Помоги проекту - поделись книгой:
— Знатное сочинение, — одобрил Головин. — Его уж успели с латынского на иные языка перевести.
— Токмо не на российский...
— Великий наш государь Пётр Алексеевич задумал многие книги мудрецов да искусников в разных делах переложить по-российски, да на кого сие возложить? Мне предлагал вот с латинского перевесть.
— Да я возьмусь, — выпалил Пётр. — Я уж тут кое к каким сочинениям приглядывался.
— Ишь ты, какой шустрец, — хохотнул Фёдор. — Доложу его царскому величеству, что таковой сыскался. Крестник мой.
— И берусь, и переложу! — задорно выпалил Пётр.
— А можешь некий образец представить? — засомневался Головин.
— Как не мочь — могу, есть таковой. Правда, начальные страницы.
— С какого же языка?
— С голландского. О мореплавании.
— Это в самый раз, — обрадовался Фёдор. — Государь наш теснейше к морскому делу прилепился. Я ему беспременно доложу и тебя с переводом ему представлю. Ты ведь у нас приказный, стало быть, на государевой службе.
Вышел довольный. Конь хрупал овёс из хрептуга. Конюший держал его вожжи, а свою лошадь привязал к коновязи. Всё помаленьку улаживалось. В Тобольск он не поедет — хватит с него сибирских хождений. Верил, что и государь с ним согласится. Да и он ему нужен, государю. Всё чаще и чаще требовал он Фёдора к себе, не чурался просить совета и советы его принимал. Он, Фёдор, стал ближним боярином, а старое боярство всё более и более отходило в тень. Боярская дума мало-помалу теряла своё значение. У царя Петра был свой совет, свои советники из людей мозговитых, а не родовитых. Родовитость молодой царь ценил мало.
— Я почитаю заслугами своими отечеству, — говорил он, — доставивших себе знатность и уважаю их потомков, таковы, например, Репнины и им подобные. Но тот, однако же, из потомков знатных родов заслуживает презрение моё, которого поведение не соответствует предкам их: и дураки сноснее в моих глазах из низкого роду, нежели из знатного.
А сколь много таких дураков у власти, размышлял Фёдор, и непонятно как восходят: вроде бы видать, что дурак, да он и скрыть сего не может, как ни тщится. Сколь многих встречал он дураков на своём пути. А в Сибири! Там все неустройства от них. Москва дураков туда поставляет, иной раз хочет их сбыть, а иной — от недостачи умных людей.
Бог един и сделал всех людей равными — дураков и умных. Бог един, и все его дети. Фёдора поразила эта мысль, высказанная Павлом Шафировым. И он стал развивать её дальше. Стало быть, нет ни эллина, ни иудея, как о том проповедовал апостол Павел. Стало быть, каждый народ по-своему окрестил единого Бога: Саваоф, Яхве, Аллах, Будда, ещё как-нибудь. Вот у тунгусов простой идол, по-разному называется, а у остяков тож идол и тож по-своему называется. Что ж они без Бога живут?
Непросто всё это. Надобно высказать государю Петру Алексеевичу. Чем далее размышлял он над Божьим промыслом и над своим новым поприщем, тем более брали его сомнения. Надо ли переменять воевод? Старый-то оброс и поумерился, а новый начнёт хапать да мести. Только к себе, под себя. Статочное ли то дело?
Государь Пётр Алексеевич одобрил:
— Я и не мыслил посылать тебя в Тобольск. Всё едино, что из Тобольска, что из Москвы — Сибирью не управишь, ты то сам ведаешь.
— Да, государь, необъятна та земля. Вестимо как царство-государство. И народов разных тамо обретается несметное количество. Идолопоклонники, бог у них деревянный либо каменный, оружие — лук и стрелы, грамоты они не знают, истина у них своя. Иные кочуют с места на место, жилища у них постоянного нету.
— Ведомо мне это. От бывалых людей слыхал, в книгах читал, — обронил Пётр. — Спафария знаешь небось. Он мне много чего рассказывал. О богдойских людях — о китайцах. Эти, как знаешь, великие города поставили, каменной стеной себя от набегов отгородили. Сказывал он, что стена та тянется на тыщи вёрст. Уму непостижимо! И огненный бог у них есть; сказывал Спафарий, что-де порох от китайцев пошёл. Богдыхан ихний, царь китайский, сын Неба именуется.
— Верят они, государь, будто все народы, кои их окружают, ихние данники, — сказал Фёдор. — Я с чиновниками их, с мандаринами этими, спорил: мой-де государь могущественней вашего, царство его — от моря и до моря, войско у него несметное. А ещё говорил я им, есть и другие государи, весьма сильные, как, например, Карл шведский.
— Ну, придёт время, и Карлу со шведами мы укорот учиним, — уверенно произнёс Пётр. — Недалече ждать. — И, помолчав, добавил:
— А ты, Фёдор, слуга мой верный, ступай без робости. Управишь приказом — управишь и царством Сибирским.
Сибирь была велика и необъятна, а сам приказ невелик и объятен даже очень. Приказная изба о шести окошках, притом волоковых, дававших очень мало света, делилась на три помещения. В двух из них сидели два дьяка да четыре подьячих, а третье, поменьше, предназначалось для начальствующего — для него, Фёдора.
Середину занимал большой стол с лавками обочь него, а в возглавии — кресло, обитое кожею. В углу поставец[19] со свечьми да медною чернильницей. Ещё шандал[20] тож медный.
Старший дьяк Василий Ерофеев принёс ему на обозрение писцовую книгу, куда заносились рапорты воевод, доношения других служилых людей, приходы-расходы товара, мягкой рухляди. Записи были неряшливые, велись кое-как, досмотру над ними, видимо, не было. И вообще некое запустение чувствовалось во всём: и в делах, и в делопроизводстве.
Вскоре, как было уговорено, Фёдор получил царский указ. В нём было писано: «Ведомо стало нам, великим государям, что от частой перемены воевод в царстве Сибирском чинятся всякие неустройства. А посему от таковых частых перемен казне начали быть великие недоборы и всяким доходам оскудение, потому что воеводы, забыв крестное целование и презря жестокие указы, вино и всякие товары в Сибирь привозят и сверх того в Сибири вино курят и там вином многую корысть себе чинят; а на кружечных дворах государева вина записывают малое число, в год инде по 20 и по 10, а инде написано в продаже всего одно ведро, а в иной год ни одного ведра продать не дали».
Указ был писан со слов Фёдора, как он, будучи в тех краях и уведовав истинное положение дел, докладывал по возвращении в том великим государям. Ещё докладывал он тогда, что близ Нерчинска найдены руды серебряные и что велел он тогда воеводе безотлагательно ставить завод и серебро выплавлять.
Но в приказных писцовых книгах о приходе нерчинского серебра не упоминалось. Также и о заводах железных, кои он велел ставить в Верхотурье.
Услыхав о том, Пётр разгневался:
— Жечь того воеводу надобно без всякой пощады! Потому как в серебре и в железе казна великую нужду испытывает. А у сих негодяев брюхо от избытку всего лопается. Вели воеводам всякие руды сыскивать и немедля ставить заводы для выплавки — железа ли, меди ль, а тем паче серебра. То все деньги, кои суть артерия войны, о чём я не раз говаривал. Чаю, в недальнее время соткнёмся мы с турком, с поляком, со шведом. Одне нам на ноги наступают, другие великие помехи чинят, третьи ухватили толикую часть земли российской. Нам на простор выходить надобно, а не на запечке сидеть да лапти плести. Ты ужо последи, чтобы всё чинилось в прибыток казне. И мне докладывай почасту, входи ко мне запросто.
Разослал Фёдор своих людей доглядывать да понукать в сибирских городах. Но всё оказалось не так просто. Тамошние народцы, кои именовались на один манер иноземцами либо инородцами, не хотели быть данниками какого-то там белого царя, не хотели платить ясак мягкой рухлядью. Из острогов и острожков посылались казачьи отряды для учинения покорства и взятия аманатов — заложников. Но отряды те были малочисленны, во всём испытывали нужду. Правда, пищали и пушки делали своё дело — наводили страх на туземцев, вооружённых луками и стрелами. Но казакам приходилось сталкиваться с вооружённой силой богдойцев-китайцев, желавших того же, то бишь подчинения племён богдыхану и получения ясака.
Сила противостояла силе. Малая — большей. Границы презирались и пресекались с великою лёгкостью. Никто не хотел отступать, никто не хотел уступать. Все наступали.
Ещё когда был он в Нерчинске, явился в острог князёк тунгусский с полусотней своих людей именем Кантемир, что означало «кровь — железо». Имя то было тюркское, и Фёдор поинтересовался, не из тех ли он краёв, Кантемир отвечал, что предок его из-за Великого камня, что могло означать и Гималайские горы, и сам он был велик и предводительствовал несметным войском. А ныне утёк он от богдойских людей, от китайцев, кои приневолили его и брали несоразмерный ясак. Он надеялся, что слуги белого царя будут милостивей. Он готов от каждого из своих людей платить ясаку по три соболя. Кочевали они по Аргуну, по Шилке, а теперь вот стали на Нерче, чумы свои поставили. Просили покровительства да немного ножей железных и железных же острог для промысла большой рыбы.
Фёдор наказал воеводе поступать милостиво с туземцами, дать им вещей железных и топоров сверх просимого. Насельники нерчинские, из казаков да беглых, прощёных туземцев и за людей не считали, называли их дикарями, равняли их со скотом и при случае грабили, отнимали жёнок, ибо своих православных взять было негде.
А Кантемир, как стал на Нерче, так и пас там табуны своих полудиких низкорослых лошадок, обросших шерстью, что твои медведи.
Такою была вся сибирская сторона. И отовсюду притекали вести о непокорстве туземных племён, с севера и с юга, с востока и запада. Расправа следовала жестокая, разоряли и сжигали стойбища, убивали и топили людей. Но казна от всего этого драконства не получала никакой прибыли, а напротив, тощала. Грозные грамоты не достигали цели: бесчинства творились по-прежнему.
Фёдор жаловался государю:
— Нет моей мочи, господин мой. Сколь много грозных цидул[21] от твоего имени рассылал я воеводам, они же по-старому бесчинствуют и мягкой рухляди доставляют нам всё менее.
Пётр отвечал, как всегда, решительно. Он мужал и мудрел на глазах у Фёдора, бывшего старее его на двадцать два года. Разошлём с гонцами указ. Ослушникам погрозим смертию, дабы устрашились. Да и казним двух-трёх уличённых.
Указ был в самом деле грозен:
«Прежние воеводы воровали, многих людей пытали и смертию казнили и ясачные сборщики у ясачных людей и у иноземцев жён и детей их отнимали силою, и по их иноземному челобитью суда и управы у воевод не было; так впредь воеводам, кроме дел, подлежащих по уложению пытке, никаких русских людей и ясачных иноземцев ни в каких делах, не списавшись с великим государем, не пытать и не казнить; для ясачного сбора посылать людей добрых за выбором гражданских людей. Ежели же воеводы станут красть или умалять государеву казну или станут кого казнить смертию, то будут сами казнены смертию, и вотчины их все, и дворы, и поместья, и имение будут взяты на великого государя бесповоротно».
— Как думаешь, Фёдор Алексеич, сдействует?
— Погодим, государь, авось окажет, — уклончиво отвечал Фёдор. — Должно оказать.
И в самом деле оказало. Стала казна помаленьку полниться. Мягкая рухлядь всюду в Европе ценилась высоко и была разменною монетою, заменяя золото, которое в Московском государстве не добывалось, а было привозным. Как молодой царь ни старался поощрить золотоискателей, куда только ни направлял он их: и на юг, к персиянам и хивинцам, и на север к городам Уральского камня, ни песку золотого, ни руд нигде не находилось.
С докладами по сибирским делам Фёдор являлся к царю дважды в неделю. Просил казать не только кнут, но и пряник. Пётр ему внимал. По просьбе Фёдора отправил грамоту воеводе Иркутска Ивану Николаеву, весьма милостивое:
«По Нашему указу отпущен в Сибирь в Нерчинск стольник Наш воеводою, а брат твой Самойла Николаев и будучи в Нерчиниску нам служил со всякою верностию и радетельной своею правою службою перед нижними нерчинскими воеводами собрал в нашу казну многую прибыль, и тамошних жителей русских и сибирских городов различных торговых людей свидетелями своего христианского благочестия учинил и никакой жалобы ни от кого на себя не оставил, и тамошней нашей дальней стране для таких своих добрых плодов нам, великому государю, зело был надобен и прибыточен. И в нынешнем годе явился в Сибирском приказе брата твоего Самойлы человек и сказал: в прошлом годе брат твой Самойла Николаев в Нерчинске помер, а после него остались дети стольники Иван да Михайла. И мы, великий государь, пожаловали племянника твоего Ивана Самойлова сына Николаева за службы отца его, невзирая на его несовершенные лета, велели ему быть на месте отца своего в Нерчинском воеводою; а для его молодых лет с ним быть с приписью подьячим нерчинскому сыну боярскому Луке Корчмареву, для того что брат твой об нём, Луке, что он человек доброй и радетельной, свидетельствовал.
Пётр».
— Ну, ублажил я тебя, Фёдор, грамотою сей?
— Премного благодарен, государь милостивый, — отвечал с поклоном Головин. — А теперь ослобони меня от сего приказу, как было говорено. Повороту добился с твоею помощию. А долее мне быть приказным головою невмочь. Я за тобой пойду, куда прикажешь.
— Корабельному строению быть в Воронеже. Туда и отправляюсь со своими верными. И тебя прихвачу, коли желаешь.
— Как не желать, государь. Я слуга твой верный. С тобою куда повелишь.
— На твоё место полагаю думного дьяка Андрея сына Андреева Виниуса.
Фёдор знавал Виниуса. Его батюшка был голландец в русской службе ещё при первом Романове царе Михаиле и в 1632 году близ Тулы устроил первый на Руси чугунолитейный и железоделательный завод. А сын со знанием языков и просвещённостью успешно управлял Аптекарским приказом и Почтовым ведомством. Царь Пётр его ценил.
— Достойный муж, — отозвался Головин.
Глава четвёртая
С АЗОВА НА АЗОВ
Всякой потентат, которой едино войско
сухопутное имеет, одну руку имеет,
в которой и флот имеет, обе руки имеет.
Все наши дела ниспровергнутся,
ежели флот истратится.
Пойди к муравью, ленивец, посмотри на
действия его и будь мудрым. Нет у него ни начальника,
ни приставника, ни повелителя, но он заготовляет
летом хлеб свой, собирает во время жатвы пищу свою.
Или пойди к пчеле и познай, как она трудолюбива,
какую почтенную работу она производит:
её труды употребляют во здравие и цари, и простолюдины,
любима же она всеми и славна, хотя силою она слаба,
но мудростию почтена.
— Во-ро-неж! Ведомый вор Стенька Разин подступал к нему со своей шайкой. Так его посадские предались вору: вор вора узрил со двора, — и Пётр заливисто рассмеялся. — Насилу батюшка мой — да святится имя его в веках — унял их: сколь пороху да свинцу из казны продали Стеньке за награбленное рухлядишко. Худой городишко, вор у него в корне. Но отсель сподручней на Азов идтить. Кабы только турок не заподозрил.
— Изобразим марш на Крым, — предложил Лефорт. — Князь Василий на Орду ходил...
— Ходил, да не дошёл, — пробурчал Пётр. — Только казну извёл да народу множество погубил занапрасно. Коли мы состроим стругов с полтыщи да ходки они будут, сплаваем под самого турка тишком.
— И быть ему биту, — вставил Фёдор. — Однако же лес ладом не просушен; я штабеля те прошёл да прощупал. Малый срок даден.
— Э, да когда начнём сколачивать суда, ветром их обвеет. Ништо! — тряхнул головой Пётр. — Плотники правду говорят: дерево водою кормится.
— То живое дерево, государь, — заметил Фёдор, — Живое без воды помрёт. Как человек.
— Сам знаю, — оборвал его Пётр. — Плотники ли все прибыли?
— С Великого Устюга да с Пскова ждём. Сказывают, в дороге они.
— Добрей было бы не лес сюда сплавлять, а струги. Не столь было бы мороки, — обронил Пётр. — В летописях писано, как царь Иван Васильевич Грозный приуготовлялся ко взятию Казани. Близ неё на острове малый град Свияжск ставлен. Тем Свияжском он завладел да оттоль замыслил Казань брать. И приказал царь по рекам Оке да Волге сплавлять лес да готовые суда и копить их на том острове. Татары про то не проведали, всё творилось в тайности. А когда суда да войско скопились, прянули они нежданно на Казань, и она пала. Нам бы так!
— Сколь ни скрытно двигаться войску, оно всё едино будет опознано, — вставил Лефорт.
— Авось подберёмся без шуму. Потехи наши минули, да и сами потешные усами обзавелись. Ныне начнём с азов — отымем Азов. А буде у нас ключ к морю Азовскому окажется, подберём и к морю Чёрному. — Пётр был воодушевлён.
— Так, государь, так! — воскликнул Фёдор.
Первый воевода Борис Петрович Шереметев получил повеление двинуть дворянское конное ополчение к низовьям Дона и поднять тамошних казаков. Донцы были известны своей удалью и издавна выучились бить крымских татар. Царёвы люди, московские стрельцы и городовые солдаты, равно и крепко сколоченные полки Преображенский, Семёновский, Лефортов и Бутырский отплыли с Москвы — Москвой-рекою в Оку, из Оки в Волгу. Близ Царицына Волга и Дон сближались. Молодой царь мечтал прорыть там канал, устроить шлюзное соединение, дабы расширить речные пути, самые дешёвые и доступные.
Пётр был полон планов — самых разных, его просто распирало от них, от затей. Он приникал к картам, советовался с опытными дельными людьми, был весь в кипении постоянном. Были у него в советчиках Яков Филимович Брюс, муж учёный, во многих науках и искусствах сведущий, был Николай Спафарий из греков, книжник и писатель, был тот же Андрей Виниус в иноземных делах знаток, был Билим Геннин из голландцев, известный рудознатец... Все люди почтенного возраста, кладези знаний. А царь Пётр был великий охотник до знаний всякого рода, любознательность его простиралась во все стороны света.
На Воронеж был набег для понукания и осведомления. А плыли торопко, гребцов сменяли почасту, чтобы свежие налегали на вёсла. Ловили и ветер — ставили парус. Царь изволил быть бомбардиром и начальником бомбардирской роты. С Фёдором беседовал запросто.
Однажды Головин высказал ему свою заветную мысль, смущавшую его: о едином Боге.
— Бог должен быть един, государь. Для всех народов и языков.
Пётр усмехнулся.
— Греховны суждения твои, хоша ты и генерал. — И неожиданно признался: — Да и я к тому склонен. Нетто артель богов наш мир создавала. Нешто разделение у них было, как у греков в древности. Гефест кузнечным делом ведал, Афродита любовным, Арес военным... Нет, такого быть не могло.
— Но ведь Бог сотворил людей равными, мы все его дети: и тунгус, скажем, и француз, и мы, россияне, и иудей, и тот же грек.
— Ия так мыслю, Фёдор, — признался Пётр. — Только в тайности. И никому сих мыслей не являю, потому как они греховны, против православной веры. Вера же народу нужна, потому как на ней держится устройство государственное. Всё едино — какая — магометанская ли, лютерская, православная. Я так понимаю: церковь и власть в единой связке соединены, друг друга поддерживают. Много я думал об этом, над таковым разделением власти на духовную и светскую, и понял: тому быть долгие века.
— Но от сего происходит рознь меж людьми, — пытался защититься Фёдор, — и кровь занапрасно льётся.
— Так оно, так. Глубоко въязвилась таковая рознь в человеках. Но ежели Бог не в силах сего переменить, то в силах ли это человеческих? Извечно это, Фёдор.
— Понимаю, государь. Но всё ж покоя нету.
— И не будет. Мысль должна быть беспокойна. По мне, так и я вот с малых лет покоя не ведаю. И в книгах, кои умными людьми писаны, тож разлито беспокойство о несовершенном устроении мира.
Фёдор подивился: молодой государь рассуждает как зрелый муж. Откуда это в нём — от природного ума иль от многих книг и бесед со старцами, кои напитывают человека. Так и не решив, он замолк, глядя на проплывающие берега.
Они все были в мягком светло-зелёном пуху. И казались только что умытыми. Лес спускался к воде, то вновь отступал, уходя к горизонту. Места были безлюдные, нетронутые. Редко-редко вдруг показывалась деревнишка с вереницей коричневых изб, карабкавшихся по косогору. Река несла стволы дерев, вырванных бурей, островки дернины. С одного из них лениво взлетела цапля и низко подалась к береговым кустам. Лось, бережно переступая копытами, спускался на водопой.
Фёдор глядел как зачарованный и, обернувшись, заметил, что и царь Пётр не отрывает глаз от дивной картины вешней природы. «Боже мой, как он молод! — вдруг подумалось ему. — Таким мог быть мой старший сын. Двадцать два года...» Щёточка топорщившихся жёстких, тщательно подстриженных усов вовсе не старила круглого, почти детского лица Петра и не придавала ему солидности, как, быть может, мнилось его хозяину. И во всей долговязой нескладной фигуре Петра было что-то детское, кафтан свободно болтался на нём. Он был странно узкоплеч и, со стороны казалось, слабосилен. Но это только казалось: несмотря на молодость, он был вынослив и крепок. Похоже, тесная дружба с Ивашкою Хмельницким, внуком Бахуса, никак на нём не сказывалась.
— Экая благость, — наконец молвил Пётр как-то в сторону, всё ещё не отводя глаз от берега. — И как подумаешь, что плывём воевать и на то взирает Господь с небес, взирает равнодушно, безгневно, так и не по себе становится.
— Он на нашей стороне должен быть, — сказал Фёдор.
— Да ничего и никому он не должен. Это мы хотим, чтобы он был на нашей стороне, а ему до нас небось и дела-то нет.
— Не должен он допущать пролития крови христианской, — предположил Фёдор.
— А ему что христианская, что магометанская кровь — всё едино. Ежели бы он был справедлив, то очистил бы нам берега на том же Азовском да и Черном море да и на море Балтийском, — сколь ни велика держава наша, сколь ни тесновато ей в сих пределах, а всё же жаждет выхода к сим морям. Ради промысла торгового и иного. А нам всюду преграды чинят. — И Пётр вздохнул. — Разве ж я склонен к войне? Были потехи — верно, но то потехи Марсовы ради укрепления духа, мужественности, отпора противостоящим.
— Много их, противостоящих, государь, — заметил Фёдор. — Вот и турок нам противостоять станет.
— То-то и оно, — отозвался Пётр. — А Господь тут хладен. Он ни при чём.
Подошёл родич Антоном Головин — командир Преображенского полка, тоже бывший в чести у молодого царя.
— Я к тебе, государь, с докукою. Объелись мои люди солониною, просят свежатинки.
— Где я им возьму? — развёл руками Пётр. — Вот причалим, даст Бог, и скотинки добудем.
— А я лося непуганого зрил, вот бы добыть, — вставил Фёдор.
Поделиться книгой: