17 декабря 1958[6]
«Дай мне погрузиться в ощущенья…»
Дай мне погрузиться в ощущенья, Страшно удаляться в небеса, Я лечусь от головокруженья, Вслушиваясь в жизни голоса. В восхищенье всё меня приводит: И стада, и птицы, и поля. Я старею, из-под ног уходит, Но сильнее радует земля. Как могила, глубока природа, Жизнь в нее заглянет и дрожит… Есть в любви чистейшая свобода: От любого страха исцелит. «Есть у каждого и страх, и боль…»
Есть у каждого и страх, и боль, И ему доверенная роль. Только наша боль совсем не та, О которой переутомленные: Мы с тобой как дерево креста. И ладонь, гвоздем соединенные. «Не времени, а совести стенанья…»
Не времени, а совести стенанья, Всё остальное только дым, И нет для нас ужаснее страданья, Чем нами причиненное другим. «Неизбежное сигнал даёт…»
