Помоги проекту - поделись книгой:
Есть в Гангадваре[97] место святых омовений, называющееся Канакхала. Как раз здесь божественный слон Канчанапата, обрушив в реку вершину горы Ушинары, переправился через Ганг.
В том месте совершал аскетические подвиги брахман с женой, пришедший туда с юга. Шло время, и родила она ему трех сыновей. Когда умер брахман, жена пошла ему вслед, а их сыновья отправились учиться в город Раджагриху[98].
Когда же овладели они всеми науками, трое осиротевших, несчастных юношей пошли в южные края поклониться повелителю Кумаре. Пришли они в город Чинчини, стоявший на берегу океана, и поселились у брахмана Бходжики. Бходжика выдал за них трех своих дочерей, отдал им все, что у него было, а сам отправился на берега Ганга и стал подвижником. Кроме дочерей, не было у него больше никого. Жили они в доме тестя спокойно, но из-за того, что вовремя не пришли дожди, случилась там страшная засуха. Удрученные голодом, трое юных брахманов покинули своих жен, верных супружескому обету, и пошли неведомо куда. Ведь в сердцах жестоких мужчин не живет чувство родства!
Пришлось женам искать убежища в доме друга их отца Яджнядатты. А нужно сказать, что средняя из них в ту пору понесла. Трудно им жилось, но всегда они помнили о своих мужьях. Даже в несчастье добродетельные женщины не нарушают супружескою долга! Пришло время, и средняя родила сына. В заботе о нем сестры старались превзойти друг друга. Однажды проносился в небесной вышине Шива, державший на коленях Мать Сканды[99]. Она заметила этого мальчика и, преисполненная сострадания, сказала: «Взгляни, супруг мой божественный, эти три женщины холят мальчика и надеются, что станет он для них троих опорой. Поэтому сделай, повелитель, так, чтобы действительно стал он опорой их старости». На это ответил супруге бог, исполнитель желаний: «Согласен я на это. В прежнем рождении он со своей женой сильно меня порадовал, и потому теперь он родился на земле, чтобы безмятежно наслаждаться жизнью. А его жена Патали ныне родилась дочерью царя Махендравармана. Она снова станет ему женой». Так сказав своей супруге, явился Шива тем трем добродетельным сестрам во сне и промолвил: «Пусть ваш сын зовется Путракой. Всякий раз, просыпаясь, будет он находить под изголовьем сто тысяч золотых, и станет он впоследствии царем».
На следующий же день, когда мальчик проснулся, под его изголовьем оказалось золото. Возрадовались этому дочери Яджнядатты — их верность супружескому долгу принесла плоды. Росло их богатство день ото дня, и стал Путрака наконец царем. Воистину, благодаря подвижничеству взращиваются богатства! Однажды Яджнядатта посоветовал ему: «О царь, твой отец из-за голода теперь где-то скитается. Поэтому всегда щедро одаряй брахманов, которые будут к тебе приходить. Послушай, я поведаю тебе историю о Брахмадатте:
В давние времена правил в Варанаси[100] царь Брахмадатта. Однажды ночью заметил он высоко в небе пролетавшую чету красных гусей, окруженных сотней других. Взмахи их золотистых крыльев казались вспышками молний, прорывавшихся из белого облака. И так захотелось царю их снова увидеть, что почувствовал он отвращение к радостям царства. Посоветовавшись со своими министрами, велел он выкопать красивый пруд и приказал, чтобы никто в его царстве не причинял вреда никаким живым существам. Через некоторое время прилетели на этот пруд те гуси, и царь, завоевав их доверие, спросил, почему у них золотые перья. Звонкими голосами ответили ему гуси: «В прошлом рождении были мы, царь, простыми воронами. Но однажды, когда мы дрались между собой из-за остатков жертв в пустом храме Шивы, мы упали в пруд и утонули. По этой причине родились мы золотыми гусями». Выслушал царь этот рассказ и, глядя на них, умилился.
Если ты будешь щедр к своим родичам-брахманам, то и ты также возвысишься».
Как Яджнядатта сказал, так Путрака и стал делать. Прослышав о его щедрости, пришли к нему родичи-брахманы и были счастливы, обретя бесценные сокровища и вернувшись затем к своим женам.
Удивительно все же, как неразумные, даже видя порожденные их неразумием несчастья и понимая, что идут к гибели, не могут отказаться от неразумия. Пожелав завладеть царством Путраки, эти брахманы вознамерились убить его. Чтобы осуществить свой замысел, уговорили они его пойти с ними поклониться богине, живущей в Виндхийских лесах[101]. Они наняли убийц, спрятали их в засаде в храме богини и сказали ему: «Ступай ты сначала один, поклонись богине!» Доверчивый, вступил он в храм и увидел, что грозит ему гибель. Спросил Путрака разбойников: «Почему вы хотите меня убить?» А те ему сказали: «Родичи твои наняли нас и золота дали!» Тогда Путрака, наученный богиней, сказал тем безумцам: «Отдам я вам все свои бесценные украшения. Отпустите меня. Никому не открою я вашей тайны и далеко уйду отсюда». — «Пусть так и будет!» — сказали они и, обобрав его вышли к брахманам. «Убит Путрака!» — солгали они брахманам. Узнав о том, что их замысел осуществился, поспешили брахманы обратно в надежде захватить царство. Министры же, распознав в них предателей, велели их казнить.
Тем временем, разочаровавшись в своих родичах, Путрака все дальше и дальше углублялся в дикий Виндхийский лес. До тех пор блуждал он в лесу, пока не наткнулся на двух драчунов. «Кто вы такие?» — спросил он. Они ответили: «Мы сыновья асуры Майи[102]. Умер он и оставил нам в наследство плошку, палку да сандалии. Из-за этого мы и деремся. Кто сильнее, тот всем этим и завладеет!» Выслушав такие слова, засмеялся Путрака: «Вот так богатство!» Тогда драчуны в один голос заговорили: «Кто эти сандалии наденет, тот по небу может летать; что палочкой напишешь, то и сбудется; о какой еде подумаешь, та в плошке и окажется!» Услыхав такое, сказал им Путрака: «Чем вам драться, бегите лучше наперегонки. Кто из вас первым прибежит, тот все и заберет».
«Пусть так и будет», — согласились два глупца и кинулись бежать, а Путрака взял палочку, чашу, надел сандалии и взвился в небо. В один миг проделал он путь многих дней и, увидев красивый город, звавшийся Акаршика, покинул небесное пространство и опустился туда. «Где же мне поселиться? — думал он. — Гетеры ловки в обманах, брахманы — не лучше моих родичей, купцы — жадны до денег». Так рассуждая, нашел царь заброшенный дом, вошел в него и увидел там дряхлую старуху. Прежде всего он порадовал ее, дав денег. Когда же она угостила его, он остался жить у нее, скрываясь от людей. Так прошло какое-то время, и довольная им старуха обратилась к нему со словами: «Послушай-ка меня, сынок! Нет у тебя супруги, украшенной разными достоинствами. Но есть у здешнего царя дочь, зовут ее Патали. Держат девушку в верхних покоях дворца и берегут ее, как драгоценную жемчужину!» Выслушал он слова старухи, и вместе с ее словами вошла в его сердце любовь. «Сегодня же я должен увидеть ее, мою возлюбленную», — решил он и, когда опустилась ночь, надел сандалии и взвился в небесную высь. Проникнув в окно высокого дворца, подобного пику горы, увидел он во внутренних покоях спавшую в одиночестве Патали. На нее падали лучи луны, и казалось, будто спит это супруга Бога любви, покорителя мира. «Как бы мне разбудить ее?» — спросил он себя, и словно нарочно проснулся в это время страж, стоявший снаружи покоя. Прочел страж такой стих:
Услышал он эти стихи и, трепещущий всем телом от страсти, обнял красавицу, и она тотчас же проснулась. При виде царя наполнился ее взор стыдом и удивлением — стыдом оттого, что был перед ней незнакомец, удивлением — от его появления в ночное время. Но началась меж ними любовная беседа, и свершился брак по обряду гандхарвов[103], и все больше разгоралась любовь, и ночь была коротка возлюбленным. Уже на исходе ночи, простившись с горюющей супругой, тем же путем вернулся Путрака в дом старухи. Так вот каждую ночь он проникал к ней, и они проводили ночь в ласках, а затем он уходил. Но заметили однажды стражники на теле Патали следы зубов от нежных укусов, царапины от ногтей, полученные при страстных объятиях, и прочие следы любовных ласк и доложили об этом ее отцу. Тот повелел некой женщине спрятаться в покоях Патали и подсмотреть, что делается там по ночам. Женщина же, чтобы выследить любовника, пометила краской одежду спавшего Путраки.
Когда поутру отец Патали пробудился ото сна и она ему обо всем рассказала, тотчас же послал он по всему городу соглядатаев, и они обнаружили Путраку в жилище старухи. Когда они привели его пред очи разгневанного царя, Путрака снова, надев сандалии, взвился в небо и проник в покои Патали. «Все о нас узнали, — крикнул он Патали, — вставай скорее. Мы спасемся с помощью волшебных сандалий!» Взял он возлюбленную на руки и снова помчался небесной дорогой. Потом спустились они из поднебесья на берег реки Ганга, и Путрака угостил утомленную Патали разнообразными кушаньями, которые дала им волшебная чаша. Восхищенная его могуществом, спросила Патали, что он может еще делать, и тогда начертил он на земле город, а в нем для защиты от недругов войско, состоящее из пеших бойцов, всадников, колесниц и слонов. Тотчас же нарисованный им город стал настоящим, а Путрака стал в нем царем, достиг большой силы и правил честно. Одолев тестя, стал он править всей землей до самого океана. Город же со всеми горожанами, возникший по волшебству, достиг красы и богатства: отсюда его название Паталипутра[104], и в нем обитают постоянно Лакшми, богиня счастья, и Сарасвати, покровительница наук и красноречия».
Так выслушали мы, Канабхути, из уст наставника Варши этот необычайный и весьма интересный рассказ, и много мы ему удивлялись и радовались», — заключил Вараручи.
Вот третья волна книги «Вступление к рассказу» в «Океане сказаний» великого поэта Сомадевы.
Волна четвертая
Такую историю поведал Вараручи в чаще Виндхийского леса и снова обратился к основному рассказу. «Прожил я какое-то время с Вьяди и Индрадаттой в Паталипутре и со временем стал умудрен во всех науках. Пошли мы однажды полюбоваться праздником Индры[105] и увидели девушку, подобную цветочному луку, оружию Бога любви, только что не было на этом луке стрелы. Спросил я тогда Индрадатту: «Кто эта красавица?» И ответил он мне, что зовут ее Упакоша и приходится она Упаварше дочерью. С помощью ее подруг познакомился я с нею, но она, похитив исполненными страстью взорами мое сердце, ушла к себе домой. Лицо ее было прекрасно, как луна в полнолуние, глаза спорили красотой с синим лотосом, красивые и нежные руки были гибки, как стебли этого цветка, а полные груди порождали страстное желание любовных объятий. Шея девушки походила на изящную витую раковину, сочные губы ее состязались в яркости с красным кораллом, и вся она, чудилось, была полновластной хозяйкой в храме красоты, которому покровительствует бог любви. Как же было не разбиться моему сердцу, пронзенному мириадами стрел Камы? В ту ночь я не мог уснуть, стремясь отведать вкус ее губ, подобных плодам бимбы[106]. Так и не уснув, на исходе ночи увидел я божественную женщину, облаченную в белые одежды. Она обратилась ко мне с такими словами: «В прежнем рождении была Упакоша твоей женой и никого другого, кроме тебя, не хочет она видеть своим мужем. Поэтому не томи себя, юноша, напрасными тревогами. Я — Сарасвати, вселившаяся в твое тело, и не могу видеть, как ты удручен!» После этого она исчезла. Очнулся я и утром пошел к дому возлюбленной моей и сел под манговым деревом. Подошла ко мне ее подруга и рассказала, что Упакоша истерзалась от любви. Тогда еще горше стали мои мучения. Сказал я ей: «Как могу я взять Упакошу в жены без согласия ее родителей? По мне смерть лучше осуждения! Узнай, не согласятся ли мать и отец выдать ее за меня? Сделай так, о прекрасная! Ты и меня и свою подругу вернешь к жизни!» Выслушав меня, она вошла в дом и обо всем поведала матери своей подруги, а мать передала эту весть своему мужу Упаварше. Тот пошел к брату Варше, и брат тоже согласился. Когда был назначен день свадьбы, велел наставник, чтобы Вьяди привез из Каушамби мою мать. И тогда отдал мне Упакошу ее отец в жены. Мать моя в доме хозяйничала, и зажил я счастливо.
Со временем умножилось число учеников Варши. Был среди них отменный глупец, которого звали Панини[107]. Жена Варши, видя, какой он рассеянный да неловкий, посоветовала ему отправиться в Гималаи на подвижничество, и он, жаждущий знаний, пошел туда. Своей самоотверженностью умилостивил он бога, чье чело украшено полумесяцем[108], и тот пожаловал ему знание новой грамматики, высочайшей из наук.
Возвратясь оттуда, вызвал меня Панини на диспут. Семь дней прошло в споре, и никто не одержал победы, а на восьмой с небесной тверди разнесся ужасающий голос Шивы, желавшего победы Панини. Так благодаря этому исчезла с земли изучавшаяся нами грамматика Индры[109], и мы, побежденные Панини, остались ни с чем. Тогда, одолеваемый своим невежеством, поручил я все деньги, что были в доме, купцу Хираньягупте, сказав Упакоше: «Я ухожу в Гималаи поклониться Шанкаре, умилостивить его подвигами и постом». Достойная супруга после моего ухода каждый день совершала священное омовение в Ганге и прилежно возносила молитвы в храме.
Исхудала она в разлуке со мной, побледнела, но, подобная угасающей луне, не потеряла привлекательности для мужских глаз. Однажды весной пошла она купаться в Ганге и попалась на глаза царскому жрецу, начальнику городской стражи и наставнику царевича. Тотчас же все трое оказались мишенью для стрел Бога любви. В тот день долго она пробыла на берегу Ганга, а когда вечером спешила домой, наставник царевича силой попытался овладеть ею. Но красавица так сказала ему: «Любезный, мне хочется того же, чего и ты хочешь, но родилась я в благородной семье и супруг мой на чужой стороне. Вдруг кто-нибудь увидит нас? Ни мне, ни тебе добра не будет! Поэтому потерпи пока, а когда придет день праздника весны, ты, когда спустится ночь и все горожане, утомленные весельем, уснут, поспеши ко мне в первую стражу ночи[110]». С помощью такого обещания она избавилась от любезника и продолжила свой путь. Не успела она далеко уйти, как царский жрец тоже привязался к ней. Упакоша и ему пообещала встретиться, только прийти велела во вторую стражу. Поспешила она дальше, но тут остановил ее начальник городской стражи. И ему, возмечтавшему о ее ласках, она пообещала то же самое, только назначила ему третью стражу ночи. Сумев по воле судьбы освободиться от всех троих, взволнованная, она вернулась домой и, позвав служанок, сказала им: «Если муж уходит на чужбину, то достойной женщине лучше умереть, чем поднимать глаза на тех, кто покушается на ее красоту!» В думах обо мне промучилась она всю ночь без сна, без пищи. Наутро послала она за деньгами к купцу Хираньягупте, чтобы приготовить брахманам угощение. Но тот денег не дал, сам к ней пожаловал и, оставшись наедине с ней, предложил: «Ты отдайся мне, тогда я дам тебе деньги, оставленные мужем». Услышала такие слова Упакоша от купца и опечалилась, так как не было у нее свидетеля, что муж отдал деньги Хираньягупте на хранение. Вида, однако, не подала, а велела купцу прийти к ней в ту же ночь, что и прочим, только в четвертую стражу. Обрадовался купец этому и ушел. Послала Упакоша служанок купить масла, камфары, других благовоний и смолы, а затем смешала все это. Велела она также приготовить четыре куска ткани, чтобы растирать при омовении тело, и большой сундук с наружным запором.
Когда же пришел праздник весны, то вечером к ней пожаловал разряженный наставник царевича. Ему, тайком пробравшемуся, Упакоша сказала: «Пока не вымоешься, я к тебе даже не притронусь. Пойди и омойся». Тот, простак, согласился и сопровождаемый ее служанками вошел в темный чулан. Забрали они все его наряды и одежду и стали мазать его тело сажей да смолой. Ничего не ведая об этом, он оказался вымазанным с ног до головы. А пока он таким образом омывался, наступила вторая стража ночи и к Упакоше явился царский жрец. «Ох! — закричали девушки. — Это царский жрец, друг Вараручи пришел!» — и в тот же миг наставника царевича спровадили в сундук и крепко-накрепко заперли снаружи.
Точно так же они и со жрецом поступили, забрав у него все одежды и измазав его сажей и смолой. В третью стражу изволил пожаловать сам начальник городских стражников. Тогда девушки, словно бы страшно испуганные, и жреца в сундук спровадили и снаружи заперли. Начальнику стражи такое же они омовение устроили, перемазав его всего, и точно так же, когда в последнюю стражу ночи постучался купец, они, изобразив страшный испуг, упрятали доблестного воина в тот же сундук. Все трое в одном и том же сундуке, будто в мрачнейшем аду, возились, пытались как-то приладиться и от страха друг перед другом рта не могли раскрыть.
Упакоша же зажгла светильник и, когда вошел наконец купец Хираньягупта, сказала: «Давай деньги, что муж тебе на хранение отдал!» Плут-купец, видя, что в доме никого нет, говорит ей тогда: «Ведь сказал же я, что отдам деньги, которые муж твой мне на сохранение отдал!» Упакоша же, обращаясь к сундуку, сказала: «Слышите ли вы, о боги, слова Хиранья-гупты?» После этого задула она светильник и под предлогом омовения девушки и купца сажей и смолой вымазали. Тем временем ночь уже была на исходе, и они промолвили: «Вот и ночь уже прошла», а затем вытолкали его из дома, хотя уходить он не хотел. Прикрытый какими-то лохмотьями, весь в смоле и саже, искусанный собаками, сгорающий от стыда и позора, кое-как добрался он к себе домой. Воистину, зло порождает зло!
Упакоша же в сопровождении служанок тайком отправилась во дворец царя Нанды и, обратившись к нему, сказала:
«Купец Хираньягупта хочет утаить деньги, оставленные ему на хранение моим мужем». Захотелось царю узнать все точно, и послал он за купцом, а тот, когда его привели, сказал: «Нет у меня, повелитель, ничего!» Упакоша же возразила на это: «Есть у меня, царь, свидетели. Держит мой супруг в сундуке запертыми божеств — хранителей дома. Перед ними купец сам признал, что у него деньги. Прикажи принести сундук и спросим их!» Улыбнулся царь, выслушав ее речь, и послал за сундуком. Тотчас тот сундук был доставлен царскими слугами. И тогда Упакоша сказала: «Отвечайте по правде — говорил ли купец, что деньги моего мужа у него дома? Скажете — домой отправлю, нет — прямо здесь крышку открою и всему собранию вас покажу!» Такое услыхав, перетрусили запертые в сундуке и заговорили: «Правда, правда, свидетели мы: купец перед нами признался, что присвоил деньги!» Ничего не возразил купец и сознался во всем.
Сгорая от нетерпения узнать, что же такое в сундуке, царь попросил Упакошу открыть его. Отперла она сундук прямо в собрании, и трое, скрывавшиеся в нем, подобные силам тьмы, вылезли наружу. С трудом признали их царь и министры и со смехом пожелали узнать, как они там оказались. Тогда добродетельная Упакоша рассказала, как все случилось, и все, кто был в собрании, похвалили ее поведение: «Немыслимо трудно живется порядочным женщинам, твердым в добродетели!» Царь же, узнав про случившееся, лишил этих трех охотников до чужих жен их имущества и изгнал из страны. «Будь мне сестрой», — сказал он Упакоше и, наградив ее большими деньгами, отпустил. Возрадовались Варша и Упаварша ее твердости в соблюдении супружеского долга, и все горожане разделили их радость, узнав об этой истории.
Между тем я умилостивил Великого бога, исполнителя желаний, достойного супруга Парвати, труднейшими подвигами, и просветил он меня знанием грамматики Панини, а я по его желанию дополнил ее[111]. После этого я, утолив жажду знаний по милости Бога, увенчанного серпом луны, пошел домой и в дороге не знал я никакой усталости. Так пришел я в свой дом и, поклонившись матери и наставникам, узнал от них занимательную историю, случившуюся с Упакошей.
Не было предела моей радости, и ничто на земле не казалось более удивительным: от этого моя прежняя любовь к жене выросла во много раз.
Захотелось вслед за тем наставнику Варше услышать из моих уст новую грамматику, но повелитель Кумара сам его в ней просветил. Потом спросили Вьяди и Индрадатта у своего учителя, сколько нужно заплатить ему, и наставник Варша ответил: «Следует дать мне десять миллионов золотых!» Согласились они и сказали мне: «Нужно пойти, друг, к царю Нанде и у него попросить денег. Иначе откуда нам столько золотых взять! У царя Нанды есть сейчас девять сотен и девяносто миллионов золотых. Он ведь сделал Упакошу своей названой сестрой, а ты, значит, приходишься ему шурином. Поэтому ты можешь к нему обратиться за такой помощью». Порешив так, мы втроем пошли к Нанде, пребывавшему тогда в Айодхье[112]. Когда же достигли мы Айодхьи, сказали нам, что царь Нанда умер. Горе наше было безмерно, а в стране началась смута.
Тогда Индрадатта обратился к нам со словами: «Знаю я ухищрения магии и вселюсь в тело умершего царя. Ты, Вараручи, придешь ко мне, как проситель, и я дам тебе золото. Ты же, Вьяди, постереги мое тело, пока я в него не вернусь». Так решив, вселился Индрадатта в тело Нанды, и, когда ожил царь, вся страна возрадовалась. Вьяди остался сторожить тело Индрадатты в заброшенном храме, а я пошел к царю.
Вошел я во дворец, приветствовал царя, как положено, и в награду нашему учителю попросил я у лже-Нанды десять миллионов золотых. Тогда позвал он Шакаталу, министра истинного Нанды, и приказал: «Уплати этому человеку десять миллионов золотых!»
Увидев чудом ожившего царя и тотчас явившегося к нему просителя, догадался министр, что дело неладно. Воистину, чего только не поймет умный человек! Сказал он: «Велю дать, божественный!», а сам подумал: «Сын Нанды еще мальчик, у страны врагов много. Пока придется поберечь этого мнимого царя». Приняв такое решение, он тотчас же приказал по всему царству сжечь всех покойников. Побежали соглядатаи по всей стране, стали выискивать трупы и сжигать их. Заглянули они и в тот храм, где Вьяди сторожил тело Индрадатты, и, вырвав у него тело друга, сожгли.
Хитрый же Шакатала, когда царь стал торопить его с выдачей денег, так ему отвечал: «Все слуги твои заняты приготовлением к празднику. Пусть брахман немного подождет — выдам я ему деньги!» А в это время вошел к царю с рыданиями Вьяди: «Недостойное дело свершилось, царь. Ты воскрес, а слуги твои сожгли тело живого брахмана, предававшегося созерцанию». Узнав это, задумался мнимый Нанда: «Что же теперь со мной будет?», а многомудрый Шакатала, поняв, что тело сожжено и мнимому Нанде некуда деться, вышел со словами: «Отдам я деньги брахману». Тогда мнимый Нанда обратился к Вьяди с такими горькими словами: «Я, брахман, стал теперь шудрой[113]. Что за радость мне в царских утехах?» Вьяди же, утешая царя подходящими к случаю словами, повел такую речь: «Стала твоя тайна известна Шакатале. Об этом теперь надо думать. Ведь он может погубить тебя и возвести на трон Чандрагупту, сына прежнего Нанды[114]. Поэтому ты сделай так — поставь Вараручи главным министром, а он благодаря своему острому и обширному разуму сумеет укрепить твое царствование». После этого ушел Вьяди отдавать учителю положенные деньги, принесенные Шакаталой, а мнимый Нанда назначил меня министром.
Тогда я ему посоветовал: «О царь, погибло твое брахманское достоинство и не будет в твоем царстве покоя, пока Шакатала правит делами. Нужно найти способ погубить его». И вот, по моему совету, царь велел бросить Шакаталу в глубокий колодец по обвинению, что тот сжег живого брахмана, и вместе с ним туда же велел заключить сто его сыновей. Каждый день спускали им в колодец плошку с поджаренной мукой и плошку с водой. Тогда сказал Шакатала сыновьям: «Дети, этого и на одного не хватит, а нас здесь много. Поэтому пусть пища достанется только тому, в ком есть силы свергнуть мнимого Нанду». «Только ты, отец, можешь это свершить, — ответили сыновья, — пусть тебе и достается пища». Воистину, для решительных людей отмщение врагу дороже жизни! На том и порешили. Стал Шакатала один съедать всю муку и выпивать всю воду. Уж так повелось, что, кто хочет одолеть врага, ожесточается душой.
«Если человек хочет себе блага, не следует ему ничего предпринимать, не поняв души своего повелителя и не завоевав его доверия», — рассуждал Шакатала в колодце, видя мучения сыновей, друг за другом умирающих от голода. Все сто сыновей умерли на его глазах, и остался Шакатала один, окруженный их трупами.
Пока все это происходило в колодце, мнимый Нанда укрепился на троне, а Вьяди, отдавший наставнику положенное, возвратился в Айодхью. Возвратившись, обратился он к царю со словами: «Да будет твое царствование долгим и счастливым. Что мог, то я тебе посоветовал, а теперь ухожу я свершать аскетические подвиги». От горя перехватило у царя горло, и возразил он Вьяди: «Останься в моем царстве, наслаждайся мирским счастьем. Не покидай меня!» На это ответил ему друг: «О царь, это тело может погибнуть в одно мгновение. Того, кто умен, не обманут призрачные радости богини счастья!» И отправился Вьяди заниматься подвижничеством.
После этого, о Канабхути, мнимый Нанда, чтобы насладиться царской властью, вернулся со мной и со всем войском из Айодхьи в свою столицу Паталипутру. Там продолжал я вершить свои обязанности министра. Упакоша окружала меня заботами, и вместе со мной жили, не зная невзгод, и моя мать, и мои наставники. Река, стремящаяся с небес[115], была довольна моими делами в Паталипутре и каждый день приносила мне золото, а вселившаяся в мою душу Сарасвати не оставляла меня своими советами».
Вот четвертая волна книги «Вступление к рассказу» в «Океане сказаний» великого поэта Сомадевы.
Волна пятая
Окончив этот рассказ, Вараручи перешел к истории о том, как мнимый Нанда со временем стал жертвой любви, гнева и всех прочих страстей:
«Подобно обезумевшему слону, не разбирал Нанда, куда мчится, зачем и почему. Кому не вскружит голову нежданно-негаданно доставшееся счастье! И тогда я подумал: «Царь нынче делами государства не занимается, и мне, вынужденному нести все заботы, приходится худо. Почему бы мне не взять в помощники Шакаталу? Если и попытается он сделать что-либо против царя, что может ему удаться, пока я здесь?»
Потому, испросив у царя разрешения, вызволил я Шакаталу из темного и глубокого колодца. А Шакатала так размыслил: «Не одолеть мне мнимого Нанду, пока Вараручи здесь, и поэтому, в ожидании подходящего времени, следует вести себя подобно тростнику, который при любой буре гнется, но не ломается».
С моего согласия Шакатала стал вершить дела царя, снова став министром. Однажды мнимый Нанда выехал из города на берег Ганга и видит: посреди потока высовывается из воды рука с пятью пальцами, крепко сжатыми вместе. «Что бы это значило?» — тотчас спросил царь. Посмотрел я на реку и увидел только два пальца, а затем рука исчезла. Еще больше удивился царь и снова меня спросил. Тогда я ему ответил: «Если пятеро действуют согласно, чего только в этом мире они не могут достичь? А если двое действуют заодно, то и для них на земле все доступно!»
Обрадовался царь тому, что разъяснил я скрытый смысл знамения, а Шакатала помрачнел, убедившись в проницательности моего ума, и понял, что превзойти меня трудно.
Однажды случилось мнимому Нанде увидеть, как его жена, высунувшись из окна, засмотрелась на брахмана-странника. И только поэтому разъяренный царь приказал того брахмана казнить. Гнев с рассудком не в ладу!
Когда же повели брахмана казнить и проводили его через базар, то какая-то мертвая рыба расхохоталась. Доложили об этом царю, и велел он остановить казнь и спросил меня, почему рыба смеялась. Попросил я у него времени, чтобы подумать, а когда уединился, то вселившаяся в меня Сарасвати так мне посоветовала: «Ночью проберись к дереву тала[116] и сядь там так, чтобы тебя не заметили. Ты тогда узнаешь, почему рыба смеялась». Так я и сделал, ночью укрылся под деревом тала и увидел, как прилетела туда страшная ракшаси[117] со своими детьми. Они просили есть, и она так им на это сказала: «Погодите, утром дам я вам отведать мяса брахмана. Пока еще его не убили». — «А почему его еще не убили?» — полюбопытствовали дети. — «Да при его виде даже мертвая рыба засмеялась». — «А почему она смеялась?» — снова спросили дети. И тогда ракшаси ответила: «Да все жены царя его обманывают. У него в гареме живут несколько мужчин, наряженных женщинами. Потому и смеялась рыба, что они ускользают, а на казнь повели невинного». Услышал я это и бросился бежать, а рано поутру поведал царю, из-за чего рыба смеялась. И действительно, выловили в гареме нескольких мужчин, наряженных женщинами. Еще больше царь стал меня уважать. Брахмана же он простил и избавил от казни.
Очень удручали меня такие поступки царя. Но как-то пришел к нему юный художник. Написал он портрет лже-Нанды и его супруги, и настолько хороша была картина, что казались они живыми, только что не обладали даром речи. Царь был весьма доволен и щедро одарил художника, картину же повесил на стену в своем покое. Случилось мне однажды войти в спальный покой, и посмотрел я на царицу, изображенную на картине и наделенную всеми признаками красавицы. Но заметил я, что среди прочих признаков не хватает у нее на талии родинки, подобной зернышку кунжута. Взял я и дорисовал эту родинку, и образ царицы заблистал тогда совершенством всех признаков. После того как я это сделал, вошел в спальный покой сам мнимый Нанда и взгляд его был привлечен этой родинкой.
«Кто это нарисовал?» — закричал он на стражей, а те ему ответили, что сделал это Вараручи, то есть я. Задумался царь: «Никто, кроме меня, той родинки, находящейся на сокровенном месте, не знает. Как же мог Вараручи про нее узнать? Вот, видно, кто тайный нарушитель покоя моего гарема. Вот почему он мог узнать тайну мужчин, переодетых женщинами». От таких мыслей воспылал мнимый Нанда гневом. Воистину, что глупцу ни скажут, все ему истиной кажется. Позвал он немедля Шакаталу и объявил ему: «Ты должен убить Вараручи. Он соблазнил царицу!»
«Как повелишь, владыка», — ответствовал ему Шакатала и вышел вон. Задумался Шакатала: «Нет у меня силы убить Вараручи. Необычайной силой ума обладает он. К тому же, кто меня извлек из колодца? Да он еще и брахман![118]. Лучше я его скрою, а царю скажу, будто я его убил». Так порешив, пришел ко мне Шакатала, рассказал о беспричинном гневе царя и сказал: «Я велю казнить кого-нибудь другого, а ты живи тайно в моем доме; я уж постараюсь уберечь тебя от гнева царя». Как он сказал, так и сделал: я стал жить в его доме, а он под покровом ночи казнил кого-то другого, разгласив весть, что казнил меня.
После того как Шакатала все это устроил, молвил я ему однажды: «Ты поистине несравненный министр, потому что не решился меня убить. Да я и не могу быть убитым, ибо есть у меня друг — могучий ракшаса. Стоит мне только в мыслях позвать его, как он тотчас же является и, коли я пожелаю, готов сокрушить весь мир. Но царь — мой друг Индрадатта, к тому же он брахман, поэтому я не собираюсь его убивать».
Тогда Шакатала сказал, что хотел бы повидать этого ракшасу. Позвал я его мысленно, и тотчас ракшаса явился перед Шакаталой. Изумился министр и ужаснулся при виде ракшасы, а когда тот исчез, спросил меня: «Как зародилась твоя дружба с ракшасой?»
Вот какую историю я ему рассказал: «Случилось однажды так, что каждую ночь стали бесследно исчезать один за другим городские стражи. Узнал об этом мнимый Нанда, позвал меня и назначил город охранять. Обходя ночью улицы города, увидел я, как бродит по городу ракшаса. Он обратился ко мне: «Скажи, кто в городе самая красивая женщина?» Я же рассмеялся и сказал ему: «Эх, глупец, кому какая нравится, та и кажется самой красивой!» А он мне на это ответил: «Ты единственный, кто правильно ответил мне на этот вопрос». Поэтому-то он меня не убил и так сказал: «Обрадовал ты меня. Теперь ты мне друг. Как только подумаешь обо мне, так я тут же явлюсь». Так сказал он и исчез, а я пошел своей дорогой. С той поры у меня с этим ракшасой дружба».
Когда рассказал я все это, очень упрашивал меня Шакатала снова показать ему силу ума моего, и вызвал я перед ним усилием мысли воплощение Богини Ганга[119]. Поклонился я ей, и она, обрадованная этим, исчезла. Шакатала же стал после этого еще больше мне предан. Заметил он как-то раз, что томлюсь я от вынужденного заточения, и обратился ко мне с такими словами: «Зачем терзаешься ты, обладатель могучего знания? Разве не ведомо тебе, что разум царей непостоянен? Скоро придет и к тебе избавление. Послушай-ка одну историю.
Жил в стародавние времена царь Адитьяварман, а главным министром у него был многоумный Шиваварман. Случилось так, что жена этого властителя понесла и, узнав об этом, царь спросил стражей, охранявших женский покой: «Вот уже два года минуло, как я в женский покой не входил. Отвечайте, как это случилось, что царица забеременела?» И они ему на это ответили: «Никакому мужчине сюда проникнуть невозможно. Но вот твой министр Шиваварман постоянно сюда наведывается». Услыхав такую весть, подумал царь: «Вот кто, оказывается, мой недруг! Но если я его убью, меня же осудят!» Поразмыслив, посылает он тогда министра к своему вассалу[120] и другу Бхогаварману. А вслед Шиваварману послал царь письмо с тайным гонцом и в том письме велел Бхогаварману убить министра. Не прошло и семи дней после отъезда министра, как вдруг забеременевшая царица бежала, однако стражи схватили ее, а вместе с ней мужчину, наряженного в женские одежды. Узнав об этом, Адитьяварман в раскаянии воскликнул: «Зачем без всякой вины велел я убить такого хорошего министра?!»
Тем временем прибыл министр в царство Бхогавармана, а гонец с письмом еще не поспел. Когда же оно пришло, то призвал Бхогаварман к себе министра и с глазу на глаз прочел ему то место, где говорилось о казни. Тогда лучший из министров Шиваварман обратился к нему с такой речью: «Ты, как велено, убей меня. Если не сделаешь, как приказано, то я сам себя убью!» Удивившись, Бхогаварман спросил министра: «Что это значит, брахман? Скажи мне, не то прокляну я тебя!» Ответил ему на это Шиваварман. «Той стране, где меня убьют, целых двенадцать лет бог не даст дождей».
Узнав об этом, стал Бхогаварман совещаться со своими министрами: «Каков злодей этот царь! Он хочет погубить нашу страну. Будто у него самого не нашлось тайного палача совершить казнь! Нужно его министра стеречь, чтобы рук на себя не наложил. Ни в коем случае его убивать нельзя!» Посовещавшись, отрядили стражей и под охраной тотчас же выпроводили Шивавармана из их страны. Вот как благодаря своему разуму остался министр в живых и доказал свою невиновность.
Так и твое очищение от вины свершится, и царь раскается, а ты, Катьяяна, пока оставайся в моем доме!»
Так по совету Шакаталы остался я под его кровом, ожидая удобного случая и считая томительные дни.
Тем временем, о Канабхути, сын мнимого Нанды, которого звали Хираньягупта, поехал однажды на охоту. Занес его конь в дремучий лес. И вот уже ему, заблудившемуся, приходится искать место для ночлега, ибо кончился день. И чтобы провести ночь, забрался он на дерево. Через некоторое время на то же дерево влез, спасаясь от льва, медведь. Увидев, что царевич дрожит от страха, сказал ему медведь: «Не бойся меня, я тебе друг!» Успокоенный такими словами, заснул Хираньягупта, а медведь бодрствовал и охранял его. Лев, бродивший под деревом, так ему говорил: «Ты, медведь, сбрось человека с дерева, я и уйду». С гневом возразил ему медведь: «Нет, злодей, не предам я друга!» Спустя некоторое время медведь заснул, а царевич проснулся, и тогда лев обратился к нему:
И вот как можно быстрей Шакатала привел меня пред царские очи, и увидел я утратившего разум сына царя. Сразу же сказал я: «Он предал друга», и по милости Сарасвати рассказал я мнимому Нанде о том, что произошло накануне в лесу. Тотчас спало проклятие с царского сына и горячо он возблагодарил меня. «Как ты узнал об этом?» — спросил меня царь. И я ответил ему: «О царь, по признакам, по отражению, по размышлению все рассудительному ясно. Все это узнал я так же, как и про ту родинку». Стыдно стало царю от моих слов. Желая очищения от вины больше, чем угощений и даров, поспешил я домой. Добродетель — вот богатство наделенных разумом!
Когда же пришел я домой, то все родичи, собравшись, стали оглашать округу рыданиями, а тесть мой Упаварша в беспредельном горе подошел ко мне и сказал: «Проведав о том, что ты казнен по повелению царя, Упакоша предала свое тело огню. Достойная же твоя мать умерла, ибо разорвалось ее сердце от горя». Выслушал я все это и от тяжести обрушившегося на меня нового горя, словно дерево, вырванное бурей, упал без памяти на землю. Придя же в себя, стал болтать несуразное, подобно безумцу. Кто, утратив возлюбленную, не сгорит в беспощадном пламени горя! Наставник мой Варша увещевал меня: «Что ты так сокрушаешься? Ты же знаешь, что в этом непостоянном мире постоянно только непостоянство!» Так, утешаемый им, пришел я в себя, но, удрученный душой, разорвал я все мирские узы, пошел искать дремучий и безлюдный лес, чтобы предаться покаянию.
Проходил день за днем; однажды в мою обитель пришел некий брахман, и я попросил его рассказать, что делается в царстве мнимого Нанды. Вот что он мне поведал: «Слушай, когда покинул ты страну, представился Шакатале долгожданный случай. Размышляя о том, как убить мнимого Нанду, увидел он однажды брахмана Чанакью[121], копавшего землю. «Зачем ты роешь землю?» — спросил он брахмана, а тот ему ответил: «Вырываю я траву дарбху[122], ибо поранила она мои ноги». Тогда родилось у Шакаталы злое намерение использовать этого брахмана для убийства мнимого Нанды.
Спросил он его имя и так обратился к нему: «Поручаю тебе, брахман, совершить тринадцатидневную шраддху[123] во дворце царя Нанды. Будет тебе щедрая награда — сто тысяч золотых, а за трапезой сядешь ты выше всех. Пока же будь моим гостем». Привел Шакатала Чанакью к себе домой, а в день жертвы отвел его во дворец, и было ему поручено ее свершение. После того как жертвоприношение завершилось, началась трапеза, и Чанакья хотел сесть выше всех. Но того же пожелал другой брахман, которого звали Субандху. Доложил Шакатала царю, из-за чего поднялась ссора, и Нанда решил: «Пусть Субандху сидит выше всех, ибо никого нет достойнее его». Тогда со страхом подошел Шакатала к Чанакье, передал ему желание царя и добавил: «Нет в этом моей вины!»
Чанакья воспылал гневом и, распустив прядь волос на своей голове, дал клятву: «Непременно через семь дней я убью Нанду! Только после этого я снова завяжу прядь!»
Услыхав эти слова, мнимый Нанда разъярился и прогнал его, Шакатала же скрыл Чанакью у себя в доме. Дал он ему все необходимое, и начал Чанакья, где-то укрывшись, магическое средство готовить, чтобы извести Нанду. На седьмой день довело это средство мнимого Нанду до смерти от мучительной лихорадки, а Шакатала велел убить Хираньягупту и поставил на царство Чандрагупту, сына настоящего Нанды.
После этого упросил он Чанакью, равного умом Брихаспати[124], стать при Чандрагупте министром, а сам, удрученный гибелью всех своих сыновей, но отомстивший за них, удалился в дремучий лес».
И когда, о Канабхути, выслушал я из уст того брахмана, что случилось, впал я в великое горе, потому что увидел непостоянство всего сущего. И от этого-то горя пришел я сюда, чтобы поклониться богине, живущей в здешних горах[125], и по ее милости встретил я здесь тебя и вспомнил все, что было со мной в прежнем рождений.
Когда же вернулось ко мне божественное знание, рассказал я тебе «Великий сказ» и теперь, освободившись от проклятия, попытаюсь избавиться от смертного тела. Ты же, Канабхути, оставайся здесь, пока не придет к тебе со своими учениками брахман Гунадхья, забывший три языка[126].
Он, так же как и я, лучший из ганов[127], был проклят разгневанной богиней и обречен подобно мне на жизнь среди смертных. Подлинное имя его — Мальяван. Ты должен пересказать ему «Великий сказ», некогда поведанный Шивой, и тогда и ты и он освободитесь от проклятия».
Так Вараручи закончил свой рассказ и пошел в священную обитель Бадарику[128], чтобы освободиться от бренного тела. По дороге туда увидел он на берегу Ганга брахмана, поедающего корни травы куша[129], и заметил, как тот порезал руку ее листом. Тогда силой мысли своей обратил он потекшую кровь в сок растения с целью испытать, не заносчив ли этот брахман. Увидев это превращение, воскликнул аскет в непомерной гордости: «Сиддхом[130] я стал!»
Тогда Вараручи, рассмеявшись, сказал ему: «Это я, чтобы испытать тебя, обратил твою кровь в сок куши. Пока еще ты не освободился от заносчивости, аскет! А она — трудное препятствие на пути к истинному знанию, без которого и сотни обетов не принесут спасения. Не найти тем, у кого истощилась добродетель, пути на небо. Освобождения не достичь тому, кто просто его желает. Потому прежде всего попытайся избавиться от заносчивости!» Покорно согласился мудрец и поблагодарил Вараручи, а тот устремился дальше, в обитель Бадарику, и наконец достиг ее мирных пределов. Там он, желая освободиться от облика смертного, глубокой преданностью снискал покровительство богини.
И она, явившись ему, сказала, что добиться этого он сможет, испепелив свое смертное тело огнем упорного размышления. Послушался он ее и сделал так, как она велела. Тогда снова стал он ганом. Канабхути же все ожидал желанной встречи с Гунадхьей.
Вот пятая волна книги «Вступление к рассказу» в «Океане сказаний» великого поэта Сомадевы.
Волна шестая
А тем временем Мальяван в облике смертного под именем Гунадхьи скитался по лесу. Он служил царю Сатавахане[131]. Отринув, согласно обету, знание санскрита и двух других языков, удрученный душой, пошел он поклониться богине, живущей в лесах Виндхья. По ее соизволению встретился Мальяван с Канабхути, и тотчас же вспомнил он обо всем, что с ним прежде случилось. И тогда, чтобы не пользоваться ни одним из остальных языков, обратился он к Канабхути на языке пайшачи[132], назвал себя и так ему сказал: «Расскажи мне услышанное от Пушпаданты божественное сказание, и тогда кончится срок действия проклятия, которое тяготеет над тобой и надо мной».
Поклонившись, отвечал ему на это обрадованный Канабхути: «Я расскажу тебе, почтенный, это сказание. Но прежде интересно мне узнать о том, что было с тобой от рождения и до этого часа!» И тогда Гунадхья начал рассказывать:
«Есть в Пратиштхане[133] город, известный под именем Супратиштхита. Жил там некий Сомашарман, украшение брахманской касты. Было у него, друг, двое сыновей, Ватса и Гулма, и дочь Шрутартха. Со временем Сомашарман и его жена умерли и обратились в прах, а о сестре стали заботиться братья. Заметили однажды Ватса и Гулма, что их сестра понесла под сердцем, и, поскольку не было там никакого третьего мужчины, стали они подозревать друг друга.
Шрутартха же, догадавшись о взаимных подозрениях братьев, призналась им: «Не подозревайте друг друга, послушайте, что я вам скажу.
Есть у брата царя нагов Васуки[134] сын, и зовут его Киртисена. Однажды увидел он меня, когда я ходила купаться. Поразил его Мадана[135] страстью ко мне, и Киртисена, назвав свое имя и племя, сделал меня тогда женой по обряду гандхарвов[136]. Мой муж — брахман, и от него я беременна». Послушали сестру братья и засомневались: «Какая-то тайна здесь скрыта!» Когда спустилась ночь, призвала она царевича-нага, а он явился и обратился к Ватсе и Гулме с такими словами: «Да, это я сделал своей женой эту лучшую из небесных дев, над которой тяготеет проклятие, по которому она родилась на земле в облике вашей сестры. И вы оба обрели облик смертных из-за того же проклятия. Когда же родит она сына, то несомненно с нее и с вас проклятие спадет».
Так сказав, юноша исчез. Через некоторое время у Шрутартхи родился сын. Я и есть ее сын! Когда же появился я на свет, то раздался с неба божественный голос, возвестивший, что родившийся брахман — воплощение одного из ганов[137] и имя его — Гунадхья.
Освободившись от проклятия, мать моя и оба дяди через некоторое время избавились от земной жизни, и остался я сиротой. Предаваясь горю, пошел я в южные края учиться, поскольку зависел сам от себя. Шло время, прославился я совершенным знанием всех наук и, пожелав проявить свои способности, вернулся на родину.
Дошел я после долгого пути до Супратиштхиты. Вступил я с учениками в ее пределы и увидел, как она прекрасна. В одном месте поют гимны Самаведы[138] в точном соответствии с правилами. В другом брахманы ведут ученый спор о толковании вед. Там — всякому, кто искушен в азартных играх, достается несметное богатство, а там — сидят, беседуя друг с другом, купцы, обсуждают свое ремесло и достаток. Один из них так, например, говорил:
«Что дивиться тому, кто, себе во всем отказывая, скапливает богатства! Я вот сокровища свои добыл, ничего вначале не имея. Когда еще был я в утробе матери, скончался мой отец, а жадные родичи расхитили все, что он оставил. Тогда моя мать, от родичей и себя и меня спасая, поселилась в доме друга отца Кумарадатты. Родился я, единственная надежда матери, верной памяти мужа. Она добывала мне пропитание, не гнушаясь никаким тяжелым трудом. Когда же подрос я, она кого-то попросила подучить меня, и одолел я и счет и грамоту. Когда же я научился этому, она мне так сказала: «Ты — сын купца! Поэтому, сынок, тебе нужно начать торговать. Живет здесь богатый купец Вишакхила. Говорят, дает он беднякам из порядочных семей товар для торговли. Ступай, попроси его, чтобы и тебе дал».
Пошел я к нему и попал в то время, когда Вишакхила сердито выговаривал какому-то купеческому сыну: «Видишь, лежит на полу дохлая крыса. Если купец настоящий, то он и на ней деньги наживет. Я же тебе, ни на что не годному, сколько золотых дал?! А ты не то что прибыль получить, даже сберечь их не смог!» Слыша все это, обратился я к Вишакхиле: «Разреши мне взять эту крысу для того, чтобы торговлю начать!» Взял я дохлую крысу, расписался у купца и пошел своей дорогой. Вишакхила же долго смеялся надо мной. Продал я ту крысу другому купцу на прокорм его кошки за две пригоршни гороха. Изжарил я тот горох, взял горшок воды, пошел за город, сел в тени дерева у перекрестка и почтительно стал предлагать гороха пожевать да холодной воды испить уставшим дровосекам, шедшим с вязанками дров. Каждый из них мне с благодарностью отдавал одно-два поленца из своей ноши. Те дрова я отнес на базар, продал и на часть вырученных денег еще гороху купил. На следующий день точно так же дровосеки мне целую ношу дров отдали в уплату за горох да за воду. Каждый день так я торговал и, подсобрав денег, скупил я за три дня у дровосеков все дрова.
Случилось так, что из-за проливных дождей нельзя было дров из леса доставить. Тогда продал я свои дрова за большие деньги. На те деньги поставил я лавку, упрочился мой достаток, и благодаря торговле шаг за шагом стал я и богат и удачлив. Велел я сделать крысу из золота и отдал купцу Вишакхиле свой долг, а он отдал мне в жены свою дочь. Вот почему зовут меня люди Мушака[139]. Так-то вот я, хоть и вовсе ничего не имел, а стал богат».
Слушавшие эту историю купцы очень тому дивились. Да и кто не удивится, увидев, что художник картину рисует без холста или без стены!
В другом месте стоял брахман, знаток Самаведы, которому откуда-то досталось восемь машей[140] золота. Сводник какой-то ему говорил: «Раз ты брахман, так не надо тебе заботиться о дневном пропитании[141]. Ты бы пошел да за эти восемь машей поучился бы мирской хитрости». Глупец отвечал ему на это: «Да кто меня научит?» А сводник ему так сказал: «Есть здесь гетера, которую зовут Чатурика. Ты приходи к ней домой!» «Да что я там делать буду?» — говорит глупец, а сводник ему отвечает: «Дай ей золота и постарайся добиться ее благосклонности благородным поведением»[142]. Выслушав это, устремляется знаток Самаведы в дом к Чатурике. Вошел он к ней и был встречен как полагается. Просит он ее: «Поучи ты меня Мирской хитрости!» — и с такими словами отдает ей брахман золото. Люди, бывшие у гетеры, засмеялись. Удивился брахман: «Чего это им смешно?» — и развел руками, словно корова ушами. Затем запел он, средоточие глупости, гимны Самаведы противным голосом. Собрались вокруг него тогда все сводники, желавшие потешиться, и, глядя на то, что он выделывает, говорят друг другу: «Откуда этот шакал сюда явился? Надо бы наградить его «полумесяцем» по шее[143] да побыстрей спровадить!» А глупец, подумав, что «полумесяц» это стрела с серповидным наконечником, в страхе, как бы ему не отсекли голову, и с криком: «Научился я мирской хитрости» — стремглав убежал оттуда. Кинулся он к своднику, который послал его в дом гетеры, и рассказал все, что случилось. Тот же ему на это ответил: «Сказал же я тебе — веди себя благородно. Ну где же предел глупости дурней, читающих веды! Разве там место веды декламировать?» Посмеявшись над ним, пошел сводник к гетере и сказал ей: «Отдай ты этому двуногому скоту его золотую травку!» Улыбнулась она и вернула золото, а брахман отправился к себе домой, словно вновь родился.
Такие сцены на каждом шагу видел я на городских улицах и наконец добрался до царского дворца, подобного жилищу великого Индры. Вошел я в него, окруженный учениками, и увидел царя Сатавахану. Он восседал на троне, подобный Васаве[144], окруженный министрами во главе с Шарваварманом. Когда я благословил их и меня пригласили сесть, царь оказал мне особый почет, ибо все министры, начиная с Шарвавармана, так обо мне ему говорили: «Это, божественный, прославленный по всей земле, одаренный знанием всех наук ученый брахман Гунадхья. По заслугам он носит это имя, ибо воистину он средоточие добродетелей!»[145].
Выслушав хвалу, возданную мне министрами, царь и мне пожаловал сан министра. И с тех пор стал я жить у него, заботясь о государственных делах, обучая учеников и достигнув семейного счастья.
Пошел однажды я на берег реки Годавари[146] и увидел сад, который назывался «Творение богини». И был он прекрасен, словно божественный сад Нандана[147], перенесенный на землю. Спросил я садовника, как возник этот сад. И он мне сказал: «Старые люди говорят, почтенный, что когда-то в стародавние времена пришел сюда брахман, давший обеты молчания и поста. Он-то и заложил этот божественный сад вместе с храмом. Собрались тогда здесь брахманы, и в ответ на их расспросы рассказал он им свою историю. Вот она: «Есть на берегу Нармады[148] земля, имя которой Бхарукаччха. Там я и родился. Никто мне, нищему и ленивому, милостыни не подавал. В горе покинул я дом и, преисполненный отвращения к жизни, скитался по священным местам, пока не пришел поклониться богине, живущей в горах Виндхья. Почтив ее, я подумал: «Люди радуют ее, животных приносят ей в жертву. Я же принесу в жертву самого себя, ибо дурень подобен скоту!» Так порешив, был я готов схватить нож и отсечь себе голову. Но в этот миг раздался голос самой богини, обрадованной моей преданностью: «Сын мой, не убивай себя! Живи здесь, при мне!» Так обретя жизнь благодаря дару богини, достиг я блаженства, и с тех пор ни жажда, ни голод меня не мучили.
Однажды повелела мне богиня: «Ступай, сын мой, в Пратиштхану и разведи там красивый сад». После этого дала она мне божественное семя, и, придя по ее воле, заложил я этот сад. Храните его!» Сказав так, он исчез. Вот так по воле богини и возник наш сад, господин!»
Выслушав от садовника историю о саде и подивившись ей, пошел я домой».
Когда Гунадхья рассказал об этом, Канабхути задал ему еще вопрос: «А почему царя зовут Сатаваханой?»
Сказал ему на это Гунадхья: «Слушай, расскажу тебе и про это.
Славился когда-то мужеством царь Дипакарни, и была у него супруга, которую звали Шактимати. Дороже жизни ценил царь Шактимати. Однажды, когда спала она в саду, укусила ее змея, и умерла Шактимати. Бесконечно любивший ее царь, хотя остался бездетным, принял на себя обет безбрачия. Как-то раз ему, удрученному отсутствием наследника, явился во сне бог, увенчанный полумесяцем, и так сказал: «Ты встретишь в лесу младенца, оседлавшего льва. Возьми его в свой дом, и будет он твоим наследником». Пробудившись, запомнил царь, что ему приснилось, и возрадовался. Пришлось однажды поехать ему на охоту в глухую чащу, и увидел он среди бела дня на берегу пруда, заросшего лотосом, мальчика, подобного солнцу, восседавшего на льве. Тотчас припомнилось царю виденное во сне и поразил он льва, пившего воду, стрелой. Едва коснулось ее острие шкуры льва, как обратился лев в человека, и, когда царь в изумлении спросил его: «Что значит это?» — тот рассказал: «Владыка земли, я якша, друг Куберы, подателя богатств, и зовут меня Сата. Довелось мне однажды увидеть купавшуюся дочь риши[149], и, словно бы сам Манматха[150] был нашим посредником, сочетался я с ней браком по обряду гандхарвов, и стала она мне женой. Но узнав об этом, ее родичи разгневались и прокляли нас обоих: «Быть вам, грешникам, львами и скитаться, не зная пристанища». Ей святые отшельники положили быть в облике львицы до той поры, пока де родится у нее сын, а мне — пока не коснется меня стрела. Так-то обратились мы в пару львов.
Со временем она понесла и, родив сына, умерла. Я же взрастил сына молоком других львиц. Сегодня от удара твоей стрелы, царь, спало с меня проклятие. Ты возьми моего добродетельного сына. Отдаю его тебе, ибо и это было предсказано мудрецами, наложившими проклятие».
Поделиться книгой: