Повесть о царе Удаяне

СОМАДЕВА

ПОВЕСТЬ О ЦАРЕ УДАЯНЕ

Пять книг из «Океана Сказаний»

ПРЕДИСЛОВИЕ

Древнеиндийская литература ставит перед нами множество увлекательных, но, к сожалению, подчас едва ли разрешимых загадок. Начать с того, что для определения времени создания важнейших ее памятников у нас не хватает твердых критериев, и расхождения во взглядах ученых нередко столь велики, что датировка одного и того же произведения колеблется в пределах нескольких столетий, а то и целого тысячелетия. Так же неопределенны и скудны наши сведения о жизни и творчестве большинства древнеиндийских писателей; приходится кропотливо и настойчиво выискивать исторически достоверное ядро в заведомо фантастических легендах, которые окружают, например, имена таких выдающихся поэтов и драматургов, как Вальмики, Ашвагхоша, Калидаса, Бхартрихари и др.

До нас дошли в основном сравнительно поздние и значительно отличающиеся друг от друга рукописи древних сочинений; поэтому часто невозможно установить подлинный текст того или иного памятника, освободить его от многочисленных искажений, интерполяций, добавлений или сокращений. Наконец, особые трудности возникают перед нами оттого, что десятки значительных произведений древнеиндийской литературы вообще не дошли до нашего времени и мы узнаем о них по упоминаниям иных авторов или — в лучшем случае — по случайным и разрозненным цитатам из них. Среди таких произведений выделяется но своему значению «Брихаткатха», или «Великий сказ», Гунадхьи; его исчезновение является, пожалуй, нашей наиболее ощутимой утратой.

В древней и средневековой Индии «Великий сказ» ценился исключительно высоко. Прозаики VII в. Бана и Субандху, поэт XI в. Говардхана сравнивают его с эпосами «Махабхаратой» и «Рамаяной», почитавшимися индийцами священными. В трактате по драматургии «Дашарупа», относящемся к X в., «Великий сказ» назван сокровищницей историй, лежащих в основе многих санскритских драм, а романист того же времени Дханапала, восхваляя Гунадхыо, указывает, что из «Великого сказа» почерпнуты сюжеты всех классических романов. И все-таки, несмотря на свою славу, рукопись «Великого сказа» не дошла до нас, затерявшись на протяжении приблизительно двух тысячелетий, которые отделяют время ее создания от нашей эпохи, и теперь осталось мало надежды, что ее удастся когда-либо обнаружить.

Некоторые исследователи первой половины XIX в. вообще были склонны подвергнуть сомнению реальность существования произведения Гунадхьи. Но вскоре одна за другой были найдены три его средневековые переделки. Первая из них, открытая в Непале и принадлежащая до той поры неизвестному поэту Будхасвамину, жившему, по всей видимости, в VIII или IX в., носит название «Брихаткатхашлокасамграха» — «Собрание шлок[1] Великого сказа[2]». Другая, «Брихаткатхаманджари» — «Ветвь Великого сказа», была написана в 1037 г. известным кашмирским ученым и поэтом Кшемендрой[3]. Третью, спустя 25–30 лет после Кшемендры, составил тоже уроженец Кашмира поэт Сомадева и назвал ее «Катхасаритсагара» — «Океан сказаний», или, точнее, «Океан[4] потоков сказаний»[5]. Все три версии «Великого сказа» можно рассматривать как независимые художественные произведения. Среди них особенно большими достоинствами отличается «Океан сказаний» Сомадевы. Предлагаемый перевод ознакомит русского читателя с этим выдающимся памятником санскритской литературы.

Однако, чтобы правильно оценить особенности «Океана сказаний», необходимо хотя бы в общих чертах представить себе его источник — «Великий сказ» — и установить, кто был автор «Великого сказа» — Гунадхья. Между тем эта важная проблема принадлежит к числу наиболее спорных в истории древнеиндийской литературы.

Прежде всего не удалось пока точно определить время жизни Гунадхьи. Однако кое-какие ориентиры, которыми не следует пренебрегать, у нас имеются. Так, мы в состоянии наметить нижнюю границу поисков, а именно начало VII в., когда имя Гунадхьи впервые упоминается у индийских авторов. Из этих упоминаний явствует, что приблизительно к 600 г. я. э. слава создателя «Великого сказа» была уже твердо упрочена в санскритской литературе, и потому мы вправе предположить, что жил он несколькими столетиями раньше. Предположение это в свою очередь подтверждается так называемой легендой о Гунадхье, которую в общих чертах согласованно сообщают в начале своих произведений Кшемендра и Сомадева. По этой легенде, Гунадхья родился в городе Пратшптхане, расположенном в Декане на реке Годавари, и некоторое время был придворным местного царя, некоего Сатаваханы. Сколь ни бедны наши сведения о древней истории Индии, все же нам известно, что в I–III вв. н. э. в Декане действительно царствовала династия Сатаваханов, столицей которых была Пратиштхана, ныне город Пайтхан. Следовательно, если доверять легенде, время жизни Гунадхьи приходится на период с I по III в. н. э. Помимо упоминаний у писателей VII в. и сведений, почерпнутых из легенды, еще одно обстоятельство может служить косвенным свидетельством в пользу намеченной даты. В III—IV вв. н. э. жил известный санскритский драматург Бхаса, в нескольких пьесах которого использованы те же сюжеты, что имеются в «Великом сказе». По всей видимости, Бхаса заимствовал эти сюжеты у Гунадхьи, и творчество последнего, таким образом, должно было предшествовать творчеству драматурга.

Оживленную полемику между учеными вызвало единодушное утверждение индийских источников, что Гунадхья написал «Великий сказ» на языке пайшачи. На таком языке не сохранилось ни одного другого произведения древнеиндийской литературы, и к тому же само его название — «пайшачи» казалось по меньшей мере странным. Дело в том, что «пайшачи» буквально значит «принадлежащий пишачам», а пишачами, согласно индийской мифологии, были злобные и наиболее презираемые демоны. По вполне понятным соображениям, само существование такого языка, не говоря уж о том, что на нем мог быть написан «Великий сказ», признавалось исследователями сомнительным и малоправдоподобным. Однако вопреки всем сомнениям обнаружилось, что грамматик XII в. Хемачандра не только описал его в числе иных среднеиндийских народных языков, пракритов, в своей грамматике, но привел даже несколько образцов из него. Пользуясь этими образцами, ученые локализовали пайшачи как один из диалектов Северо-Западной Индии, и тогда возник вопрос, почему Гунадхья воспользовался именно этим диалектом и откуда произошло его необычное название, имевшее явно уничижительный оттенок. Что касается названия, то вполне вероятно, что оно обязано своим возникновением противопоставлению «варварских» разговорных языков литературному языку образованного общества — санскриту и появилось сравнительно поздно. Во времена Гунадхьи, а особенно в государстве Сатаваханов, где пракриты играли полноправную роль в литературном обиходе[6], такого противопоставления еще не было. И не случайно, что для своего произведения, зиждящегося на фольклорной основе, Гунадхья прибег к одному из них. Менее понятно, почему его выбор пал на северо-западный диалект, а не на один из диалектов Декана, но для объяснения этого обстоятельства нам необходимо бы было больше знать и о личности Гунадхьн, и о распространении самого пайшачи. А пока приходится довольствоваться косвенным объяснением легенды о Гунадхье, по которой он был вынужден принять на себя обет не пользоваться ни санскритом, ни одним из местных наречий.

Наконец, еще одной из загадок «Великого сказа» является проблема его формы. Сомадева и Кшемендра сообщают, что «Великпй сказ» был составлен в стихах, и даже указывают его объем: 700 тыс. шлок, из которых 600 тыс. были якобы уничтожены уже самим Гунадхьей. Но вопреки им Дандин, автор санскритского трактата по поэтике начала VII в., недвусмысленно утверждает, что «Великпй сказ» был написан прозой. По всей видимости, Сомадева и Кшемендра имели дело уже не с оригиналом «Великого сказа», а с его более поздней версифицированной рецензией, созданной в Кашмире. Этим, в частности, можно объяснить большое внутреннее сходство их произведений и, наоборот, общие существенные отличия их версий «Великого сказа» от непальской версии Будхасвамина. Дандин же, живший по крайней мере четырьмя с ноловиной столетиями раньше Кшемендры и Сомадевьт, располагал, вероятно, подлинным текстом Гунадхьи, и поэтому его свидетельство представляется более достоверным и ценным.

Дандин относит творение Гунадхьи к повествовательному жанру катха (букв. «сказ»). Именно в этом жанре были написаны в VII в. романы «Васавадатта» Субандху и «Надамбари» Баны, авторы которых ссылались на Гунадхыо как на своего великого предшественника. Сюжет катха, в соответствии с требованиями поэтик, представлял собой вымышленную любовную историю. В этот сюжет, как в своего рода рамку, вставлялись разнообразные вводные истории, а прозаическое повествование изредка оживлялось метрическими отрывками.

Если сопоставить изложенные в поэтиках и засвидетельствованные романами Баны и Субандху особенности жанра катха с содержанием дошедших до нас переделок «Великого сказа», то можно получить некоторое представление об его облике. Произведение Гунадхьи было, по всей вероятности, первым образцом санскритского романа. Его сюжет составляло повествование о царевиче Нараваханадатте, который разыскивает похищенную у него невесту Маданаманджуку и к концу повествования становится повелителем видьядхар, полубожественных существ, живущих в воздушном пространстве, а также на вершинах гор. Гунадхья разнообразил этот сюжет рассказами о многочисленных приключениях Нараваханадатты, главным образом любовного характера, и вставил в него десятки сказочных и реальных, назидательных и просто развлекательных, серьезных и остроумных историй о богах, демонах, царях, мошенниках, гетерах, воинах, купцах, монахах и т. д. и т. п. Одни из этих историй рассказывает сам Нараваханадатта, другие он выслушивает от своих друзей и недругов, третьи приводятся в качестве иллюстраций к событиям его жизни или жизни иных героев книги. Часть этих историй была придумана самим Гунадхьей, но, вероятно, подавляющее большинство их было заимствовано им из фольклора народов, населяющих Индию, а затем обработано. По всей видимости, в первую очередь именно эти вставные истории принесли «Великому сказу» славу «сокровищницы сюжетов» и позволили последующим писателям в обилии черпать из него материал для своих произведений.

В числе этих писателей оказались Будхасвамин, Кшемендра и Сомадева. Однако они не ограничились отдельными заимствованиями, как другие авторы, а поставили перед собой цель — дать новую полную версию всего «Великого сказа», там самым приспособив его ко вкусам и потребностям своей эпохи. Естественно, однако, что каждый из них, в меру собственного таланта и эстетических воззрений, пошел своим путем.

Будхасвамин, от произведения которого до нас дошел лишь фрагмент в 4539 стихов, составлявших приблизительно пятую часть всей его книги, сосредоточил внимание на основном сюжете «Великого сказа» — приключениях Нараваханадатты, и его версия отличается композиционной стройностью, вследствие чего многие исследователи предполагают, что она наиболее близка к оригиналу.

Кшемендра стремился предложить своим читателям сокращенный вариант «Великого сказа» (в «Ветви Великого сказа» семь с половиной тысяч двустиший). Но в этом своем стремлении он, по сути дела, выхолостил из произведения Гунадхьи всю его живость и увлекательность. Его пересказ основного повествования и вставных эпизодов из-за краткости местами становится просто непонятным, хотя в иных случаях, в частности в эротических сценах, Кшемендра, подчиняясь господствовавшему в его время литературному вкусу, становится чересчур манерен и многословен.

Наконец, Сомадева преследовал, по-видимому, двоякую цель. С одной стороны, он хотел обогатить язык своего оригинала элементами традиционного образного стиля санскритской поэзии, с другой — он попытался сохранить фольклорную простоту и занимательность «Великого сказа» и поэтому, оставив в тени его главный сюжет, перенес акцент на вставные истории. В них Сомадева выступает как занимательный рассказчик, и, хотя «Океан сказаний» проигрывает своим соперникам в последовательности изложения и четкости композиции, это с лихвой окупается богатством и разнообразием его содержания, строгостью и в то же время изяществом его формы[7].

«Океан сказаний» Сомадевы был написан в Кашмире между 1063 и 1082 гг. Все произведение разделено на 18 книг (ламбак), каждая из которых в свою очередь делится на несколько «волн» (таранг). Всего таких «волн», или, иначе, глав, в «Океане сказаний» 124. Первая книга, так же как первая книга «Ветви Великого сказа» Кшемендры, излагает легенду о создании «Великого сказа» и жизни его автора Гунадхьи. Следующие четыре книги рассказывают об Удаяне, отце главного героя произведения, рождении у него сына, Нараваханадатты, и предвестиях великой участи, которая его ожидает. И только с шестой книги речь начинает идти о подвигах и приключениях самого Нараваханадатты, хотя и здесь эта формально основная тема произведения, как правило, звучит приглушенно, то и дело отодвигается на второй план, а иногда и попросту теряется среди многочисленных вставных историй.

Таких вставных историй в «Океане сказаний» около 350. Среди них лишь незначительная часть как-то связана с главным повествованием, подавляющее же большинство не имеет к нему никакого отношения и введено иногда под более или менее уместным, а чаще под явно искусственным предлогом. Однако, как мы уже говорили, в этих историях и заключен основной интерес «Океана сказаний». Вряд ли, действительно, имеется такой тип занимательного или назидательного рассказа, который бы не был представлен в «Океане сказаний». Преобладают сказочные сюжеты и мотивы; всевозможные разновидности демонов и сверхъестественных существ, вмешивающихся в человеческую жизнь, волшебные дары и клады, зловещие проклятия и заговоры, магические заклинания, заколдованные города, чудесное оружие, летающие замки — все эти непременные атрибуты народной поэзии в обилии насыщают «Океан сказаний». Они в свою очередь переплетаются с легендами о богах, мудрецах и героях, почерпнутыми из древних религиозных сводов, эпическими сагами, популярными брахманическими, буддийскими и джайнскими мифами. А рядом с ними с полным правом занимают место в «Океане сказаний» чисто новеллистические истории: любовные и приключенческие, о разбойниках, плутах, дураках, добродетельных или распутных женах и т. д. Наконец, благочестивые по духу рассказы перемежаются непринужденными анекдотами, а бытовые зарисовки — баснями о животных.

Вставные рассказы объединены в «Океане сказаний» с основным повествованием при помощи популярного в древнеиндийской литературе метода обрамления, который иногда принято называть методом «выдвижных ящиков» или «матрешек»[8]. Такая композиция позволяет в неограниченном количестве вводить новые и устранять старые истории, и Сомадева, в частности, включил в свою обработку «Великого сказа» целые книги, ставшие к его времени популярными в индийской литературе, например «Панчатантру» и «Рассказы веталы»[9].

Объем «Океана сказаний» очень велик. Произведение состоит из 21388 двустиший (из них 20 627 в метре шлока), т. е. более чем в полтора раза превышает объем «Илиады» и «Одиссеи», вместе взятых. Поэтому сколь ни заманчивой представляется задача дать полный перевод поэмы Сомадевы на русский язык, это еще, по-видимому, дело будущего. В настоящем издании переведены только пять первых книг «Океана сказаний», включающие 4206 двустиший, или приблизительно пятую часть поэмы. В основе содержания этих книг (по крайней мере четырех пз них) лежит история жизни легендарного царя племени ватсов Удаяны. И наш выбор остановился на ней по целому ряду соображений.

Прежде всего «Повесть об Удаяне» образует в составе «Океана сказаний» независимую и законченную часть, так что ее удобно и правомерно выделить в самостоятельную книгу. Далее, в отличие от последующих частей «Океана сказаний» в «Повести об Удаяне» рамочный рассказ, хотя и членится большим количеством вводных легенд и историй, все же постоянно остается в центре внимания рассказчика, и от этого именно здесь повествование обладает той существенной с точки зрения современного читателя драматичностью и даже композиционной стройностью, которых в иных случаях недостает произведению Сомадевы. Затем, «Повесть об Удаяне» имелась, по мнению исследователей, уже в «Великом сказе»; поэтому она, с одной стороны, в какой-то мере воскрешает в наших глазах облик оригинала Сомадевы, а с другой — достаточно полно воспроизводит особенности его собственной поэмы, характеризуя художественные принцины, которыми он руководствовался в своем творчестве. Наконец — и это тоже небезынтересно для читателя, — «Повесть об Удаяне» среди иных частей «Океана сказаний» вызывает, пожалуй, наибольшее число ассоциаций с санскритской литературой в целом. В ней мы находим и мифы ведийской древности (об Индре и Ахалье, о Пуруравасе и Урваши), и знаменитые легенды эпоса и пуран (о царе Шиби и голубе, о Руру и змеях, о Сунде и Упасунде, рождении бога войны Сканды, смерти Панду), и популярные истории дидактико-развлекательной литературы (о любовнике, изображающем из себя бога Вишну, о царе, погибшем от любви к отвергнутой им Унмадини, о волшебном городе демона Бали на дне озера) и т. д. Но, пожалуй, наиболее знаменательны и очевидны связи «Повести об Удаяне» с санскритской драмой. Мы уже упоминали о том, что драматург Бхаса заимствовал сюжеты нескольких своих пьес из «Великого сказа». Две из них — «Пратиджняяугандхараяна» («Обет Яугандхараяны») и «Свапнавасавадатта» («Пригрезившаяся Васавадатта») — непосредственно примыкают к «Повести об Удаяне» и рассказывают историю женитьбы героя на царевнах Васавадатте и Падмавати приблизительно так же, как она изложена Сомадевой (II и III книги перевода). Тот же Удаяна является главным персонажем пьес «Ратнавали» и «Приядаршика» драматурга VII в. Харши. Наконец, легенда о Джимутавахане (IV книга, 2-я волна) частично обработана в драме «Малати и Мадхава» поэта Бхавабхути (VIII в.).

Уже одно это доказывает правоту теоретиков санскритской драмы, утверждавших, что «Великий сказ» был источником сюжетов для многих санскритских пьес. Но, кроме того, следует отметить, что Удаяна вообще, по-видимому, в какой-то мере послужил прототипом одной из разновидностей главного героя в индийском классическом театре. В отличие от благородного и возвышенного духом героя, образцом для которого явился эпический Рама, Удаяна воплощал в себе основной тип героя комедии, человека чувствительного и живого, влюбчивого и ветреного, поклонника искусств и поэзии. Такого рода герой характерен и для перечисленных выше пьес, и, например, для известной русскому читателю пьесы Калидасы «Малявика и Агнимитра»[10]. И не случайно, что общий дух «Повести об Удаяне» (впрочем, как всего «Океана сказаний» в целом) напоминает отдельные жанры санскритской драматургии (пракарана, натика, прахасана и некоторые другие). Как и этим жанрам, «Океану сказаний», как правило, чужд торжественный, благочестивый и поучающий тон классического эпоса, произведение Сомадевы искрится красками повседневной жизни, в нем господствует здравый смысл простолюдина, и оно в значительной мере может служить зеркалом средневекового индийского народного быта, представлений и верований.

Личность царя Удаяны не была плодом вымысла Гунадхьи или, тем более, Сомадевы. Легенды об Удаяне известны нам также из ранней буддийской повествовательной литературы (в частности, из комментария к «Дхаммападе», нравоучительного сборника «Дивъявадана», тибетского перевода священного канона буддистов «Типитаки». В некоторых из буддийских текстов фигурирует и другой герой «Повести об Удаяне» — Чандамахасена из Аванти. Согласно буддийским источникам, оба они были современниками Будды, и вполне возможно, что реальные Удаяна и Чандамахасена действительно существовали и только впоследствии стали героями индийского фольклора, откуда независимо друг от друга черпали материал и буддийские проповедники и Гунадхья. Однако историческую ценность «Повесть об Удаяне» все же не нужно преувеличивать. Уже в фольклорной редакции история Удаяны несомненно приобрела фантастические черты, а Гунадхья и затем Сомадева подвергли ее дополнительной переработке. Во всяком случае рассказ о разлуке Удаяны с Васавадаттой или описание завоевания Удаяной четырех стран света кажутся явными литературными реминисценциями и напоминают эпический сюжет разлуки Рамы и Ситы или описание завоевания Индии в поэме Калидасы «Рагхуванша» («Род Рагху»).

Большее историческое значение имеет первая книга «Океана сказаний» — «Вступление к рассказу», которой, как мы можем быть уверенными, еще не было в «Великом сказе». В ней Сомадева выводит такие реальные и игравшие значительную роль в индийской истории и литературе личности, как грамматиков Папини и Катьяяну, царей Нанду и Чандрагупту Маурью, автора знаменитого политического трактата «Арт-хашастра» брахмана Чанакью (Каутилью). Как правило, они предстают в «Океане сказаний» в фантастическом ореоле, по отношению к пим смешаны все временные границы и они сведены вместе, хотя на самом деле нередко их отделяло друг от друга несколько веков. Но, вероятно, какое-то исторически достоверное ядро в рассказе имеется. Так, определенный интерес представляет собой описание свержения дипастии Нандов Чанакьей и возведение им на трон Чандрагупты. Те же события послужили сюжетом известной драмы Вишакхадатты «Мудраракшаса» («Перстень Ракшасы»)[11], и как сходство, так и расхождения в их трактовке у Вишакхадатты и Сомадевы проливают свет на это важнейшее событие индийской истории. Обогащает вступительная книга «Океана сказаний» и наши представления о развитии индийской литературы. Именно здесь Сомадева говорит о своих литературных задачах и — самое важное — излагает легенду о создании «Великого сказа», легенду, которая полна чудес и вымысла (Гунадхья объявляется в ней, например, земным воплощением божества из свиты Шивы), но является все же нашим главным источником сведений об этом загадочном произведении. Исходя из таких специфических качеств вступительной книги, мы сочли уместным и возможным присоединить ее к «Повести об Удаяне» и открыть ею наш перевод, как она открывает собой поэму Сомадевы.

В начале «Океана сказаний» Сомадева говорит, что он стремился передать все то, о чем поведал Гунадхья, точно и без отступлений. Едва ли, однако, мы можем безоговорочно доверять этому признанию. Сравнение «Океана сказаний» с двумя другими версиями «Великого сказа» показывает, что в ряде случаев Сомадева идет особым путем, изменяя расположение материала или давая ему иную трактовку. К тому же не следует забывать, что Сомадева опирался уже не на оригинал «Великого сказа» Гунадхьи, а на какую-то более позднюю, кашмирскую, его рецензию. Тем самым мы имеем достаточные основания предположить, что произведения Сомадевы и Гунадхьи в каких-то существенных своих чертах серьезно отличались друг от друга, хотя мы практически лишены возможности конкретно сопоставить их содержание.

Более определенно можно судить об отличиях стиля поэмы Сомадевы. «Великий сказ» был написан прозой, на народном диалекте и в жанре катха, близком по ряду своих особенностей к европейскому роману или повести. «Океан сказаний» написан стихами, на изысканном литературном языке и, по свидетельству самого Сомадевы, в жанре кавья («поэмы»), для которого в санскритской литературе утвердился специфический стиль. Этот стиль, который принято называть «украшенным», характеризуется обилием лирических отступлений, яркой образностью, щедрым использованием всякого рода риторических фигур, сложных слов, звуковых эффектов. Однако если у великих поэтов прошлого он был одухотворен богатым внутренним содержанием их произведений, то ко времени жизни Сомадевы этот стиль в основном использовался лишь как средство демонстрации версификаторского искусства и ученой эрудиции средневековых авторов.

Несомненным достоинством «Океана сказаний», выделяющим его среди произведений одной с ним эпохи, было то, что, написанный в согласии с традицией в стиле кавья, он все же свободен от многих его излишеств. Так, непременной принадлежностью стиля кавья были многочисленные пространные и красочные описания (природы, времен года, батальных и любовных сцен, празднеств и т. д.). Есть такие описания и в «Океане сказаний», например в «Повести об Удаяне» описания свадьбы Удаяны и Васавадатты (II.6), возвращения Удаяны в Каушамби (III.4), похода войска и завоевания мира (III.5), рождения Нараваханадатты (IV.3) и др. Но если даже у таких поэтов, как Бхарави, Магха, Бхатта (VI–VII вв.), а тем более у их эпигонов, подобного рода описания утратили связь с основной темой произведения, практически заглушают ее из-за своего обилия и выспренности, Сомадева органически соотносит их со своим повествованием, старается прибегать к ним лишь в самых эмоциональных и патетических местах рассказа.

Точно так же Сомадева значительно реже своих современников пользуется излюбленными в санскритской поэзии «языковыми украшениями» (аланкарами): тропами, аллитерацией, игрой слов и т. д. Тем не менее стиль его, отмеченный чувством меры, как правило, изящен, разнообразен, искусен. Когда по ходу повествования ему кажется это уместным, Сомадева прибегает и к игре слов, и к звуковым повторам, и к риторическим фигурам. Среди последних Сомадева предпочитает сравнения, и эти сравнения вводят читателя в мир индийской природы, отражают народные представления, обычаи и суеверия. Так, радость, которую при встрече друг с другом испытывают герои «Океана сказаний», часто сопоставляется с ликованием павлинов, приветствующих появление туч после измучившей их жары; скорбь разлученных возлюбленных — со страданиями пары уток чакравак, расстающихся, согласно поверью, каждой ночью; царевна, «истерзанная вожделениями юности», напоминает Сомадеве «лиану, согнувшуюся под бременем… цветов, которые никто не срывает»; трепещущее на ветру красное знамя на храме грозной богини Чандики — язык Смерти, лижущий свои жертвы, а лотосы на пути победоносного войска — головы легендарного тысячеглавого змея Шеши, в испуге высунувшего их из-под земли.

Некоторые из этих сравнений принадлежат к традиционному арсеналу средств санскритской поэзии, другие — и их значительно больше — введены в поэтический обиход самим Сомадевой. Особенно удачны и исполнены фантазии его синтетические образы, которые создаются тонко подобранной поэтом цепочкой сопоставлений.

Так, столицу, встречающую своего повелителя, Сомадева сравнивает с женой, встречающей мужа после долгой разлуки: «полотнища красных флагов были ее одеждой, круглые окна домов казались широко раскрытыми глазами, высокие кувшины с вином, выставленные за ворота, напоминали круглые груди, радостный гул толпы — любовный лепет, а блеск дворцов — улыбку».

Благодатному ливню уподобляет Сомадева раздачу Удаяной даров горожанам; небо при этом сверкает молниями флагов, грохот барабанов кажется громыханием грома, царь, словно грозовая туча, проливает золотой дождь на своих подданных, и они с ликованием ждут от него богатых всходов.

Характерна для текста «Океана сказаний» и такая параллель: «Пиршественная зала, уставленная кубками из горного хрусталя, полными вина, напоминала озеро, усеянное белыми лотосами, пламенеющими под лучами восходящего солнца». Здесь помимо очевидных сопоставлений — зала — озеро, кубки — лотосы, вино — отражение солнечных лучей, имеется и искусно скрытый намек: царь Удаяна, восседающий в зале, сравнивается с восходящим солнцем.

По образцу распространенной в Индии назидательной поэзии Сомадева насыщает «Повесть об Удаяне» большим количеством сентенций, которые обычно преподносятся им в лаконичной, афористической форме. Но и в этом случае обычные наставления государственной и житейской мудрости, сетования на коварство судьбы, восхваление добродетели, осуждение злонравия женщин и т. п. — словом, все те темы, которые по традиции разрабатывались древнеиндийской дидактикой, часто предстают у него в новом обличье, благодаря неожиданному образу или смелому сравнению:

«Погрязшие в пороках цари так же легко попадают в руки врагов, как слоны, оказавшиеся в западне».

«Лишь тот поистине мудр, чей ум блистает в минуту опасности, как блистает свет молнии во время сильного ливня».

«Женское коварство способно смутить души даже таких людей, которые преодолели страсти; так буря мутит озеро, даже если в нем нет грязи».

«Как мяч, который, будучи брошен о стену, всегда возвращается назад, так и вред, который захочешь учинить другому, по большей части постигает тебя самого».

«Счастье царей всегда быстротечно и неуловимо, как лань. Одни только мудрые умеют держать его на крепкой цепи мужества» и т. д.

Чувство меры и чувство формы, присущие Сомадеве, помешали ему использовать изощренные стилистические средства даже в наиболее лиричных или описательных частях его поэмы. Тем более редко прибегал он к ним при обычном повествовании, особенно когда имел дело с волшебными, бытовыми или новеллистическими сюжетами. Язык «Океана сказаний» и здесь остается отточенным литературным языком образованного общества, но приобретает всякий раз особую простоту, немногословность, ясность. Поэтому не стоит большого труда угадать в произведении Сомадевы за приданной им поэтической формой облик использованных им народных легенд, притчей, сказок. И «Океан сказаний», так же как буддийские джатаки или «Панчатантра», а может быть, даже в большей мере, остается для нас незаменимым источником для знакомства с устным творчеством народов древней Индии.

В «Повести об Удаяне» мы обнаруживаем множество мотивов, распространенных в мировом фольклоре. Среди них истории о волшебном мече (1.3; II 1.4), чудесных сандалиях, палочке и плошке (І.3), невянущих цветах, подтверждающих верность супругов[12] (ІІ.5), герое, побеждающем ракшасу-убийцу[13] (III.4; IV.2), магическом вселении души в мертвое тело[14] (І.4), человеке в брюхе рыбы[15] (V.2) и десятки им подобных.

Некоторые из таких историй содержат любопытные параллели к всемирно известным сюжетам древнегреческих эпических сказаний (например, уязвимая ладонь левой руки демона Ангараки (II.3) и пятка Ахилла; искусственный слон (II.4) и троянский конь; ракшаса, задающий вопросы (І.5), и легенда об Эдипе и сфинксе), другие вызывают ассоциации с известными рассказами в ряде литературных памятников — как индийских, на что мы уже указывали ранее, так и европейских.

В частности, история о мертвой рыбе, которая рассмеялась, когда ревнивый царь приказал казнить невинного человека, в то время как его гарем был полон переодетых мужчин (І.5), сходна не только с соответствующим (5–9) рассказом «Шукасаптати», но и с популярной новеллой итальянского Возрождения[16]. В средневековых латинских сборниках «Дисциплина клерикалис» Петра Альфонса (12) и «Геста Романорум» (28) рассказывается, как сводня, уговаривая молодую женщину склониться на домогательства любовника, показывает ей плачущую собаку, которая, по словам сводни, превратилась из красивой девушки в животное за то, что отвергла влюбленного юношу. Эта новелла в своих основных чертах живо напоминает историю о буддийской монахине и Девасмите в «Повести об Удаяне» (II.5). Точно так же рассказ о Лохаджангхе, явившемся к своей возлюбленной под видом бога Вишну (II.4), родствен и рассказу «Панчатантры» «Ткач в образе Вишну» (І.8), и одному из сюжетов «Тысячи и одной ночи» (пер. М. А. Салье, М., 1958–1959, т. IV, стр. 260 и сл.), и новелле «Декамерона» о монахе Альберте, притворившемся ангелом для того, чтобы соблазнить глупую женщину (IV.2).

Изучая связи «Океана сказаний» с фольклором, следует, однако, помнить, что Сомадева не был простым копировальщиком или всего лишь добросовестным собирателем. Заимствованные им сюжеты он всякий раз, когда этого требовали композиция или художественные свойства его поэмы, варьировал и изменял, и поэтому они нередко предстают перед нами в трансформированном виде.

Так, в истории о Лохаджангхе (II.4) Сомадева рассказывает, как Лохаджангха, измученный жарой, забрался в тушу мертвого слона, обглоданную шакалами, и спал в ней до тех пор, пока тушу не подобрала огромная птица. Сходный сюжет широко распространен в индийском фольклоре, но в фольклорном варианте внутри слона оказывается не человек, а шакал, и многие детали сюжета, так же как его обрамление, иные[17]. Совершенно ясно, что версия Сомадевы имеет вторичный характер. Сомадева сознательно переделал фольклорную сказку о животных с тем, чтобы приспособить ее к излагаемой им в данной части «Океана сказаний» истории новеллистического характера.

Еще большие изменения вносит Сомадева в известную устную легенду о трех сестрах. По этой легенде, сестер, одну за другой, похищает чудовище и уносит в свой замок. Там чудовище убивает сестер за то, что они нарушают его запрет и входят в потайную комнату. В конце концов их трупы находит младшая сестра, которая либо возвращает их к жизни, либо с помощью братьев мстит чудовищу[18]. В «Повести об Удаяне» этот сюжет настолько преобразован, что опознать его нелегко.

У Сомадевы нет чудовища, а сами сестры — дочери полубожества-видьядхары; они не убиты, но по проклятию покинули свои тела, чтобы жить в мире смертных; главный герой — их будущий супруг, играющий роль освободителя; история осложнена многочисленными приключениями героев, основана на индуистской концепции переселения душ, связана с индийскими мифологическими представлениями и т. п. Однако при всем этом такие черты рассказа Сомадевы, как наличие в нем магического замка, запретной комнаты, где скрыты тела трех девушек, сестры, помогающей им избавиться от проклятия, и некоторые другие недвусмысленно указывают на его фольклорный источник. Возможно, какие-то существенные изменения в рассказе возникли на индийской почве еще до Сомадевы, но все же несомненно, что в какой-то их части, а главное, в искусственном сплетении разнородных мотивов, проглядывают признаки литературной обработки, специфической для «Океана сказаний». Сомадева попытался и здесь придать народной легенде облик, соответствующий духу и конкретному содержанию его книги.

Уже два этих примера, а их число можно было бы безгранично увеличить, показывают, что произведение Сомадевы нельзя рассматривать как механическую компиляцию, как более или менее искусное соположение сюжетов, взятых из фольклора или иных, литературных, источников. Использованная Сомадевой рамочная композиция, индивидуальный стиль, варьируемый по ходу повествования, сознательные изменения, которые он вносит в заимствованные истории (к тому же часть их вообще не была заимствована), — все это, очевидно, свидетельствует о том, что «Океан сказаний» — самостоятельное художественное целое с собственными эстетическими задачами, а достоинства его языка и содержания делают его одним из самых значительных и увлекательных памятников древнеиндийской литературы.

«Океан сказаний» Сомадевы несколько раз переводился на европейские языки. Имеется полный и тщательно выполненный английский перевод: The Kathāsaritsāgara, or Ocean of the streams of story, transl. by С. H. Tawney, Calcutta, 1880–1884. Первые пять книг «Океана сказаний» переведены на немецкий язык: Die Märchensammlung des Somadeva Bhatta, übers. von H. Brockhaus, Leipzig, 1843. Отдельно «Повесть об Удаяне» (кн. II–III, но без вставных историй) издана на французском языке известным исследователем «Великого сказа» Ф. Лякотом. Наконец, недавно в книге «Повести, сказки, притчи древней Индии» (М., 1965) опубликовано несколько рассказов Сомадевы в русских переводах О. Ф. Волковой и И. Д. Серебрякова.

Настоящий перевод сделан с последнего издания текста «Океана сказаний»: Somadeva Bhatţa, Kathāsaritsāgara, Bihārarastrabhāsāparisad, I. Patna, 1960. Как и остальные переводы, он выполнен в прозе, учитывая характер содержания памятника и невозможность адекватно передать особенности санскритского стихосложения средствами другого языка.

П. Гринцер

КНИГА ПЕРВАЯ

Вступление к рассказу

Как некогда напиток бессмертия возник из океана, взволнованного раскачиванием Мандары[19], так этот рассказ возник из уст Хары[20], взволнованного страстью к дочери благородного Гириндры[21]. Те, кто без промедлений вкусят его сладости, избавятся от препятствий, добьются успеха и еще на земле по милости Бхавы[22] достигнут сана богов.

Волна первая

Пусть дарует вам счастье темно-синяя шея Шамбху[23]! Словно петлей, обвивает ее Парвати[24] любящими взглядами, когда льнет к груди своего супруга.

Да хранит вас Устранитель препятствий[25]! Когда на рассвете танцует он праздничный танец и хоботом сметает с неба звезды, кажется, будто новые звезды рождаются от брызг, что вылетают из его рта при ликующих криках.

Почтив Богиню речи[26], которая, словно светильником, озаряет все сущее, я начинаю свою книгу, содержащую самую сердцевину «Великого сказа»[27].

Я начну рассказ со вступления, затем приступлю к самой повести, а потом поведаю книгу о Лаванаке. После этого расскажу о рождении Нараваханадатты. В пятой книге пойдет речь о четырех девушках, в шестой же о Маданаманчуке, седьмая поведает о блистательной Ратнацрабхе, восьмая — о сверкающей Сурьяпрабхе. За нею последует книга об Аланкаравати, любившей украшения, далее — книга о Шактияше, прославившейся силой страсти, и тогда придет время рассказать о Веле, о Шашанкавати и опьяняющей страстью Мадиравати. В четырнадцатой книге будет описано великое помазание. Придет время рассказать о Панче, Суратаманджари, благоухающей камфарой, Надмавати, подобной лотосу, и уже после этого о Вишамашашпле[28].

Все, что содержится в «Великом сказе», сохранил я в своей книге. Все, о чем поведал Гунадхья, пересказано мною точно, без отступлений — только слишком обширные рассказы сделал я короче, да к тому же писал на другом языке: средоточие добродетелей Гунадхья писал на пайшачи, а мое сказание — на санскрите. Как мог, следовал я принципу уместности, воплощенному в «Великом сказе», и если вставлял в повествование новые рассказы, то лишь так, чтобы не нарушить его стиля. Не в погоне за славой ученого, но только ради того, чтобы легче было постичь хитросплетения различных рассказов и повестей, взялся я писать эту книгу.

Издавна прославлен царь гор Хималай[29], повелитель могучих горных хребтов, на склонах которых обитают киннары[30], гандхарвы[31] и видьядхары[32]. Так безбрежно его величие, что даже Парвати, прародительница трех миров[33], за честь почла стать его дочерью.

На севере Хималая стоит прославленная гора Кайласа[34], распростершаяся на земле на многие тысячи йоджан[35]. Гордится она своей белизной перед Мандарой, которая, хотя и плескалась в молочном океане[36], не стала такой белой и красивой. На Кайласе живет повелитель всего живого и неживого, окруженный сонмом сиддхов[37] и видьядхар, великий властелин Шива со своей супругой Парвати.

В его хитросплетенных, высоко уложенных, отливающих золотом волосах восходит юный месяц[38], озаряя вершины гор, розоватые в вечерних сумерках. Когда он вонзил свой трезубец в сердце лишь одного асуры Андхаки[39],— странное дело! — в тот самый миг из сердца каждого из трех миров[40] им было вырвано жало страха. В бриллиантах, украшающих головы богов и асур, отражается блеск ногтей на ногах Шивы, и кажется от этого, что всех их награждает он своим собственным полумесяцем[41].

Однажды Бхавани[42], его супруга, милая ему, как сама жизнь, приблизилась к мужу, когда сидел он в одиночестве, и, приласкавшись, осыпала его восхвалениями.

Увенчанный полумесяцем, обрадованный словами супруги, посадил ее к себе на колени и спросил: «Скажи, любимая, чем мне тебя порадовать?» — «Если ты доволен мною, повелитель, то расскажи, супруг мой, какую-нибудь интересную, но только совсем новую историю», — ответила она. «Да разве есть что-нибудь во всем мире, в прошлом, настоящем или будущем, чего бы ты не знала?!» Но она снова и снова просила рассказать ей что-нибудь интересное — ведь у ревнивых женщин душа всегда радуется супружеской ласке. И видя, как хочется ей послушать рассказ, он поведал небольшую историю о ней самой:

«Было так, что Брахма[43] и Нараяна[44], захотев меня повидать, прошли всю землю и пришли наконец к подножию Хималая. Увидев лингу[45], уходящую в небо, захотели они добраться до ее вершины, становясь друг другу на плечи. Не смогли они выполнить то, что задумали, но подвигом своим обрадовали меня. Тогда, явившись перед их очами, сказал я: «Просите награды». Первым заговорил Брахма: «Будь мне сыном, повелитель!» Проявив такую заносчивость, добился он того лишь, что никто не приносит ему жертв, никто не почитает его[46]. После этого заговорил Вишну: «О повелитель, сделай так, чтобы я всегда мог тебе служить!» Вот тогда-то Нараяна родился в твоем облике и стал в нем половиной меня самого. Могуч я, а в тебе моя сила, моя мощь, в тебе сам Нараяна. К тому же ты — моя супруга в первом рождении»[47].

Рассказал все это Шанкара[48], и тогда Парвати снова попросила его: «Расскажи мне, как я была твоей женой в первом рождении».

Тогда сказал Бхарга[49]: «Во времена давние, жена, создал Праджапати Дакша[50] тебя и многих других дев. Тебя он отдал мне, а других роздал Дхарме[51] и другим божествам. Однажды собирался он устроить жертвоприношение и созвал на церемонию всех зятьев. Меня он звать не стал. Тогда ты его спросила: «Отец, почему ты не позвал моего супруга?» А Дакша ответил тебе на это: «Можно ли пригласить твоего мужа? С гирляндой черепов на шее[52], нечист он». Словно яд влили его слова в твои уши. «О, горе мне! — воскликнула ты. — Зачем мне жить!» Тогда покинула ты, любимая, свою земную оболочку. И, возмущенный твоей смертью, разрушил я жертву Дакши, ты же возродилась в семье Хималая, подобная луне, рожденной океаном[53].

Отправился я в одетые льдом горы совершать отшельнические подвиги. Вспомни, как отец твой повелел тебе прислуживать мне, как гостю. Между тем небожители подослали ко мне Каму, Бога любви[54], ибо хотелось им, чтобы зачал я сына, способного сразить демона Тараку[55]. Своей волей обратил я Каму в пепел[56]. Но ты, упорная, подкупила меня своими аскетическими подвигами, и дабы не остались они бесплодными, подчинился я твоей воле, любимая[57]. Вот так-то и оказалась ты в этом рождении моей женой».

Умолк Шива, а рассерженная жена так сказала ему:

«Обманщик! Не хочешь ты рассказать мне ничего интересного. Ты думаешь, будто не знаю я, что ты то с Гангой носишься[58], то Сандхье угождаешь?[59]».

Такое услышав, согласился Хара поведать ей увлекательную историю, и тогда позабыла она про свой гнев. Сама распорядилась она, чтобы никто в их покой входить не смел, а Хара, велев быку Нандину[60] сторожить у входа, начал рассказ.

«Всегда счастливо живут боги, люди же всегда несчастны. Из-за трудностей людская жизнь не может быть интересной, а потому расскажу я тебе о жизни видьядхар, в которых слилась и человеческая и божественная природа». Едва Хара начал свое повествование, пришел к его покоям его любимец Пушпаданта, лучший из ганов[61]. И сколько ни останавливал его бык Нандин, Пушпаданта, сгорая от любопытства, пожелал узнать, что происходит в покоях Шивы. Став благодаря своей магической силе незримым, он проник туда и услышал все то, что Хара рассказал супруге о необычайной жизни семи видьядхар. И вот эту-то историю он пересказал подробно своей жене Джае. Та же, когда на заре проснулась дочь Хималая, пошла к ней и, обогащенная всем, что услышала от мужа, рассказала ей о похождениях семи видьядхар. С чего бы женщине сдерживать свой язык! Разъярилась Парвати и закричала на мужа: «Рассказал ты мне старую историю! Ее даже Джая знает!» Задумался Шива и после долгих размышлений догадался, кто виновник, ибо ничто в мире не скрыто от повелителя жизни. «Это Пушпаданта благодаря магической силе сумел пробраться в наш покой и подслушать! Разве мог это рассказать Джае кто-нибудь другой, кроме него!» — воскликнул он.

И тогда разъяренная богиня закричала: «Будешь, Пушпаданта, жить среди смертных!» Гана Мальяван вступился за него, но и его она обрекла на жизнь среди людей. Распростершись перед Парвати, ганы вместе с Джаей умоляли простить их, и тогда супруга Шарвы[62] сказала им: «В горах Виндхья[63], покрытых лесом, живет якша[64] Супратика, обреченный проклятием пребывать в образе пишача[65], зовут его Капабхути. Лишь тогда, когда ты, Пушпаданта, встретишься с Канабхути и расскажешь ему подслушанную историю, кончится сила проклятия. Когда же ты, Мальяван, услышишь от Канабхути всю эту повесть, то проклятие спадет с вас обоих». Сказав это, замолчала дочь владыки гор, а оба гана исчезли с быстротой молнии, словно бы их и не было.

Но потом раскаялась Гаури и спросила у Шанкары: «Скажи мне, супруг мой, где те двое несчастных, мною проклятых, снова родятся?»

И ответил ей Украшенный серпом полумесяца[66]: «Есть, прекрасная, великий город Каушамби[67], и в нем Пушпаданта родится под именем Вараручи, гана же Мальяван будет рожден в городе Супратиштхита, и назовут его Гунадхья. Вот что с ними будет!» Так в беседке из лиан на склоне Кайласы утешал Вибху[68] Парвати, рассерженную слугами, что не проявили должного послушания.

Вот первая волна книги «Вступление к рассказу» в «Океане сказаний» великого поэта Сомадевы.

Волна вторая

Рассказывают, что Пушпаданта обрел тело смертного человека в облике Вараручи или же Катьяяны[69]. Достигнув высшего предела в науках, стал он министром царя Нанды[70]. Однажды в унынии пошел он поклониться богине, живущей в горах Виндхья[71]. Умилостивленная его подвигами, явилась ему во сне богиня, и пошел он по ее совету в Виндхийский лес разыскивать Канабхути. Блуждая в глухой чаще, полной тигров и обезьян, безводной, изобилующей высохшими деревьями, нашел он там высокий и раскидистый баньян[72]. Неподалеку от баньяна, окруженный множеством других пишачей, сидел пишача, могучий, словно дерево сала[73]. Это и был Канабхути.

Канабхути же, увидев Катьяяну, склонился пред ним и взял прах от его стоп. Катьяяна спросил его: «О Канабхути, как случилось, что ты, всегда столь добродетельный, попал в такое бедственное состояние?» Услышав это, Канабхути так ответил ему, проявившему участие: «Сам я того не знаю, почтенный, но выслушай то, что довелось мне узнать из уст живущих в городе Удджайини[74], на месте сожжения трупов. Слушай же! Спросила однажды Парвати у Шивы: «Скажи, повелитель, откуда у тебя такое пристрастие к кладбищам и черепам?» Отвечал ей Шива: «В давние времена случилось так, что всю землю покрыла вода и не было ничего живого. Тогда разрезал я себе бедро, и капля крови моей упала в мировой океан. Попав в воду, та капля развилась в яйцо, и, когда оно лопнуло, вышел из него некий муж, и, как только он появился, создал я для него Пракрити[75], а потом от них пошли Праджапати[76] и начался людской род. Потому во всем мире того мужа зовут Питамаха — Великим Отцом[77]. Когда сотворил он живой и неживой мир, одолела Питамаху гордость: «Вот, мол, сколь великое дело я совершил!» Вот за это и отсек я ему голову.

Горько раскаивался я в этом и принял великий обет носить гирлянду черепов и жить на кладбище — вот откуда моя любовь к ним. Есть, о богиня, еще и другая причина: когда беру я череп в руку, будто весь мир в ней держу! Яйцо, о котором я тебе рассказал, и этот череп зовутся землею и небом!»

Умолк Шамбху, а богиня подумала: «Пусть он еще мне что-нибудь расскажет. Ведь интересно!» — и спросила: «Когда же вернется к нам Пушпаданта?» Выслушав вопрос, рассказал ей великий бог такую историю: «Жил некогда якша, слуга Вайшраваны[78], подружившийся с ракшасой[79] Стхулаширасом. Узнав об этой дружбе, разгневался Властитель богатств[80] и обрек его на скитания в Виндхийском лесу в образе пишачи. Тогда Диргхаджангха, брат якши, распростершись перед Куберой, стал просить ею отменить проклятие, но тот ответил: «Когда твой брат услышит великий сказ из уст Пушпаданты, обреченного родиться человеком, и перескажет его Мальявану, то они оба избавятся от проклятий». Так Властитель богатств положил предел действию проклятия. Это же касается и Пушпаданты. Запомни это, любимая!»

Услышав сказанное Шамбху, радостный, поспешил я сюда. Как только встречусь я с Пушпадантой, проклятию моему конец!» Умолк Канабхути, и тотчас же вспомнил былое Вараручи и промолвил, словно очнувшись от сна: «Я и есть тот самый Пушпаданта! Слушай же Великое сказание!»

Тогда Катьяяна рассказал Великое сказание, в каждой из семи частей которого было по сто тысяч строк, и после этого попросил его Канабхути: «Почтенный, ты воистину воплощение Рудры[81], кто еще, кроме него, может знать такое сказание?! По милости твоей начинает спадать с меня проклятие! Расскажи теперь, достойный, о себе самом, начни с самого рождения, очисть меня от скверны!» После того как Канабхути так почтительно попросил, Катьяяна подробно рассказал ему о своей жизни, начав с того, как он появился на свет.

Рассказ Катьяяны

«Жил в городе Каушамби брахман[82], жрец Агни[83] по имени Сомадатта, жену же его звали Васудатта. Была она дочерью пророка, из-за проклятия обреченной жить среди людей. Вот у них-то я и родился. Я был еще ребенком, когда отец мой умер, и матери трудно было меня прокормить и обучить.

Однажды два брахмана, утомленные дальним странствием, остановились в нашем доме и попросились переночевать. Случилось так, что когда они у нас гостили, послышалась издалека дробь мриданга[84], и мать моя, вспомнив мужа, голосом, прерывающимся от слез, проговорила: «Это, сын мой, друг твоего отца, танцор Нанда пляшет!» Тогда я сказал ей так: «Пойду посмотрю я, как он танцует, а когда вернусь, все тебе покажу и расскажу!» Услышав мои слова, удивились те два брахмана. Заметила мать их удивление: «Не сомневайтесь! Этот мальчик, что хоть раз услышит, сразу запомнит!» Чтобы проверить меня, прочли они мне пратишакхью, толкование вед[85], а я тотчас им все прочтенное повторил. Тогда они оба пошли со мной смотреть представление Нанды. Вернувшись потом домой, я все представил матери, точь-в-точь как сам видел. Изумившись тому, как успел я все запомнить за один раз, один из брахманов, которого звали Вьяди, с поклоном обратился к моей матери:

Рассказ Вьяди

«Жили в городе Ветасе два брата, Девасвами и Карамбхака, и была у них друг к другу большая любовь. Сына одного из них — вот он перед тобой — назвали Индрадаттой, а меня зовут Вьяди. Когда я родился, умер у меня отец. Большое горе причинила эта смерть отцу Индрадатты, и он ушел на небо вслед за своим братом. Их вдовы не вынесли горя: тоже умерли.

Вот так мы оба остались сиротами и пошли в поисках знании и богатства умилостивить подвигами Кумару[86]. Когда же стали мы совершать аскетические подвиги, явился нам во сне Кумара и сказал: «Есть в царстве царя Нанды город, и называется оп Паталипутра[87]. Живет там брахман Варша, у которого вы можете обучиться всем наукам. Ступайте туда». Пошли мы в Паталипутру. Когда добрались до города, стали расспрашивать, как того брахмана найти. Сказали нам люди: «Живет здесь один глупец, которого зовут Варша».

Повергли эти слова нас в смятение, но все-таки нашли мы ветхий, полуразрушившийся дом Варши. Жилье это со стенами в громадных щелях, испещренными мышиными норами, с трухлявой крышей, казалось, давно было покинуто, и только несчастья могли гнездиться здесь. Заглянули мы в дом и увидели Варшу, погруженного в размышления. Его жена, одетая в изодранные и грязные одежды, с иссохшим и почерневшим телом, воплощение злосчастия, предложила нам, как гостям, угощение. Прежде всего поклонились мы ей и сказали, что по всему городу идет слава о ее муже, будто он глупец. Выслушав это, обратилась она к нам со словами: «Вы оба в сыновья мне годитесь. Что же мне вас стыдиться!» — и рассказала нам вот о чем:

«Жил некогда в Паталипутре брахман Шанкарасвамин, и было у него двое сыновей. Одного из них звали Варша, другого — Упаварша. Старший, мой муж Варша, был глуп и беден, а младший и богат и хитер.

Однажды жена Упаварши приготовила из муки и сахара пирожок непристойного и безобразного вида и дарит его в насмешку глупому брахману. Не следует умному такие подарки принимать. Но Варша принял этот подарок. Когда же принес он его домой, то я его как следует отругала. Стала тогда терзать его досада на собственную глупость, и поэтому пошел он поклониться Картикее[88]. Умилостивив бога покаянием, получил он от него в награду за свою самоотверженность знание всех наук. «Только разыщи ты такого брахмана, — приказал Картикея, — который, раз услышав, все сразу запоминает!» Выслушав такой наказ, поспешил радостный Варша домой.

Вернувшись, рассказал он мне все, что с ним было. С той поры он и день и ночь размышляет и читает молитвы. Поискали бы вы такого юношу, который с одного раза все бы запоминал. От этого и ваше сердечное желание исполнится, в этом сомнения нет».

Выслушав эту историю от жены Варши, дали мы ей для устранения бедности сто золотых и в тот же час покинули город Паталипутру. Долго скитались мы по земле, разыскивая такого юношу и, утомленные поисками, пришли мы сегодня в твой дом. Здесь нашли мы юношу, способного все запоминать с одного раза, — это твой сын. Отпусти его с нами, и пойдем мы с ним за знанием и за богатством».

Все выслушала моя почтенная мать, что Вьяди ей рассказал, и так ему ответила: «Все сходится. Верю я вашим словам! И вот почему: еще до его рождения, когда я его только зачала, было мне пророчество с неба, словно бы снизошла ко мне лишенная телесной оболочки Сарасвати[89]: «Родится этот мальчик памятливым, от Варши-наставника переймет все науки и подарит людям грамматику. Имя ему будет Вараручи, и что только ему понравится, все ему будет дано». Вот какое слово услышала я с небес. Теперь, когда вырос мой сын, день и ночь меня мучает мысль, где живет наставник Варша?! Очень обрадовалась я вашему рассказу. Возьмите его с собой, как брата. Худого от этого не случится».

С великой радостью выслушали мою мать Вьяди и Индрадатта, и ночь прошла для них как одно мгновение. Утром дал Вьяди моей матери денег, чтобы случай такой отпраздновать, и совершил надо мной обряд посвящения — упанаяну[90], чтобы мог я изучать веды. Наставляла меня мать, еле сдерживая слезы, но при виде моего рвения уменьшилось ее горе. Посочувствовав матери, ибо больно ей расставаться с таким сыном,

Вьяди и Индрадатта, взяв меня с собой, покинули город. Прошло какое-то время, и добрались мы до дома мудреца Варши, и они представили меня ему, подлинному воплощению Сканды. На следующий день наставник посадил пас на чистую землю перед собой и божественным голосом произнес «Ом!»[91]. Тотчас явились пред нами веды со всеми ангами[92], и начал он нас обучать. Что говорил он один раз, то я сразу запоминал, что повторял дважды, то Вьяди схватывал, а что трижды им говорилось, то и Индрадатта усваивал. Слыша всякий раз, как при начале занятий раздавался божественный голос Варши, к его дому со всех сторон стекались толпы брахманов, воздавали ему хвалу и оказывали всяческие почести.

Все это видя, не очень-то радовался Упаварша, младший брат нашего наставника. Зато все жители Паталипутры устроили великое торжество. Царь Нанда, видя чудесное проявление мощи Сына повелителя гор[93], выразил свою радость и наполнил дом Варши одеждами, драгоценностями и всем необходимым».

Вот вторая волна книги «Вступление к рассказу» в «Океане сказаний» великого поэта Сомадевы.

Волна третья

Так рассказывал в лесу Вараручи, а Канабхути все это слушал внимательно, боясь пропустить хотя бы слово. Вараручи же продолжал свой рассказ:

«По прошествии некоторого времени, однажды, когда мы закончили свои уроки, а солнце выполнило свой, спросили мы наставника: «Расскажи нам, учитель, как случилось, что этот город[94] стал обителью двух богинь — Лакшми[95] и Сарасвати?»[96] — «Слушайте меня! — сказал он. — Сейчас я об этом поведаю.

Рассказ о городе Паталипутре