Помоги проекту - поделись книгой:
По сторонам на лавках сидели бояре в горлатных шапках[12]. А в глубине на сдвоенном троне восседали великие государи. Подивился. За годы его отсутствия мальчик Пётр стал мужем.
«Эк вымахал, — подумал он, глядя на то, как молодой царь выпирал из своего трона. — Обновить бы седалище надо...»
Иван по-прежнему дремал, никак не откликаясь на происходящее. Пётр время от времени косился на соцарственника, но потом вновь обращал взгляд на выступившего вперёд думного дьяка. Тот, прокашлявшись, развернул перед собою свиток пергамента и провозгласил согнувшимся в низком поклоне Фёдору и Ивану:
«Окольничий Фёдор Головин! Великие государи и прочее велели тебе говорить: будучи ты на службе в Даурской земле под Селенгинским, с китайскими послами чинил съезды, и за помощью Божией, а их, великих государей счастием, по многим разговорам с теми китайскими послами, учинил мир и границу постановил, и договорными письмами с ними разменялся.
Да ты ж, окольничий и воевода мунгалов, которые приходили для взятия их, великих государей, ясачных братских людей, не пропустил, и были с ними бои, и многих мунгал на тех боях побил, и в Селенгинске от тех мунгал сидел в осаде тринадцать недель, и многие бои с ними имел же, и в Нерчинске за великими запросами от китайских послов сидел в осаде четыре недели.
Да ты ж с полком ходил на Табунуцких иноземцев, и многих побил, и в полон поймал, и под их, великих государей, самодержавную руку высокую в подданство и в ясачный платёж привёл восемь мунгальских тайшей[13] со всеми их улусными людьми да Онкоцких и Братских иноземцев 2060 человек; и те иноземцы ясак и ныне им, великим государям, платят...
Да ты ж после отходу от Нерчинска китайских послов посылал на изменников ясачных Онкоцких ратных людей дважды и многих их побил, а иных по-прежнему в ясачный платёж привёл. Да ясачных же тунгусов-изменников двух острогов по-прежнему призвал в ясачный платёж и аманатов[14] с них взял, и построил два города новых...
Да в Нерчинске, в Удинске и в Селенгинске собрано при тебе в их, великих государей, казну с торговых людей десятой пошлины камками[15] и атласами в дву годах по тамошней цене на 2509 рублёв. Да ты ж, будучи в Даурских острогах, в покупке и в подряде хлебных запасов служилым людям на жалованье перед тамошнею даурскою покупной ценою чинил им, великим государям, многую прибыль.
Да при тебе ж в Иркутском и в Байкальских и в иных острожках, которые ты ведал, ясачных и поминочных и десятинных соболей собрано в трёх городах и... в Сибирской приказ прислано 193 сорока да 194 сорока пупков собольих, 1239 лисиц по сибирской цене, и с иною мягкою рухлядью[16] на 21 568 рублёв. И великие государи жалуют службу и радение твоё милостиво похваляют».
Жаловано было ему по две тысячи рублей годовых, накопилось четыре тысячи с гаком — деньги агромаднейшие! Почёта и знатности ему прибавилось: пожалован он был боярином, а некоторое время спустя генерал-кригскомиссаром.
Вступил он на государственное поприще твёрдою стезёю, и молодой царь Пётр Алексеевич глаз с него не отводил. А что до боев и до всего прочего, что ж... Картинку должно раскрашивать, дабы она гляделась живей да веселей.
Глава третья
С ВОЛКАМИ ЖИТЬ...
Переселись туда, где процветает наука.
Не думай, что она тебя искать будет или что
товарищи твои упрочат её за тобою;
на собственный ум не полагайся.
Не нам искать объяснения благоденствию
нечестивых и страданиям праведных.
Когда мудрость войдёт в сердце
твоё и знание будет приятно душе твоей,
тогда рассудительность будет оберегать
тебя, разум будет охранять тебя,
дабы спасти тебя от пути злого,
от человека, говорящего ложь.
Наука светила ему не в Смоленске. Она стала светить ему в Москве, куда он переселился со всем своим семейством, которое мало-помалу прирастало.
Здесь Павел Шафиров почувствовал себя как рыба в воде. Покровитель и благодетель определил его толмачом в Посольский приказ. Позади осталось захолустье с ешивой и синагогой, с их заскорузлыми премудростями, самодовольные ксёндзы и ещё более самодовольные паны, мнившие себя хозяевами жизни.
Москва шумела. Первое время его не очень-то обременяли на новой службе. Глава приказа князь Василий Васильевич Голицын подолгу отсутствовал, когда наконец являлся, был чем-то озабочен и рассеян, слушал донесения вполуха, почти никого не принимал, и лицо его хранило угрюмое выражение. Прежде приветливый, разговорчивый и любознательный, охотник пошутить, подолгу беседовавший с иноземцами, кои ценили его ум и просвещённость, он сильно переменился. И немудрено: грозные тучи сгустились над ним, а ведь власть его была едва ли не царской, то бишь он был почитай семь лет правителем государства, пока правительницей была его любовница царевна Софья. Он был не только Большой государевой печати сберегатель, но и глава многих приказов, важнейшим из которых был Посольский, ведавший сношениями с иноземными государствами.
Власть царевны Софьи в одночасье рухнула, а с нею и власть и значение князя. Было это в 1689 году, когда Фёдор Головин, ничего о сих переворотах не ведая, сражался с китайцами и мунгалами. Ведал бы — посожалел о князе. Были они в дружбе, князь Василий весьма много наставлял Фёдора в дипломатической службе, и мыслили они совершенно сходно.
Когда же Фёдор возвратился, князя Василия на Москве уж не было: лишённый всех чинов и боярства, он скитался с семейством своим во хладных северных краях.
Павел тоже сожалел о князе, ибо тот оценил и его ум, и его способности, и знание языков. Опала его случилась на глазах к немалому прискорбию всех служилых в Посольском приказе. Его место занял Лев Нарышкин, дядька молодого царя Петра, особыми достоинствами не блиставший.
А тогда, во дни княжьей опалы, Павел Шафиров часами бродил по Москве. Часто пропадал он в лавках земляков на главном московском торжище у храма Василия Блаженного, что на рву. Здесь обосновались крещёные смоленские жиды — Евреиновы, Копьевы, Веселовские и другие, предпочевшие изгнанию и гибели перемену веры. Они тоже утверждали, что Бог един и что христианство есть всего лишь ветвь иудаизма, а все христианские столпы начиная с Иисуса Христа — евреи. Да и Пятикнижие-Тора вошло составной частью в общую священную книгу иудеев и христиан Ветхий Завет, Книгу Книг — Библию.
Павел отстаивал службу в храме Покрова на рву и в великолепных кремлёвских соборах. Он шёл туда со стеснённым сердцем, но мало-помалу благолепие службы действовало на него умягчающе, и случалось, в каком-то неосознанном порыве он осенял себя крестным знамением и клал поклоны перед чтимыми иконами. И никто не косился на него, когда он поворачивался и уходил.
Вера отцов не угасала в нём. Он сохранил в душе всё лучшее, что она несла. Что-то в нём застряло и от римско-католиков. Словом, он чувствовал некую раздвоенность, но с нею было не тяжко. Он охотно бы послушал молитву заливистого кантора в синагоге, но синагоги не было, а был сокровенный молельный дом всё в той же Немецкой слободе, где он обитал и где нашли прибежище многие его земляки.
Молельный дом этот был как бы частным домом. И хаживало в него едва ли два десятка человек. Ровно в гости. Среди них был и раввин-растрига, который твердил: вера отцов должна жить в нас не прерываясь. Глубоко внутри. Ведь мы возросли в ней.
Эта вера — внутренняя. А новая — православие — наружная.
Был семисвечник, был свиток Торы, были талесы[17] с филактериями[18]. Всё это хранилось в доме и надевалось во время службы.
Но вот беда — кантора не было. Раввин, чьё имя было Пинхас, а в нынешнем миру он звался Пётр, жиденьким своим тенорком выводил молитвы. Но это было совсем не то. Все вспоминали смоленского кантора реб Шмэля. Где-то он теперь?
С волками жить — по-волчьи выть! — насмехался сын Павла Пётр, его первенец. Он вошёл в возраст и в Службу: в год падения царевны Софьи и её таланта князя Василия Голицына ему исполнилось двадцать. Он был насмешник и позволял себе больше, чем его одногодки. А всё потому, что боярин Фёдор Головин, снисходя к его выдающимся способностям к иноземным языкам, взял его в службу. И поименовал его тайным секретарём, не в пример прочим. Завистники злословили: тайным, потому что из крещёных жидов, сию тайну следовало хранить. А ещё потому, что боярин приходился Петру крестным отцом.
Так вот, когда Пётр слышал ворчание отцовых друзей на неполноту благолепия в молельном доме, он насмешничал: с волками жить — по волчьи выть. Войте-де по-волчьи, это-де всё внешнее, а в душе, внутри оставайтесь теми, кем были по рождению.
Сам-то он получил вполне светское воспитание в доме своего вольнодумного отца, и Пётр вырос в православном законе. Да и рядом с ним в службе были всё больше русские либо вообще иноземцы. К Богу они относились с должным почитанием, в котором было, впрочем, немало сомнения. А божьих служителей, как правило, считали самозванцами, тем более что они мало чем отличались от простых мирян: в большей своей части грамоте не обучены, грешили изрядно и винопитию были привержены.
Павел, естественно, души не чаял в сыне, видя его преуспеяние. Да и боярин к нему привязался, и в Посольском приказе числился не в последних.
Уже всем стало ведомо, кто на Руси истинный царь и самодержец. То был Пётр Алексеевич. Ему в годе 1692 исполнилось двадцать лет — Пётр Шафиров был всего на три года его старше. Соцарственник его Иван был при нём как бы куклою, истуканом. Он рта почти не размыкал, порою бурчал невнятно, а согласие своё выражал наклонением головы. Видно было, что жизнь его на исходе. Так оно и вышло: через четыре года он помер.
Молодой царь Пётр израстался, и уж трон его стал ему тесен, да и жизнь в кремлёвских палатах стала тесна. В плечах он был узок, а ростом добрая сажень да и силою в рост пошёл. Головин царю приглянулся, и стал он при нём ближним боярином, советам его внимал, находил их разумными.
Царь Пётр бредил морем после того, как моревал в Архангельске. Море на него однажды покусилось: близ Соловецких островов захватила царя с присными буря великая. Кабы не лоцман, пошла бы шхуна ко дну, к царю Нептуну на потеху. А тот лоцман искусным манёвром вывел судёнышко в пролив меж скал, и то морское крещение словно бы закалило царя.
— На все моря глаз свой положил, — говорил Пётр Головину с Апраксиным и Лефортом. — Более всего на Балтийское, кое к Европе ближе, торг вести сподручней. Но там швед его ухватил, а с ним до времени тягаться нам негоже.
— На юг, государь, надо бы покамест оборотиться — у турка кусок отхватить близ моря Азовского, — вмешался Головин.
— Я и сам о том мыслю, — вздохнул Пётр, — да казна тоща. А ведь деньги суть артерия войны, я на том стою.
— Тряхнуть надобно заевшихся, вот хоть бы монастырских, — легкомысленно предложил Лефорт.
— А что! — хохотнул Пётр. — В самом деле, куды им столь, тугая мошна, вот-вот лопнет.
— Монахи брюхо растят, — поддакнул Апраксин.
— Флот противу турка надобен, немалый флот, а где корабельщиков сыщем?
— Займём, государь, сколь можно у голландцев, а то и у аглицких людей, — бодро подхватил Головин, — а потом и своих выучим.
— Стало быть, так, — согласился царь. — Стало быть, станем приуготовляться.
Стали глядеть на чертёж — карту, благо Пётр был большой любитель карт. Они ещё были несовершенны в мелочах, но общая картина вырисовывалась с несомненностью. Вот они, турецкие области, турецкие да ордынские. Головы склонились над листом.
— Гляди-ко, вот река Дон, течёт она аккурат в Азовское море, — Пётр водил пальцем по карте. Потом ткнул в малый кружок, — а вот крепость турецкая. Азов прозывается. Сия крепость есть ключ к морю. Коли повернём сей ключ, море и откроется.
— А близко к Дону российский Воронеж-град, — подхватил Головин. — Должно нам избрать его начальным, отколе сплавимся с войском к Азову.
— Тамо и флот надлежит ладить, — согласился Пётр. — Собрать плотников отколь можно, тыщи две-три. Сведущие люди и у нас завелись, на Переслав-озере с ними суда строили да в Архангельском. Они и срубят образцы.
Лефорт засомневался.
— Мало, мало их, Питер, учителей этих. Надо бы из Амстердама, Роттердама, Утрехта корабельных мастеров скликать.
— Э-э-э-э! — отмахнулся Пётр. — Когда ещё они к нам поспеют! Скликать-то, верно, надо, а приступать должно без них.
На том и порешили и стали готовиться, всяк по-своему. Пётр ухватил Головина за пуговицу камзола, велел погодить.
Когда Лефорт с Апраксиным вышли, Пётр промолвил:
— Вот что, Фёдор Алексеич. На Азов пойдём, когда флот сладим, то дело долгое, сам понимаешь. Оно основательности требует. Ты ж всю Сибирь прошёл, видел небось тамошние неустройства.
— Верно, государь. Велико царство Сибирское, а доход мал. Воеводы тучнеют, сами себе господа...
— Вот-вот, — подхватил Пётр, — нам для Азовского походу деньги надобны. Не токмо монастырские — сибирские большие деньги. Тамо и золото, небось, отыщется, однако в цене золота мягкая рухлядь. Сбирают её с ясачных мало, надо бы вдвое более.
— Втрое, государь, а то и вчетверо...
— Вот я и мыслю поставить тебя ведать Сибирским приказом, — прервал его Пётр. — Будешь ты наместником сего обширного царства. Дам тебе полную мочь, дабы ты надёжных людей воеводами ставил, кои интерес государственный блюли б. Не под себя гребли, как нынешние.
Фёдор вздохнул.
— Чего молчишь? Ну? Верю в тебя, справно ты с китайцами сладил да и всё царство не токмо обозрел, но, можно сказать, своими боками ощупал, всё ведаешь.
— Велика тягость, государь, — наконец вымолвил Фёдор, — да коли велишь, взвалю на себя да снесу.
— Вот и ладно, вот и путём, — обрадовался Пётр. — Завтрева и указ велю учинить. А ты людишек, кои тебе ближе, собери. Которые с пользою тебе послужат.
— Для сего время надобно. Людей дельных на примете мало.
— Я тебе верю, — повторил Пётр, — ты сладишь.
На том и расстались. Фёдор пошёл к себе, размышляя. Не робость его взяла, а сомнение: где сыскать годных людей, на кого можно было бы понадеяться? Он мысленно объял и своё новое поприще, и ближних человеков и поёжился. Да, тягость громадная, под силу ли она? Легко взялся, а тяжело везти. По нему ли воз?
День шёл к вечеру, на солнце, торжественно и как-то неохотно клонившееся к закату, наползли лёгкие облака, и края их мгновенно зажглись, запылали, розовый отблеск лёг на церковные купола и позолотил их. Фёдор поглядел и благоговейно перекрестился. Вереница галок и грачей потянулись на ночлег куда-то к Коломенскому. Речка Яуза, которую он переезжал, уже как бы потяжелела, потемнела, одинокий чёлн рыбаря прибивался к берегу.
Фёдор держал путь в Немецкую слободу, хотел объявить свою новую ношу Лефорту, с которым тесно сошёлся. Ему нравились его беззаботная лёгкость, умение тотчас решить самое запутанное дело, весёлый нрав и здравый ум.
«Без иноземцев мне не обойтись, — думал Фёдор, — совет Лефорта необходим. Недаром государь так привязан к нему, всюду тащит его с собой, наградил высоким чином генерал-адмирала. Не грех посоветоваться и с Шафировыми. У них немало знакомцев среди своих. Ну и что, что выкресты? Государь не раз говаривал: по мне хоть крещён, хоть обрезан, был бы добрый человек и знал дело. Верно, очень верно! Все мы люди, а коли кто поспособней и поделовитей, тому честь и место».
Головин мыслил ровно со своим государем. Видел: здравого быстрого ума его повелитель, ничего чванного, церемонного в нём нет. Он прост со всеми и доступен всем. И Фёдор всё больше привязывался к нему, нисколько не поддакивая и не льстя, когда высказывал собственное мнение, расходившееся с мнением государя.
«Все ли владыки таковы? — порой думал он. — Наверное, нет». Он судил о боярах, с которыми приходилось заседать в Думе. Родовитые напускали на себя важность, бороду вздёргивали, отвечая, пешего ходу не признавали — только ездили либо в каретах, а на худой конец в возках. Кафтаны на них были шитого золота, пуговицы тож золотые, и все как один брюхаты от сытого ядения и безделия.
Пётр же был подвижен, челядь за ним не поспевала. Да и неудивительно: был он долгоног, что ни шаг, то аршин с гаком.
Лефорт бражничал и, завидев Головина, вскочил и жестом пригласил его к столу, за которым сидели шкипер Брант и виноторговец Моне.
— Будь четвёртым, Фёдор. Слыхал я, что знаменитый грек математик и философ Пифагор почитал четвёрку за счастливое число. В самом деле: два да два — четыре...
— Поздравляю тебя, Франц, — засмеялся Фёдор, — у тебя большие познания в математике.
— Нет, я скромен: в ней я почти не продвинулся, — весело отвечал Лефорт.
— У меня забота, и я хотел бы твоего совета.
— Сначала выпей, принеси жертву Бахусу, без неё не обходится ни одно дело. Это вино Монса, а у него не бывает плохих вин.
— Знаю, знаю, — и Фёдор осушил свой бокал. В пересохшем горле помягчело. И он не противился, когда Франц снова наполнил его. После третьего бокала Фёдор ощутил лёгкое кружение головы и, вовлечённый в застольную беседу, забыл, зачем пожаловал к Лефорту. Опомнившись, он жестом остановил Франца, когда тот вознамерился снова наполнить его бокал.
Наконец Бахусово действо закончилось вместе с последнею каплею вина. И Фёдор мог завести разговор о деле.
Франц словно бы протрезвел. Он отвечал разумно:
— Тебе нет нужды сидеть в Тобольске, так и скажи государю. Из приказа разошли верных людей, и пусть тебе доносят о делах да о доходах. Лихоимство воевод у всех на виду: не кисет — в карман не спрячешь. Управишь, сидя в Москве. Думаешь, ежели ты сидел бы в Тобольском, проку более было бы? Да вор — он из-под носу сворует! Положить этому предел невозможно. Во всех царствах-государствах так повелось, а на Руси, слышно, от века.
— Надёжных людей не знаешь ли?
— Прост ты, Фёдор. Да я разве надёжного человека выпущу? Никогда! — И он по слогам повторил: — Ни-ког-да!
Посмеялись. По дороге Фёдор заглянул в дом своего крестника. Павел — он в свои шестьдесят чувствовал себя глубоким стариком — дремал в кресле. Пётр сидел за книгою.
Завидя вельможного гостя, Павел встрепенулся и кряхтя покинул кресло.
— Милости прошу, Фёдор Алексеевич, дорогой гость, желанный гость. Рады, рады. Пётр, кликни слугу...
— Ничего не надобно, — оборвал его Фёдор, — як тебе с делом. Нет ли у тебя на примете смышлёных людей из вашей братии, кои бы мне службу сослужили?
— Как нет? Найдём, Фёдор Алексеевич. Смышлёные есть, достаточных нету. Трезвый ум мошну не тяготит.
— Надобны мне надёжные люди. Его царское величество Пётр Алексеевич указал мне ведать Сибирским приказом. Надобно от приказа комиссаров смышлёных послать, дабы доносили мне из воеводств из-под руки, каково там деется, сколь мягкой рухляди поставляют охотники тамошние да ясачные люди и сколь отсылает воевода на Москву. Казна оскудела по вине начальных людей, кои интерес свой выше интереса государства поставляют.
— Поздравляем вашу милость с милостию царской, — зачастил было Павел, но Головин перебил его:
— По мне это тягость, а уж потом милость. Так посоветуй.
— Есть братья Веселовские, все при языках, все толковы, все готовы служить тебе, боярин, и великому государю. Бойки да глазасты, польза от них может быть немалая...
— Боком слыхал, — почесал в затылке Фёдор, — да тут бы надобны при эдакой-то докуке дети дворянские. А они жидовины крещёные. Такого воевода задавить может. Комиссарское-то звание не великая оборона.
— Сам говорил: бог не выдаст — свинья не съест. Им тоже палец в рот не клади. Нас вот не выдал никакой бог, мы за тобою, заступником нашим, как за кремлёвской стеной. Грозную грамоту им сладишь, царским именем прикроешь.
— Ох, кисло мне, — вздохнул Фёдор. — Вели им завтрева в приказ ко мне явиться. Сколь их, смышлёных?
— Трое да один недоросль.
— Недоросля не надо, куда его? А ты во что уткнулся? — обратился он к Петру.
— Да вот отцовы книги перечитываю. Взял Эразма из Роттердама. «Похвала глупости» называется, истинно так: глупость правит миром.
Поделиться книгой: