Прояснилось — не за окном, во мне… Природа же уныла и сонлива, Полощется промокшая крапива, Как водоросли темные на дне. Я вспоминаю о великом дне… Сегодня даль бесцветна и дождлива, И веет чем-то грозным от залива, Но все это, но все это — вовне. Свободен я не только от природы — Весь мир опустошающие годы Уже не тягостны душе моей: Я встретил лучшую из всех людей. «Почти упав, почти касаясь льда…»
Почти упав, почти касаясь льда, Над ним тем легче конькобежец реет; Почти сорвавшись, на небе звезда Тем ярче в ту минуту голубеет. И ты, от гибели на волосок, Мечтая пулей раздробить висок, Опомнился на миг один от срыва — И что ж? Душа, могильная вчера, Как никогда сегодня терпелива, И жизнь вокруг неистово щедра. «Наших волос вес…»
Наших волос вес Тоже из главных чудес. Дно мрака и света, Глаз, наша краса, Или рука — эта — Истинные чудеса. О несравненная Мира частица, Сердце, еще не уставшее биться! Чайка
Пересекая падающим путь, Охотницы божественная форма Не опоздает в воздухе нырнуть За крохами взлетающего корма, И даже пальцы длинные толкнув, Из них добычу вырывает клюв. И долго продолжается игра, И что-то родственное ты у чайки Уже улавливаешь, как сестра. И правда: в этих быстрых, без утайки, Без страха, без оглядки воровской Охотницах — есть общее с тобой. Коснулся ветер платья и волны Среди залюбовавшихся прохожих. Один я знаю, сколько глубины В глазах твоих и грации, похожих По смелости и строгой красоте На легкий тот полёт, на крылья те. «Из города побег…»
Из города побег (И не было погони?), И на вершинах снег, И мир как на ладони — Восстановил меня Для жизни, для искусства, Как будто заменя Изношенные чувства. За все благодарю Поверхности кривые, Которые зарю Встречают, как живые, Всей зеленью лесной, Цветами полевыми И где-то надо мной Пернатыми под ними, Поющими, чертя Мгновенные узоры. Я счастлив, как дитя… Благословляю горы! «Вечерами…»
Вечерами Фонарями Города с горы моей Я любуюсь, забывая, Что шагает боль живая Под лучами тех огней. Сердце, в прожитое глядя, Не забудь, но Бога ради, Отпусти врагам моим Зло, испытанное нами, И любуйся всеми днями Жизни сквозь вечерний дым, Как любуюсь я огнями Города с его скорбями Где-то под окном моим. «Измученный, счастливый и худой…»
Измученный, счастливый и худой Подснежник расплавляется весной. Он весь — изнеможение и нега. И так его негрубы лепестки, Как умирающие хлопья снега, Как выражение твоей руки. Все, что себя любить повелевает За чудо слабости и чистоты, Власть надо мной твою напоминает — Как ты сильна, как беззащитна ты! «Как камешек по льду…»
Как камешек по льду Дзинь-дзинь и затих Мне кто-то Изольду Назвал и других… Волшебные звуки Волшебных имен… На муки разлуки И я обречен… И слышу Диану Я слухом вторым, Подобно Тристану И многим другим. «Сила любви, сила страдания…»
Сила любви, сила страдания Все же сильней Всеотрицания — Вот что я вывел из жизни твоей. Не помню Зло, Как ни служил ему, С детства немилому. Что же, пора В школу добра, Раз для головеньки Дивной и глаз Нужен я новенький, Как на заказ. «Как радостно рождение в горах…»
Как радостно рождение в горах Большой реки: из малого фонтана В расселине потухшего вулкана Вот эта, например, несется — ах! Как радостно, то в брызгах, то каскадом, Вначале бедный прорывая путь, Затем увлечена долины ладом, Вбирает ширь, как юность воздух в грудь, И умирает в море, но живет Возобновлением. И мы, конечно, В огромной жизни, временной и вечной, Похожи на нее: река и род. «Вот крестьянин с граблями, с лопатой…»
Вот крестьянин с граблями, с лопатой. На зеленом чуть, ли не черны С бледно-серой выцветшей заплатой Темно-синие его штаны. Я сейчас хотел бы пейзажистом Быть: люблю Пуссена и Коро. Вьется ласточка на синем фоне мглистом, Вдруг переходящем в серебро. И от солнца, уж и так богатый, Сказочно усиливает цвет Лист зеленовато-желтоватый, Но такой в искусстве краски нет. «Долго в чашечке цветка…»
Долго в чашечке цветка Пчелка роется, пока Не перелетит к другому, Ценный по дороге к дому Увеличивая груз, И цветку такой союз Предлагая: «Ты мне меду, Я же твоему народу Пыльцы раздарю твоей, К моему приставшей брюшку. Дай же пестик понежней Поцелую. За понюшку И за сок благодарю И богато отдарю. Моего труда уловки Не мешают мне давать — Ваши пестрые головки Будут поле покрывать». «Для меня природа твой наместник…»
Для меня природа твой наместник И ее созданий вид и звук, И чего-то тягостного вестник В этом суеверии — паук. Слишком быстрый, слишком расторопный, Муху беззащитную казня, Он какой-то ужас допотопный С детства вызывает у меня. Но и пауков необходимость Чувствую в йерархии живых. Ты и к этому во мне терпимость Развила, и я не трону их. «Вот веселье над потоком…»
Вот веселье над потоком, Может быть реки истоком, Плавной и большой… Как он скачет боком, боком, Дикого козленка скоком Вниз с горы крутой… Но уже и страшновата Что-то мутное куда-то Мчащая вода — Мутное полей весенних,— На вершинах молода, Здесь она уже в сомненьях Зрелого труда: То сильна, то как бы мякнет Весь ее порыв. Синий ждет ее залив… Досягнет или иссякнет, Цель чудесную забыв? «Здешний родственник саврасок…»
Здешний родственник саврасок, Жеребенок скок да скок. Он коричневый, в заплатах Белизны. В зеленоватых Все и розовых тонах, И, конечно, золотистых (Из-за солнца). На холмах Весь надолго в птичьих свистах (Извините, это звук Не особенно любимый) — Сплошь черно-зеленый сук Сосен…. А над ними дымы: Облака не облака, Не лазурь и не сиянье Тоже краской, но слегка Тронутое, как платка Поезду вослед мельканье Ранящее… О, тоска Поцелуя на прощанье! «Друг и гений мой…»
Друг и гений мой, О, живи и пой. Ты, как фея, брызнула Мертвой и живой На меня водой. К счастию ты вызвала Душу юных лет, Спавших под развалинами, На меня наваленными Непрерывным нет. О, моя звезда! Раз такое может быть В образе таком, Это мне поможет жить, И перед концом, Пусть уничтожающим,— С миром навсегда Я благословляющим Распрощаюсь да! «Не забуду горных звуков…»
Не забуду горных звуков Я, доколе не умру. Начинаю с дятла стуков В дерева кору. Иглы с шорохом и шишки Осыпаются, С цокотом с сосновой вышки Белки озираются. Падая, журчит ручей, И того же лада — Те же дактиль и хорей, Словно твой, Эллада, Царственных трагедий хор — Эхо водопада. Счет ведет цикада Стоп, и мелодичен треск Скрипки под сурдинку. В вышине, как солнца блеск, Крылышки и спинку Озарившего Жаворонку в небе, Блещет пение его… Что-то вроде «baby» В ушко хочется шепнуть Осторожной лани — Замерла — и снова в путь! Звук ее молчаний — Тоже, сердце, не забудь. «Я люблю изящество…»
Я люблю изящество, Например, гавота, С ним недаром сходное У тебя есть что-то. Я тебя, как музыку, Слышу, и волнуюсь. Между нами сотни верст, А не налюбуюсь. Я смотрю в глаза твои — До чего большие И, при всей их доброте, Строгие какие. Но улыбка нежности В них уже сияет, И не только снизу лоб Что-то озаряет. Он высок и так хорош В дымчатой короне, Ушки закрывающей Прядью двусторонней. Вот я вижу: ты встаешь И твои движенья Гармоничны и просты, Как душа творенья. Ты само изящество, Например, гавота, Только есть у твоего Поважнее что-то. Огненное, южное Брио у Россини, Но твоя мелодия — Путь к первопричине. Что-то очень русское В чистоте смиренной, За которой молнии Прелести надменной. Все заметнее в тебе Замысел большого Автора. Люблю твое Пение и слово. Радости изящества Так разнообразны, Что-то есть у твоего, Перед чем соблазны Легкомысленных утех И несчастие, и грех. «Я люблю тебя тысячу лет…»
Я люблю тебя тысячу лет. Я люблю тебя — ты умирала, Умирал за тобою поэт, И любовь начиналась с начала. Я люблю тебя, муж и жена, И любовники — лучшие в мире — Понимают, что вечность, одна И что вовсе она не в эфире. Не она ли волна за волной И с моею сплетается кровью И состав переполнила мой: Я люблю тебя вечной любовью. «Мне холодно очень…»
Мне холодно очень, Мой домик непрочен, Я — ласточки счастие летнее, Морозами ранено я. Что горше и что безответней, Чем ранняя гибель моя? Лишь слезы еще незаметнее С надменной сбегают щеки, И ужас еще беспредметнее У верного сердца тоски — По хрупкой, и дальней, и милой, Которую, Боже, помилуй. «Словно с плеч, спадающий…»
Словно с плеч, спадающий С дерева наряд — Этот листопад, Звуки заменяющий. Да, скудеет звук, Тише радость птичья, И каштана стук В землю — словно гвоздь Загоняют в гроб Летнего величья, Холода озноб В теле вызывая… Нежеланный гость — Осень, и от грая В сучьях воронья Вздрагиваю я… Маленькая грация — Ласточка, летай В небесах Горация, Где сегодня рай. «Моя поредела семья…»
Моя поредела семья, Уж солнце не греет, и тень его Две ласточки ловят везде. Нахохленные и продрогшие, Они растерялись в беде И крылышки греют намокшие Друг другу в холодном гнезде. Уж за комарами и мошками Не гнаться — повымерли все. На сжатой давно полосе Напрасно и клювом, и ножками Промерзлую землю — тоска! — Тревожить, ища червяка. На вашу беду, не ко времени Вы (поздно, увы) родились, Другие из вашего племени Уж как хлопотали: учись Летать, и пример подавали, и Вот, не дождавшись (как жаль), На юг улетели Италии, В такую даль… И чувствуя смерть неизбежную, Летя через улицу снежную — Так низко и трудно, людей, Ту немощь жалеющих нежную, Вы раните… Так о твоей Болезненной хрупкости думаю И всю мою нежность, и всю мою Любовь умоляю: согрей До лучших, до радостных дней Озябшие крылышки ей! «Горы осенние…»
Горы осенние, Сжатая рожь, Стань на колени и Помни — умрешь… Ветки под беличьей Тяжестью дрожь, Звуки свирели — чьей?.. Помни — умрешь… «Душу веди мою, Кто ты — скажи?» «В ручку любимую Руку вложи». Природа
Для убивающих — Мне все равно, — Для заменяющих Всех погибающих, Но увядающих, Как суждено Только одно Дно: Я — шелестящая Лапкой, крылом, Птица, и чаща я, Горы, и гром… Волчье и беличье, Жабье и девичье, Чье не мое Житье-бытье? Юная, милая, Да ни к чему: Что подарила я, Все отниму! Но благородное, Даже негодное И обреченное Сердце стучит И, несравненную, Вечную, тленную, Все же вселенную Благодарит. «Куры спят и петухи…»
Куры спят и петухи, Спит собака на полу, Спят на столике стихи, Сочинитель спит в углу. Он деревней утомлен, Он смертельно устает, Слишком ясно видит он Жесткой жизни кровь и пот. Два вола одним ярмом В глыбу свинчены одну, Их хозяин, хоть с кнутом, В том же старится плену. В чистых избах гнет семьи Часто рабства тяжелей… Визг прирезанных свиней Здесь ласкает слух детей. Здесь не то чтобы страшней, Чем в тревоге городской, Здесь жестокость жизни всей Не прикрыта суетой. «Как часто я не чувствую греха…»
Как часто я не чувствую греха, Когда он хочет глубже затаиться: Бывают дни, когда слова и лица Слиняли, стерты — и душа тиха. А тут бы ей, казалось, бить в набат, Будить меня, будить во мне тревогу: — Очнись, очнись, ты потерял дорогу, Не стой на месте, лучше уж назад! Но то ли я устал, на самом деле, Иль голоса души не узнаю, — В такие дни, плывущие без цели, Мне на земле спокойно, как в раю. В такие дни я забываю Слово И, радуясь безумью своему, Я думаю: чего же тут плохого, Да я ведь счастлив, судя по всему. Всё кажется — еще, еще немного, И даже память бедствий и забот Во мне изгладится. И вдруг тревога Меня стыдом и страхом обожжет. И, глядя в ту недальнюю усталость, В то самолюбованье, тот покой, — Я в ужасе: как мало оставалось, Чтоб задремал навеки дух живой. «И лес, и я, и небо — в тишине…»
И лес, и я, и небо — в тишине. Но зреет, нарастает, накатилось: В ветвях, и над ветвями, и во мне Вдруг что-то звучное зашевелилось. Природа, я не знаю отчего, Ты для меня чудовище чужое. Мне страшно отдаленья твоего, Мы чувствуем по-разному. Нас двое. Все длится непонятная борьба, И вдруг — нежданное согласованье, Когда твоих березок худоба Печалит больше, чем свое страданье, Когда в лесу такое, как сейчас, Вдруг в жизнь вмешается невнятным гудом, И где-то над собой каким-то чудом Себя и лес я чувствую зараз. Немая, ну а ты в минуты эти, Ты видишь ли, как я, что все на свете Таинственно сближающий магнит, Не в нас самих, что с нами кто-то третий, Тот, кто разъединенных единит? 1930–1934
«Без проблеска надежды в агонии…»
Без проблеска надежды в агонии, Когда кричать уже не стало сил, Последний час Европы и России Для Блока наступил. И человека мы похоронили, И мир погас (не только в нем), И, равнодушные к его могиле, Трезвей и проще мы живем. Но тень его, печально-роковая, Сопровождает нас из года в год И, все яснее предостерегая, О нашем жребии поет. «Снег передвинулся и вниз…»
Снег передвинулся и вниз Сползает по наклонной жести, Садится голубь на карниз И дремлет на пригретом месте. И капель тысячи горстей Под ветром сыплются с ветвей… Но этого всего с кровати Не видно. Маятник стучит, И мало воздуха в палате, И умирающий хрипит. «И добродетель так слепа…»
И добродетель так слепа, Что зверского не знает чуда, И наша злоба так глупа, Что видит все глазами блуда, А чудо истинное в том, Что, как бы ни казалось худо И то, и это, — мы живем. Да что там: с болью и стыдом За жизнь цепляемся, покуда Смерть не поставит на своем. «Когда устанет воробей…»
Когда устанет воробей Обтачивать сухую корку, Среди играющих детей — По их лопаткам и ведерку — Поскачет он, прощебетав, И, это тихо наблюдая, Твою соседку за рукав Потянет девочка худая, И ты увидишь мать и дочь Они бедны, их плечи узки, И невозможно им помочь… Но ты ведь литератор русский — На профиль первой и второй Ты смотришь с горечью такой, Как будто здесь, на этом свете (Опомнись, мало ли таких), Мы перед совестью в ответе За долю каждого из них. «У газетчиц в каждом ворохе…»
У газетчиц в каждом ворохе — О безумии, о порохе, О — которой все живем — Муке с будничным лицом. И стилистика заправская Не поможет ничему: Пахнет краска типографская Про больницу, и тюрьму, И уродскую чувствительность, И тщеславие, и мстительность. У газетного листа Сходство с людными кварталами, Где пивные, теснота, Циферблаты над вокзалами С пассажирами усталыми И особенная, та Где уж никакими силами Не поможешь — пустота, Дно которой — за перилами Арки, лестницы, моста. «От запаха настурций на газоне…»
От запаха настурций на газоне, От всех жестокостей и нищеты, От сна, от смеха женщины в вагоне — Томиться, петь, исписывать листы. Начав с мечты — высокое прославить, Мучительно разрозненное слить, И все несправедливое исправить, И затуманенное прояснить, Но, видя, что не изменить вселенной И в этой жизни не понять всего, — В себе самом замкнуться постепенно И петь, уже не зная для чего. А там, в бездействие и холод канув И посвятив остаток сил былых Пустейшему из всех самообманов, Писать стихи, чтобы напечатать их. «Еще не раз удача улыбнется…»
Еще не раз удача улыбнется, Как цифра подходящая в лото, Еще любовью мучиться придется, И думать, и писать, а дальше что? А дальше? Дальше — на твоей могиле! Сровняется земли разрытый пласт, И будет ветер, и круженье пыли, И все, что говорил Экклезиаст. И твоему потомку будет ново Любить, как ты, и видеть те же сны. Друг, если продолженья нет иного, Подумай, до чего же мы бедны. «Дело неизвестно в чем…»
Дело неизвестно в чем — Люди, и любовь, и годы, В океане род дождем Проплывают пароходы… И не знаю, кто и где, Наклонившийся к воде, Или же, как я — в отеле, Лежа на своей постели, Видит ясно всех других, Что-то делающих где-то, И до слез жалеет их И себя за то и это: То — на убыль жизнь идет, И у нас тепло берет Мир, от нас же уходящий; Это — настежь неба свод, Ледяной и леденящий. «Возвращается ветер на круги своя…»
Возвращается ветер на круги своя, Вот такими давно ли мы были и сами? Возвращается молодость, пусть не твоя, С тем же счастием, с теми же, вспомни, слезами. И что было у многих годам к сорока — И для нас понемногу, ты видишь, настало: Сил, еще не последних, довольно пока, Но бывает, что их и сейчас уже мало. И не то чтобы жизнь обманула совсем, Даже грубость ее беспредельно правдива. Но приходят сюда и блуждают — зачем? — И уходят, и всё это без перерыва. «Сердце, старишься ли ты…»
Сердце, старишься ли ты, Или в кухне кран открыт — Что-то мне из темноты Однотонно говорит Об утраченных, увы, О — которых больше нет, О сиянии Невы Там, где университет. И о чем еще? О том, Что былого не вернуть, Что уснуть последним сном Надо же когда-нибудь. «Затем построен новый дом…»
Затем построен новый дом С окошками, с дверями, Чтобы одни рождались в нем, Других вперед ногами Отсюда вынесут — в цветах, На вялых родственных руках. Увидит скоро новый дом, Любовь, счастливую вначале И безобразную потом, Когда сердца пустыми стали. Тогда захочет новый дом, Чтоб человек с высоким лбом Под самой крышей пел и чах: Пусть мучится душа живая О том, что в нижних этажах Скользит, следов не оставляя. «Идти, идти, в заботах и слезах…»
Идти, идти, в заботах и слезах, Но что же мы в природе изменили? Все так же зимний ветер пыль метет И леденит фиалки на могиле. Идти, идти, в заботах и слезах, Всему на свете узнавая цену, И все, что погибает на глазах, И все, что поднимается на смену, Все равнодушнее, все холодней Следить и, уставая понемногу, На жизни убывающей своей Сосредоточить всю тревогу. Да, укорачивается она, И ничего еще не прояснилось… Стихи закончены, ночь холодна, В таком-то месте то-то приключилось… И даже чувствуя за этим всем Неясный луч какого-то просвета, Как страшно спрашивать себя: зачем? И помнить, что не может быть ответа. «Есть времени бездушный океан…»
Есть времени бездушный океан С холодными и едкими волнами — Черты лица и городов, и стран Он разрушает бережно с годами. Так жжет его таинственный состав Разлитый между нами, между всеми, И кто не знает, что-нибудь начав, Что силы в нем подтачивает время. Есть времени кладбищенское дно, Где всё — забвение, где в вязком иле Так много затонувшего давно И где лишь тень того, что мы любили. И только тень кого-нибудь из нас — И то, с какими смутными чертами — Потомка нашего пытливый глаз Отыщет под холодными волнами. «Въезжают полозья обоза…»
Въезжают полозья обоза На синий растресканный лед, Высокая чайная роза У теплого моря цветет, И свечи пылают в соборе, И крест положили на грудь… Не эта ли всех аллегорий Таинственней: жизненный путь. Он убран снегами, цветами, И щебнем, и пеной морской, И бездна у нас под ногами. Но южного моря прибой, И по льду скользящие сани, И голос подруги твоей, — Тем сердцу дороже — в сиянье Над гробом зажженных свечей. «Ни смерти, ни жизни, а только подобие…»
Ни смерти, ни жизни, а только подобие Того и другого — не только для тех, Чье солнце — над Лениным, спящим во гробе (То солнце уж слишком похоже на грех)… Но так ли уж ярко оно, иностранное, Над садом у моря, над визгом детей… И думать нельзя, и загадывать рано. Земля… Для чего оставаться на ней. Под бурями века, под едкими ядами — Всесветная осень, всемирный распад, И лучшие люди особенным взглядом Друг в друга, как в черную пропасть, глядят. «Пора сознаться: до предчувствий…»
Пора сознаться: до предчувствий, Которыми живет поэт, До отражения в искусстве Действительности дела нет. А наша муза, как чужая, Скучает у Него в дому И, всем на свете сострадая, Помочь не в силах никому. О ежедневная забота! Ты на земле всего сильней. Есть утешительное что-то В живучей горечи твоей. «Среди друзей, среди чужих…»
Среди друзей, среди чужих: «Да что я спорю? Всё равно!» — Ты шепчешь, вглядываясь в ни.. И, как в раскрытое окно Дождя и листьев дрожь и звук, Ты слышишь сердца грустный стук: «Друг с другом ты, и та, и тот, Не знать до самой глубины (Глаза лукавят, голос лжет) Навек, навек разлучены…» Как если бы из гроба в гроб Стучался к мертвецу мертвец, И призывал, и доски скреб — Таков у нас язык сердец. «Друг благодушный, мудрено ли…»
Друг благодушный, мудрено ли, Цветами, властью и вином Отгородись от нашей доли, Твердить о счастии земном? Нет, ты не прячься, ты попробуй В чужую долю заглянуть И даже сам, своей особой, Хоть день в несчастий побудь. Да только берегись при этом — С отчаянья за тех людей Не стань доверчивым поэтом: Чем лучше ты, тем люди злей. «Должно быть, тесно под землей…»
Должно быть, тесно под землей, Когда лежишь, зарыт, Но жить не легче над тобой Зияет и кружит Простор, огромный до того, Что лучше не глядеть в него. И не глядишь, но разве здесь Без неба, взаперти Всю боль, и стыд, и холод весь Легко перенести? «Свободный до последнего дыханья…»
Свободный до последнего дыханья, Как эхо, угасал божественный арап. Почти не ведая, что смерть — этап, Он как бы говорил живому: до свиданья. Мучительно и страшно умер Блок: С собой и с жизнью исступленно честный, Он над провалом в холод неизвестный С себя, как рубище, любовь к земле совлек. «Боюсь пространства, падающих звезд…»
Боюсь пространства, падающих звезд Не выношу, как головокруженья, И так вступаю на высокий мост, Как будто от малейшего давленья Он может рухнуть и ко дну пойти… А вечером, примерно с девяти, Когда в одно провалы и заборы Сливаются и нет нигде опоры, — Все, все, что составляет жизнь мою, Все повисает «бездны на краю». «В жизни, которая только томит…»
В жизни, которая только томит, В небе, которое только зияет, Что же к себе человека манит, Словно свободу и мир обещает? Вам не хотелось в прохладе полей Или в вечернем дыму раствориться? Вы не искали могилы своей? Но отчего же, не в силах молиться И не умея томленье прервать, Мы обольщаемся снова и снова И, безрассудные, ищем опять Дружбы и нежности, света земного? «Все будет уничтожено, пока же…»
Все будет уничтожено, пока же Мы любим, самой смерти вопреки, И пальцы детских ног на летнем пляже, И голубя на глине коготки. И многое еще… Но только мало Всей прелести земной, чтоб перестало Из этой жизни влечь всего сильней В то смутное, что кроется за ней. Так долго мы искали, как умели, Для мира объяснения и цели И научились только день за днем (Не разрубив узла одним ударом) Довольствоваться тем, что вот — живем, Хотя и без уверенности в том, Что надо жить, что все это недаром.
