I. «Итальянец, который слагал…»
Итальянец, который слагал Эту музыку, эту канцону,— Ты, должно быть, о смерти мечтал: Я узнал по минорному тону Черный вечер и мрачный канал. Нет, канцоны значенье двойное, Звук светлеет — в ликующем строе Брезжат: гондола в лунном столбе И сиянье, которое двое, Как один, заключают в себе. II. «Я так мечтал о перерыве…»
Я так мечтал о перерыве, Но мчится время все скорей. Лишь ты, любовь моя, ленивей Летящих дней. Волны не видно из-за льдины, Плывущей медленно ребром. Неясны вещи за стеклом Ночной витрины: И времени поспешный страх Преображен в твоем сияньи, Как пыль обоза в облаках Кампаньи. III. «О жизни увы! жестокой…»
О жизни увы! жестокой, Как никогда в веках, Я думал в ночи глубокой. И ты в моих руках Протяжно застонала, Как будто в царстве сна, Печальная весна, Мой холод ты узнала. IV. «Уже в корзины жестяные…»
Уже в корзины жестяные Метельщик собирает сор. Слабеют огоньки цветные И неба ширится простор. Сегодня в этом переходе К сиянию — ночных теней Есть что-то чувственное, вроде Улыбки, милая, твоей! Как будто в сумрака сожженье Над очень бледной мостовой Твоих очей изнеможенье Вмешалось дивной синевой. V. «На солнце сквозь опущенные веки…»
На солнце сквозь опущенные веки Просвечивает розовая кровь. К печали сердце приготовь, Я полюбил тебя навеки. И если мир исчезнет для меня, Твоими летними очами Я заменю и море с парусами, И небо из лазури и огня. Какой то трепет еле уследимый, Ты миру и сейчас передаешь, И даже воздух на тебя похож — Такой же светлый и необходимый. VI. «В молчанье возглас петуха…»
В молчанье возглас петуха — Сквозь тягостную ночь Заря — подальше от греха — Мне в темноте не в мочь. Душе на волю хочется Ночами — что ж пора? Душа бесплодно мечется, Как за стеной ветра. Светает — проблески в окне, И, бледный ангел мой, Услышав утро над собой, Ты улыбаешься во сне. VII. «Светает. Солнце озарило…»
Светает. Солнце озарило Видения души моей, Но все что в сумраке пленило, Не стало меньше и бедней. В час утренний и до рассвета Почти нездешней тишиной Впервые жизнь моя одета. Ты и незримая со мной — Не тень томящая ночами, Не ослепляющий кумир, — Живая, бледная, с очами Печальными как Божий мир. 1925–1926
«…А всё же мы не все ожесточились…»
…А всё же мы не все ожесточились, И нам под тяжестью недавних лет Нельзя дышать и чувствовать, не силясь Такую муку вынести на свет. Но где же свет? Над нами, рядом с нами И в нас самих мерцает он порой — Не этот, погасающий ночами, А тот, незримый, не вполне земной. Крепись, душа! И я почти смиренно, Как друг, сопровождаю жизнь мою, И вдруг забрезжит: и в иной вселенной Себя я без испуга застаю. Тогда-то изнутри слова и вещи Я вижу, и тогда понятно мне, Что в мир несовершенный и зловещий Мы брошены не по своей вине. И слышу я с отрадой лишь оттуда Слова проклятий у глухой стены, Которой мы — зачем? — отделены От близкого, от истинного чуда. 1926
Любовь («Мой друг, подумай: за стеной…»)
Мой друг, подумай: за стеной, Должно быть холод ледяной, И стынут руки на соломе, И кашель ветром отнесло, И люстра блещет тяжело За шторами в публичном доме. Мой друг, неправда ли, тюрьма — Ее засовы и решетки — Прочнее счастья? Без ума, Как алкоголик после водки, Влюбляясь где-то мы парим, И нежность нас оберегает, Но мир дыханием своим Непрочный полог разъедает. Как редко побеждаем мы, Как горько плачем уступая, Но яд — сильнее сулемы — От исчезающего рая Не оставляет и следа. И только — если череда Блаженно-смутных обольщений Истает дымом, — лишь тогда, Лишь в холоде опустошений, Лишь там где ничего не жаль, Забрезжит нам любовь иная, Венцом из света окружая Земли просторную печаль. 1926
«Не диво — радио: над океаном…»
Не диво — радио: над океаном Бесшумно пробегающий паук; Не диво — город: под аэропланом Распластанные крыши; только стук, Стук сердца нашего обыкновенный, Жизнь сердца без начала, без конца — Единственное чудо во вселенной, Единственно достойное Творца. Как хорошо, что в мире мы как дома, Не у себя, а у Него в гостях; Что жизнь неуловима, невесома, Таинственна, как музыка впотьмах. Как хорошо, что нашими руками Мы строим только годное на слом. Как хорошо, что мы не знаем сами И никогда, быть может, не поймем Того, что отражает жизнь земная, Что выше упоения и мук, О чем лишь сердца непонятный стук Рассказывает нам, не уставая. 1926
«Душа моя, и в небе ты едва ли…»
Душа моя, и в небе ты едва ли Забудешь о волнениях земных, Как будто ты — хранилище печали Моей и современников моих. Но, знаешь, я уверился (в дыму Страстей и бедствий, проходящих мимо), Что мы не помогаем никому Печалью, временами нестерпимой. 1926
ВСТРЕЧА. Поэма[3]
1. Царское Село
В невнятном свете фонаря, Стекло и воздух серебря, Снежинки вьются. Очень чисто Дорожка убрана. Скамья И бледный профиль гимназиста. Odi profanum… Это я. Не помню первого свиданья, Но помню эту тишину, О, первый холод мирозданья, О, пробуждение в плену! Дух, отделенный от вселенной, От всех неисчислимых лет, Быть может, ты увидишь Свет Живой, и ровный, и нетленный. Но каждый здесь летящий час Не может не иметь значенья, Иль этой жизни впечатленья Без цели утомляют нас? О если бы еще до срока Все прояснилось, как порой Туманный полдень над водой — Все до конца и до истока: И времени поспешный бег, И жизни опыт неустанный… Стеклянным светом осиянный, Бесшумно пролетает снег. *** Над всем, что есть, над каждой щелью, Над каждым камнем чуть слышна, Чуть зрима ранняя весна. Сады готовы к новоселью Летящих издали грачей. В снегу дорогой потаенной К вокзалу крадется ручей, Карета золотой короной Блеснула вдоль оранжерей. Какая грязная дорога! Из-за угла, не торопясь, Знакомый всем великий князь Идет в предшествии бульдога. За ними сыщик, он немного Отстал, и рыжеватый плюш, И даже глазки под очками Забиты блеском синих луж. Ошейник с медными шипами Городового бросил в дрожь — Увидев мужика с дровами, Не скажет он: «Куда ты прешь?» И незачем — вожжа тугая Уже сдержала битюга, Мотнулись уши и дуга; Себя от луж оберегая, Прошел сторонкой сапожок, И палец тронул козырек. Светло на улице, в канале И на дворцовых куполах, Но там, где, скрытая в ветвях, Стоит скамья на пьедестале, — Лучи не тронули кудрей И отдыхающей ладони Поэта. Как страна теней, Как сон, как мир потусторонний, Невнятны ветви и лицей. Как будто легкую беспечность И роскошь Царского Села Здесь навсегда пересекла Иной стихии бесконечность. *** Карьером! Стоя на седле, За здравие! Единым духом. Уже бутылки на земле, Карьером! У коня под брюхом. С земли пятак на всем скаку, Кинжал качнулся на боку. Другой в погоню. Оба рядом. Два человека, два коня, И выстрел. Это, оттеня Тяжелого дворца фасадом, Мерцает солнце. Стремена Блеснули возле галуна. Упал. И снова в летнем свете Пыль заклубилась. Это третий. Скорей, скорей! Ведь тот зовет (Считается, что ранен тот). Всё ближе, ближе, как замечу? Без остановки, без толчка, С налету, с воздуха рука, С земли рука руке навстречу, И конь пришпоренный несет Двоих, не замедляя хода, И цепь городовых у входа Дает дорогу, и «ура», И эхо, чище серебра. И вновь казак, как кошка ловкий, Летит с веселием в лице, И панорама джигитовки Все оживленней. На крыльце За императором движенье Плюмажей, шапок, эполет… Ночь. Ветер. Немана теченье, И часового силуэт. И повелительней, и глуше, Чем трубы мирных трубачей, Гортанный грохот батарей Гудит. И стонущие души В дыму и пламени скользят, Как грешники кругами ада, За тенью тень, за рядом ряд, И длится, длится канонада. Как эти дни запечатлеть И как перехватить паденье? Не может в воздухе висеть Такая тяжесть… Наслоенье Веков, исчезни; Третий Рим, Эпоха цезарей, исчезни! Сквозь медленный и плотный дым Все тягостней и бесполезней Мерцает Царское Село. С полей унылых донесло Проклятия. И без слиянья Лежат в покое неживом Дворец, аллеи, изваянья, И дым, растущий день за днем. *** Предчувствуя еще в прихожей Свои же строки, в кабинет, На сумрак Рембрандта похожий, О, не последний ли поэт Вносил с собой и шорох сада Екатеринина, и страх Бесцветной жизни. Ты, Эллада, В его слабеющих мечтах Ты к нашей жизни приближалась Так часто. Дивная усталость Перегруженной тишины. Где Анненский? И где просторы, В которых он искал опоры? Как страшно мы утомлены. 2. Проблески
Сквозь ураганный огонь батарей Я вижу башни Илиона. Снова странствует Эней. Когда же нежная Дидона, Не сводя влюбленных глаз С печального лица героя, Услышит горестный рассказ; Пала великая Троя. Пылает деревянный конь, Стены дворца пылают, Сыны Европы на огонь Идут и погибают. Где же победа? Не пойму — Только, после боя, Плачут голоса в дыму: Пала великая Троя. С горстью последних кораблей, Еще уцелевших на причале, Последний из рода троянских царей, Сын Венеры, бежит Эней К далеким берегам Италии. Но ищет его царица богов, Разрушительница Илиона, И ветры летят на легкий зов, Терзая синее лоно. Разбито последнее весло, И, слышите, над нами Троянского паруса крыло Разодрано штыками. Когда бы смели видеть мы Сквозь этот дым и пену, Что флот из ада и зимы Причалил к Карфагену. И после долгих вечеров В плену у ласковой царицы Энея длинные ресницы Дрогнули у берегов Италии. Моля богов, Послушай, как летят века, И ты увидишь над волнами Выю чудовищного быка, Овитую тонкими руками. Европа, светлых твоих волос Почти печальных дуновений, Этой улыбки, полной слез, Этой игры луча и теней Не забыть Энею никогда: Отражает зеленая вода Не берег пологий, Но глаза, прикрытые рукой, И плечи, слабее пены морской. А дальше горные отроги, И голос музы, и покой Вечернего Архипелага. Нос корабля за той скалой Мелькнул, но я не вижу флага. Кто-то в одежде рыбака На берег поглядел, бледнея, — Близятся издалека На фоне паруса рука, И лоб, и плечи Одиссея. Разве не к твоим ногам Пала великая Троя? Эриннии по твоим следам Летели, волны зовя и строя. Увы, Улисс, не год один, А сколько лет в дожде и мраке Не видел ты своей Итаки И славы будущих Афин? И ты, Эней. О, сколько бед! Уже слабеешь ты, не зная, Что будет Рим. Но соль морская — Храни ее как амулет Италии. В могиле ветка Темного лавра с тобой уснет И Виргилий песни назовет Именем царя и предка. Стихает грохот батарей, И листья северного клена, Слышишь, шумят о жизни твоей О славной гибели Илиона. 3. Двадцатый год
Собака воет о кобыле, Которая упала в снег. Дождался мрака человек, Конину тайно поделили. Мелькнул один под фонарем, На саночки — и в ночь бегом. Пришли другие, посмелее: «А ну-ка, не спеша рубнем, Да ты по брюху, не по шее!» Похрустывали позвонки. Трепля горячие куски, Визжали до утра собаки, Им милицейские свистки И пули вторили во мраке. 4. Мираж
Теряя над собой права, Во власти музыки и лести (Три очень медленных и два Коротких, и застынь на месте), Она по кругу проплыла Без напряженья, без улыбки, За ней следили зеркала, И эта публика, и скрипки. А шелк скрывал и рисовал И тело легкое, и ногу, И разгорался понемногу Лица рассеянный овал. Такой тебя я полюбил. Сквозь звуки танго прохрипела Судьба, одна из тех сивилл, Которым грозная капелла Сикстинская дала приют. Ты помнишь ли Последний суд? Земли значенье роковое В сиянии таких картин Запечатлели только двое. Аид восстановил один И вышел дивными кругами К любви, владеющей звездами. И так нарисовал второй Последний час земного лона, Что валкую ладью Харона Мы ощутили под собой. *** Как зимний воздух весела, Среди дневной неразберихи, Мой друг, устраивай дела У шляпницы и у портнихи. А ночью непонятный страх Напомнит иногда о тайнах, И ты расплачешься в мирах Звездоочитых и бескрайных. И потревоженный супруг Воды нальет и спросит: «Что ты?» И, тяжелея от дремоты. Утихнешь ты. Усни, мой друг. *** Фонарь горит. Куда мы едем? Не то козлом, не то медведем Стоит короткая сосна, В тяжелый снег облачена. Над желто-синими снегами И над санями небеса Летят холодными кругами Чудовищного колеса. То шапку теплую заденет Огромной спицей, и нырнет Душа, но путь ее изменит Саней пологий поворот, То лошадь очень крупной рысью Несется на гору, и ты Смеешься мне из темноты И муфту поднимаешь лисью. И все тобой озарено, Когда с серебряного склона Мерцает наконец окно На силуэте пансиона. *** Любовь. Не надо о любви Писать умильными стихами, Своими бледными руками Ты сердце темное сдави И думай так, о чем-нибудь, И дай в Глаза твои взглянуть. О, губы на холодной шее, На длинных пальцах, на груди. Ты все бледнее и нежнее. «Я засыпаю. Уходи». А по утрам скользили лыжи С крутого склона. Теплый шарф По ветру бился шерстью рыжей, И, ветку на лету сорвав, Взлетая на трамплин покатый, Внизу я видел: провожатый Тебя старательно ведет, И от усердия и ветра Чуть-чуть приоткрывая рот, Ты слушаешь советы метра. *** Песок рассыпан на крылечке, Чтоб сапожок высокий твой Не поскользнулся. Ты у печки, И в каждой капле снеговой, Которая блестит, стекая По свитеру, по волосам, — Слиянье чувств и панорам, Миниатюра подвижная: То уменьшенное окно И кружка, менее облатки, То, как платочек, кимоно, То печка и на ней перчатки Малюсенькие, сколько пар? Их заволакивает пар. И те же капли заключают Любви растаявшие дни, И сердце грустное они В разлуке близкой уличают. *** Казалось, что любви другой Я в этой жизни не узнаю, Казалось — ангел за тобой. Я был наивен, не скрываю. Любовь исчезла. Отчего? Мираж. Что может быть невинней — Блеснул, обжег и нет его. Я обманулся. Я — в пустыне. 5. Италия
Флоренция, кривым путем Доныне Арно день за днем Бежит и дивно зеленеет, Нежней лилейных лепестков На Аппенинах вечереет, А утро легче вечеров. Но как душа бросает тело, Так небывалое — от крыш, От гор, от улиц отлетело, Ты не живешь, а так — лежишь, Мечтая о себе самой, Не о теперешней, о той. Пускай звенит струя фонтана Над дальним сумраком церквей — Здесь я не выйду из тумана, Из дыма бедствий и страстей. *** Глаза сурово опустив, Все чаще я хожу в молчанье Меж кипарисов и олив Благоухающей Кампаньи. Нет, невозможно без Тебя, Невыносимо, невозможно! Я камнем сделаюсь, скорбя. Нет, в этой жизни, злой и сложной, Ни смысла, ни просвета нет. Ничтожен опыт этих лет! Ничтожна страсть моя былая! Все, все ничтожно, все как пыль — И Рим, и русские пожары, И мириады звездных миль — Мир новый, будущий и старый, Как пыль, ничтожны без Тебя. Услышь меня, я жду Тебя! Под этим небом, слишком чистым, Я вспоминаю, чуть живой, Как царскосельским гимназистом Я смутно видел над собой — Свет фонаря и Свет вселенной, Теперь я вижу хаос пенный, Я слышу голос над кормой: «И ты, Эней, о сколько бед! Уже слабеешь ты, не зная, Что будет Рим». Но где же Свет? Когда столица водяная Фонтаны спутала с дождем И, перепонки разминая, Доволен зонтик — водоем, Теряя связь привычных линий, На миг, по замыслу Бернини, Связует воду, небеса И каменные чудеса. Струя волнуется и плещет, Тритоны голые трубят, Трезубец над водой подъят, И Рим ликует и трепещет. Но дождь кончается, и вот Выходит мир из океана, И голос каждого фонтана Опять по-своему поет. Как плач ребенка отдаленный, Как дребезжание стекла, Как еле слышный плеск весла — Струя на площади Навоны. Но грозен Тревии каскад, И тонущих глухие стоны В дрожащем воздухе звучат. *** Полнеба в куполах и звездах, На прошлое мое с холмов Необычайный льется воздух, Мир сотрясая до основ. Ночной лазурью еле-еле По стенам вспыхивают щели. Не так ли и во мне самом Сейчас какой-то свет счастливый Скользит блуждающим лучом. О, Смысла первые прорывы! Душа раскрыта — небосклон Спускается на Капитолий, — От темной и случайной доли Я, кажется, освобожден. Летит земля, необозрима, Чудовищна и так мала, А сердце в самом сердце Рима Стучит. Не скрипнула пила; Блеснув годичными слоями, Не рухнул жизни крепкий ствол, Но то явилось пред глазами, К чему я, заблуждаясь, шел. 6. Встреча
Это не волны ли реют, не стаи ль Чаек из самых последних глубин: «Слушай, Израиль, Бог Наш, Бог Един!» В каком-то еще небывалом величье, Дыханьем своим пригнетая века, Глядит на живое: звериное, птичье, И даже малейшего знает жука. Но главное дело Свое выделяя Из всех, миллионы мильонов людей От века до века, от края до края С какою целью, не нашей, Своей. Как волны, как самые мелкие ряби, Подъемлет, толкает, друг к другу гнетет И гневом карает свой нежный, свой рабий, Священной печалью богатый народ… От края до края, от века до века Среди миллионов таких же, как я, Я вижу сегодня почти человека, Устную совесть всего бытия. Вся жизнь, изнывающая без ответа, Все твари несчетные, все до одной, Молили о Нем, и пришел Он из Света, Из Отчего лона, из жизни иной. Сначала неузнанный, ныне забвенный — Ты смертью не умер еще, не погас: В ненастье, и холод, и сумрак вселенной Безмолвный и бледный Ты входишь сейчас. Как прежнему счастью, еще дорогому, Мы верим Тебе и не верим, прости! И все же, не правда ли, к Отчему дому Ты даже таким помогаешь идти. Миражи и проблески — только предтечи Того, что сегодня случилось со мной: С Тобой на земле неожиданной встречи В суровой и нищей ночи мировой. Берлин — Рим
ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ[4]
1918–1923
Глаза удава
Вы не видали глаз удава — Огонь, порыв и чистота. У них зеленая отрава И поперечная черта. В них зов ножей, в них тяга ада, И раз один взглянув туда, Вы очарованного взгляда Не оторвете никогда. Они соперников не знают. В них замирающий порок. Вам иглы тонкие пронзают Открытый в ужасе зрачок. Канатов крепче эти нити, Безумья глубже это дно, Но ближе, ближе загляните — Вернуться вам не суждено. Я сталь. Души закрыта дверца, Но проклинаю день и час, Когда удав в глаза и сердце Вопьет уколы острых глаз. Шахматы
Истинное в мире Дорого и свято: Шестьдесят четыре Маленьких квадрата. Выстроены гномы, Короли и туры. Издавна знакомы Тонкие фигуры. Деревянным детям Мысли и забавы Мы места разметим На квадратах славы. Пусть один другого С маленькой арены Снимет, но толково — В танце перемены. Радостно и чудно Видеть воплощенье Мысли обоюдной В жизни и движенье. Сны
Откуда наши сны? Всю ночь в покое, Не покидая ложа своего, Лежит и дышит тело чуть живое, Но кто-то с кем-то где-то за него Встречается, и говорит, и муки Испытывает, и тоску, и страх, И навзничь, запрокидывая руки, Летит с обрыва, чтобы спящий — ах! Очнулся… Не затем ли и рассветы, Скрывая наспех истину от нас, Вновь расставляют в комнате предметы, Чтоб им спросонок удивлялся глаз, Пока за ними разбирают тени Страну (иль декорацию) видений? «На снегу у костра за мостом…»
На снегу у костра за мостом — Силуэт часового с ружьем. Как ужасно, что пропуск ночной Я у южного моря забыл… И мелькала волна за волной, И по снегу солдат подходил. Я проснулся от запаха роз Без России… Я проснулся от крика и слез Над волнами чужой и свободной стихии. «Труженик, воин, святой…»
Труженик, воин, святой И — человек молодой. Вышел из отчего дом — Подвиг, молитва и труд… Но почему-то истома, Тоже и песни, и блуд… И через столько-то лет: Нищий, мыслитель, поэт. «Страшно жить, не любя никого…»
Страшно жить, не любя никого, Но, быть может, страшнее всего У высоких ночных фонарей Проститутки с глазами детей. «Подойди, молодой человек». «Я с такими не знался… пока…» Из-под темных измученных век Подавляемой страсти тоска. Не сегодня, так завтра, не тот, Так другой, побледнев, подойдет И обнимет в холодном раю Ледяную невесту свою. «Как будто водолазу в океане…»
Как будто водолазу в океане, Когда он глянет вглубь и в высоту — Случайному прохожему в тумане И холодно, и жутко на мосту. Под умирающими фонарями Какие-то крылатые пальто, С какими-то зубчатыми зонтами Из ничего скользящие в ничто. И снова шарканье по мокрым плитам То глуше, то невнятней, то слышней, И в воздухе, как в зеркале разбитом, Какие-то подобия людей, «Все тленьем тронуто…»
Все тленьем тронуто И… очищается… Слез-то, урону-то!.. Но по закону то, Что отпускается, Злом не считается. Муза от боли вся — Мука и хрип… Ведь не погиб…. Но как ты колешься, Терния шип!.. А не помолишься? «Мы поэзии верим вначале…»
Мы поэзии верим вначале, Словно мы раскрываемся в ней В каждом слове, в мельчайшей детали. Упоенные властью своей, Мы искали затерянных где-то Объяснений пути твоего… Только ты не давала ответа — Все искусство не стоит его. Но, поняв безнадежность усилий, Отчего же себя и потом Бесполезному мы посвятили, Не ища оправданья ни в чем? «С чего бы начать — с незнакомой звезды…»
С чего бы начать — с незнакомой звезды, С ее отразившей воды, С летящего голубя — или начнем С тебя самого за столом? Куда ты ни взглянешь, с чего ни начнешь, Повсюду — над бездной бессильная дрожь. Звезда оборвется и в ночь упадет, И птица погибнет, и сам ты вот-вот Качнешься над зыбью просторов пустых И, всё позабыв, уничтожишься в них. «Все безысходнее беда…»
Все безысходнее беда — Короткой жизни половина. Но ты учила, Мнемозина, Любить ушедшие года. Сказать о лире — помоги, Ты жизнь мою, оберегала И первые мои шаги На музыку перелагала. «Не понукай свободного Пегаса!..»
Не понукай свободного Пегаса! Будь с ним одно, и он тебя поймет. Пусть, нервничая, не спешит вперед: Он конь такого класса, Что знает сам, куда и как домчать, Когда понадобится, к сроку… Как стуком сердца управлять? Как чудному себя не вверить скоку? «На французских кладбищенских плитах…»
На французских кладбищенских плитах Я люблю разбирать имена. Я присутствие в землю зарытых Чувствую — не чужая страна. Разве не героини Бальзака, И Флобера, и даже Бурже К петербуржцу выходят из мрака: Улыбнуться и prendre conge?[5] Хорошо, что уроки чужбины, Претворившие воду в вино, Подтвердили, что «гроздья рябины» И «березки» забыть не грешно. «Зашлепанные мокрым снегом…»
Зашлепанные мокрым снегом, Бегут с усилием вагоны. И трудно шапкам и телегам Сквозь ветер двигаться соленый. То вековых буранов соль, России въедчивая боль. В ней столько силы несомненной, Что даже человек над Сеной Сквозь хрупкий западный уют Всем сердцем слышит край огромный, Где тучи злые слезы льют И стонут мучеников сонмы. «Галстук медленно развяжет…»
Галстук медленно развяжет, С сапогами на кровать, Тяжело вздыхая, ляжет, Но уже не может встать. А другой, курок сжимая Холодеющей рукой, Скажет: «Видишь, дорогая, Что ты сделала со мной?» Раб не вынесет неволи, Воина убьют в бою, Ну а мне навеки, что ли, Ты даруешь жизнь мою? В отдаленье парус сгинет, Бесполезен мой протест, И красавица покинет, Или — хуже — надоест. «Нет, не музыка ропот такой…»
Нет, не музыка ропот такой, Не отчаяние, не поэзия: Словно шорох воды дождевой На покатом железе. Странный шум, непонятно о чем, Кажется, извещая о бедствии, Возникает в молчанье твоем И растет, как рыдания в детстве. Ничего, не случилось с тобой, Это может быть чье-то несчастие, Отголосок тревоги чужой Или страсти. Только ты не ропщи, не жалей, Не напрасные эти волнения, Им, как жизни летящей твоей, Есть причина и нет объясненья. «В неровный век без имени и стиля…»
В неровный век без имени и стиля. Когда былое в щепы размело, Попробуй оценить Леконт де Лиля И трудные заветы Буало. Знай: чтобы о волнениях земных Сложить достойное повествованье, Во-первых, нужно самообладанье И холод расстоянья, во-вторых. Я не один сейчас зажег огонь, Не мной одним тоска овладевает — Вот и другой: прозрачная ладонь Глаза от света лампы закрывает. Он тоже сочинитель — на земле Немало нас, и часто нам не спится, Под утро просыхает на столе Значками испещренная страница. Мы пишем о несчастиях: о том, Как пьет один, ничем не обольщаясь, И как другой, измученный трудом, Пришел и лег в постель, не раздеваясь. Писать о радости не станем мы, Она бедна — мы цену ей узнали. На лоб возлюбленной следы печали Легли прочнее шелковой тесьмы. А если мы о счастии поем, То лишь затем, что в жребии непрочном Мы помним и волнуемся о том Высоком, беспредельном и бессрочном. Потомство нас оценит: наш закал Любви достоин — это сердце билось Спокойно, чтобы голос не дрожал, И внятно, чтобы эхо пробудилось. 1924–1926
«Где снегом занесённая Нева…»
Где снегом занесённая Нева, И голод, и мечты о Ницце, И узкими шпалерами дрова, Последние в столице. Год восемнадцатый и дальше три, Последних в жизни Гумилёва… Не жалуйся, на прошлое смотри, Не говоря ни слова. О, разве не милее этих роз У южных волн для сердца было То, что оттуда в ледяной мороз Сюда тебя манило. «Раскачивается пакет…»
Раскачивается пакет, И зонтик матовый раскрыт… Довольно бережно одет, Он не особенно спешит. Поспешно семенит за ним Невзрачный, сгорбленный, в очках, Подальше с кем-то молодым На очень острых каблучках Проходит женщина. За ней Какой-то розовый солдат. И целый день, и сотни дней, И тысячи, вперед, назад Идут бок о бок или врозь Не те, так эти, где пришлось… Ни человека, ни людей (Живые, да, но кто и что?), А сколько жестов и вещей, Ужимок, зонтиков, пальто. «Этим низким потолком…»
Этим низким потолком, Этим небом, что в окошке, Этим утренним лучом Солнца на забытой ложке. Вот я к жизни возвращен, Страх слабеет понемногу: Значит, мне приснился сон, Все на месте, слава Богу. Дай припомню, отчего Слезы по щекам бежали. Что я видел? Моего Брата… на полу… в подвале. Он уткнулся в пол лицом, Руки врозь по грязным плитам, Кровь чернела под виском, Пулей острою пробитым, Он лежал… Но где же он? Иль недаром сердце ныло? «Бедный, это ведь не сон, Милый, так оно и было». Химеры
Есть нежная и страшная химера: Не все лицо, не руки (на свету), А только рот и дуло револьвера Горячее от выстрела во рту. Есть и такая: толстая решетка, И пальцы безнадежные на ней, И прут железный в мякоть подбородка Врезается все глубже, все больней. Есть и другие — в муке и позоре Они рождаются из ничего, Они живей чудовищ на соборе, Они обрывки ада самого. Но, друг мой, не довольно ли видений — Действительность бывает пострашней, И знаешь, чем она обыкновенней, Тем меньше сил сопротивляться ей. Не торопясь часы проходят мимо, И надо жить в усталости тупой И стариться уже с неизгладимой Презрительной усмешкой над собой. «Всё, что жизнь трудолюбиво копит…»
Всё, что жизнь трудолюбиво копит, Всё, что нам без устали дари́т, — Без остатка вечное растопит И в себе до капли растворит. Как для солнца в ледяной сосульке Форму ей дающий холод скуп, Так для вечности младенец в люльке, В сущности, уже старик и труп. «Что из виденного из всего…»
Что из виденного из всего Твой последний выделил бы взгляд? «Никого, мой друг, и ничего», — Перед смертью правду говорят. Да и почему бы не забыть То, чего могло бы и не быть. Эпоха
Нет никакой эпохи — каждый год Всё так же совершается, всё то же: Дыши — но воздуху недостает, Надейся — но доколе и на что же? Всё те же мы в жестокости своей, При всех правителях и всех законах Всё так же, и не надо жизни всей Для слишком многих слишком утомленных. Всё так же без шута и подлеца Не обойтись, как будто мы на сцене. Всё так же нет начала, нет конца В потоке надоевших повторений. И каждый, смертью схваченный врасплох На склоне лет, растраченных без цели, Всё тот же грустный испускает вздох: «Да стоило ли жить, на самом деле?» А все-таки, не правда ли, нет-нет Любовь простая (о, всегда всё та же) Мучительно походит на ответ, На утешение, на счастье даже. 1927–1929
«Какая пальма! Как она…»
Какая пальма! Как она Ветвями длинными поводит, — Но даже римская весна Во мне простора не находит. В траве садовники лежат, Закусывая и болтая. Лопата одного лентяя Чиста и блещет, как закат. И хорошо семинаристам В саду зеленом и ветвистом: Недвижны ленты за спиной, И взор сияет тишиной. И англичанину в карете Приятен Пинчио — сквозит Листва. Какой спокойный вид, Цветные пятна — это дети, А небо, серое с утра, Подобно куполу Петра. Но явно гений святотатца Затмил зиждителя-Отца: Лазури не дано конца И может ли она сказаться? Подъемом каменно-крутым И кривизной могучих линий Как воля он необходим Небес лазоревой пустыне. «Поэт в изгнании. Его смягчают муки…»
Поэт в изгнании. Его смягчают муки: Он полюбить успел чужой народ, И хоть нерусские вокруг он слышит звуки По-русски об Италии поет. Она ему уже настолько верный друг, Что флорентийский мул, и костромской битюг И нашей песни стон, и здешнее bel canto, Сирокко жгучее, и вой сибирских вьюг И к Пушкину любовь, и Данте Расширили земных владений круг, Границы родины поэта-эмигранта. «Снег и снег, не измеришь докуда…»
Снег и снег, не измеришь докуда, И песок обжигает верблюда… Над полями экспресса свисток, И призывы из тюрем и ссылки, И ребенок кусает сосок, Под которым нежнейшие жилки. Лист на дереве, рыба в воде, Человек на потухшей звезде. «Прояснилось — не за окном, во мне…»
