Помоги проекту - поделись книгой:
Вернулся он минут через двадцать. Лицо строгое, взгляд решительный. Подошел к Пушкареву и по всем правилам доложил о том, что он, рядовой Петренко, забыл смазать подшипники опорных катков и что в танковый парк его не пустили.
Пушкарев и бровью не двинул. Только и сказал:
— Отдыхайте. Завтра утром исправите свою оплошность.
Звучит команда к построению. Вечерняя поверка. Виктор стоит рядом с Пушкаревым. Отныне это его место в строю. Командир взвода начинает поверку:
— Гвардии рядовой Желтов! — голос его звучит строго и торжественно. И в ответ несется такое, что у Петренко по спине бегут мурашки, а сердце начинает учащенно биться:
— Герой Советского Союза гвардии рядовой Желтов пал смертью храбрых в борьбе за свободу и независимость нашей Родины.
Когда командир взвода называет фамилию Виктора, тот какое-то мгновение медлит, прежде чем ответить. И его короткое «я» звучит гораздо тише, чем оно звучало на поверках в учебном подразделении.
Из госпиталя вернулся наводчик танкового экипажа Пушкарева — Коля Быховский.
«Ну, теперь у Пушкарева экипаж «Дружба народов», — шутили в роте. И действительно: сам командир — русский, механик-водитель — украинец, наводчик — белорус, а заряжающий Георгий Перадзе — грузин. Пушкарев и Быховский служили по третьему году, Петренко и Перадзе по первому.
Пришли в роту и еще новички.
Как только они были закреплены по экипажам, состоялось комсомольское бюро роты.
Выяснилось, что несколько новичков — Перадзе, мордвин Васильев и мариец Кругликов — не совсем хорошо владели русским языком.
Члены бюро прикинули, кому поручить заниматься с ними.
Выбор остановился на Гостеве.
— Я не против, — отозвался Гостев. — И еще предлагаю провести беседу про «комсомольскую копилку». А дело это поручить Быховскому: у него очень интересная «бухгалтерия».
— Надо организовать шефство опытных механиков-водителей и наводчиков над молодыми, — сказал секретарь комсомольской организации роты Гвоздев, вспомнив разговор с Пушкаревым о несмазанных подшипниках. — Давайте решим, кому над кем шефствовать. Весенние маневры не за горами, и первенство уступать наша рота не должна никому.
Распределение идет долго и бурно: главное, чтоб шефы и подопечные «притерлись» характерами. Попробуй-ка дай опытному, но своенравному, острому на язык механику-водителю Сурову такого же, как он, языкастого — сплошной митинг получится.
На долю Гостева приходится Петренко.
-- Что ж, я согласен, — говорит он, — а вот Сурову Григорьева давать нельзя, как предлагает Гвоздев. Тих он и, кажется, обидчив. Так что тут крепко подумать надо.
И члены бюро думают, прикидывают и так и этак. Дело очень серьезное.
...Коля Быховский — человек немножко медлительный и очень обстоятельный. Сегодня у него трудный день. Вечером впервые в жизни ему предстоит выступить в роли докладчика. Гвоздев так и сказал: сделаешь доклад про свою бухгалтерию. Надо, чтобы у каждого такая же бухгалтерия появилась. Бюро на тебя надеется.
Бюро подводить нельзя.
Начало своего выступления Коля даже написал и до вечера ходил взволнованный, порой губы его беззвучно шевелились: репетировал.
Только начать по писаному ему не удалось. От волнения буквы расползались перед глазами, да и вообще теперь начало выступления показалось ему трескучим и напыщенным.
И, отложив в сторону бумажку, он начал просто:
— Начинал я службу заряжающим, товарищи. Известно, подавать снаряды — дело немудреное. Но командир наш, Пушкарев, сразу же сказал: «Ты обязательно должен овладеть специальностью наводчика. Наш Крохмалев через три месяца демобилизуется, и вот в эти три месяца и постарайся стать наводчиком».
Спасибо Крохмалеву — помог он мне, и, когда проводили мы Крохмалева, стал я наводчиком, да только теоретическим, так сказать. Как сейчас помню первые свои самостоятельные стрельбы на маневрах. Сгоряча все снаряды, которые мне дали на выполнение задачи, послал «за молоком». После такой стрельбы самочувствие — ниже среднего. На привале лег на траву, а на душе муторно.
Тут еще командир взвода, теперь он третьей ротой командует, подошел. Вскочил я. «Отдыхай, — говорит. Присел рядом, спрашивает: — Ты до службы кем работал?» — «Прицепщиком в МТС», — отвечаю.
Достал командир из кармана блокнот и стал что-то писать. Потом вырвал листок и протянул мне: «Возьми на память».
Взял я листок, гляжу, сплошные цифры на нем.
Коля умолк и полез в карман. В руках у него появился бумажник. Достал из бумажника маленький листок.
— Вот он, товарищи, листок этот. Объяснил мне тогда командир смысл этих цифр. Смотрите, — Коля ткнул пальцем в первый ряд цифр: — Десять — это число снарядов, что послал я «за молоком». А дальше идет подсчет, сколько на эти деньги можно вспахать гектаров земли...
Кто-то из новичков удивленно охнул.
— Вот с той поры и ношу я этот листочек при себе, — продолжал Быховский, — на память. Здорово он мне помог. Бывало, на тренаже до ломоты в спине сижу. Опытные наводчики уж давно отзанимались, а я все кручусь в башне. И это сказалось на моей стрельбе: стал поражать цель не с третьего снаряда, а со второго, а потом и с первого. На ночных учениях старался стрелять по дневным нормативам. И часто получалось.
Гул удивления и восхищения прошел по комнате. Оказывается, и здесь, в армии, есть своя «комсомольская копилка», да еще какая!
И когда Коля закончил свой доклад, его со всех сторон обступили наводчики-новички, недавно пришедшие в роту из учебного подразделения: они требовали листок — им хотелось переписать его на память.
Когда все утихомирились, раздался обиженный голос Петренко:
— Как же это? Наводчикам всю бухгалтерию их дела как на ладони выложили, а мы, механики-водители, рыжие, что ли? Надо, чтобы кто-нибудь из «старичков» и нам свою «бухгалтерию» рассказал.
— Можно, — охотно откликнулся Гостев, — я вам, ребята, про Рябушкина расскажу. Ведь кто такой механик-водитель? Это не только человек, который должен хорошо орудовать рычагами управления, но и самый большой труженик в экипаже. А если нет, то грош ему цена.
Бывало, кончу я работу — кажется, все сделал. Гляжу, а Рябушкин еще «колдует» над двигателем. «Пошли, — кричу, — скоро ужин!» А он отмахивается: обожди, мол. На него глядя, и сам начинаешь копаться. И оказывается, там гайка чуть слабит, там прокладка на ладан дышит.
Убеждаешься, что время, которое на техуход отводится, не так уж велико. Плотно работать надо. И было у него даже присловье: «К машине с душой подходи, как к человеку». И подходил. Настал срок капитального ремонта его танка, а оказалось, что вполне средним обойтись можно. А средний втрое, вчетверо меньше капитального стоит. Так что есть у нас, механиков-водителей, своя «копилка». И танк, который ты водишь, Петренко, целых два срока прошел до капитального ремонта. И после капитального полсрока уже ходит. Теперь от тебя зависит, когда его снова на ремонт поставят.
— Подъем! — разносится по казарме зычный голос дневального.
— Эх, прихватить бы еще минуточек пятьсот! — раздается сонный голос какого-то шутника, торопливо натягивающего сапоги. Но вот уже раздается команда, и солдаты выбегают во двор на физзарядку.
Морозно. Жесткий ветер обжигает лицо, забирается под гимнастерку. Сонливость как рукой сняло. Четкий, стремительный ритм движений зажигает румянец на щеках. И ветер уже не кажется таким обжигающе-холодным. И мороз уже не мороз, а так, морозик!
После такой физзарядки ледяная вода из-под крана кажется теплой, и солдаты с наслаждением плещутся под кранами, к большому неудовольствию дневального, который ворчит: «Кашалоты головоногие...» «Кашалоты» не обижаются: надо же человеку облегчить душу хоть чем-нибудь, убирать-то за ними сегодня ему.
После завтрака — занятия на танкодроме.
Командир первой роты старший лейтенант Годунов стоял на вышке КП, прильнув к окулярам бинокля.
Танк подходил к первому препятствию — колейному мосту.
Но за его движением следил не только командир. Здесь же, попросив разрешения, стоял и Петя Гостев. Танк вел его подопечный Петренко.
— Ну зачем на первую передачу перешел? На второй брать надо, скорость теряешь! — в сердцах бормотал себе под нос Гостев.
Перед самым мостом танк почти замер. «Принюхивается», — уже зло подумал Петя.
На самой малой скорости, благополучно миновав колейный мост, танк подходил к эскарпу.
Вот уже и эскарп позади. Гостев доволен: эскарп взят по всем правилам.
Когда, пройдя все полосы препятствий, танк Петренко остановился на исходном рубеже, Петя сбежал с вышки навстречу Виктору.
Тот, морщась, потирал синяк под глазом.
— Ничего, до свадьбы заживет! — утешил его Гостев. — Со мной такое не раз бывало. Танкист без «украшений» — какой же это танкист?!
— Ну как, Петя? — с затаенной тревогой спросил Петренко.
— Лучше, чем в прошлый раз. На три минуты быстрей пришел. А мог почти уложиться в норматив, если бы не побоялся на второй передаче пройти колейный мост. Видно, сердце екнуло?
— Было, — смущенно признался Виктор.
— А ты смелее на большей скорости иди, главное, чтоб левое плечо твое «шло» по колее, тогда и гусеницы точно лягут на колею.
После обеда — техуход. Виктор не заметил, как наступило время ужина.
— Пошли, — позвал его Гостев.
— Обожди немножко, мне еще пять подшипников «подмаслить» осталось.
— На опорных катках? — Гостев хитровато улыбнулся.
И Виктор ответил ему такой же улыбкой.
Через несколько дней на учениях по вождению случилась с Петренко история довольно неприятная. В районе учений было одно болотистое местечко, не без основания окрещенное водителями чертовой ямой. Вот в эту самую чертову яму и завяз его танк, да так плотно, что даже подкрылки погнулись под тяжестью танка. Разбирали этот случай: пришли к выводу — формально водитель не виноват. Что с него спросишь — нет еще у парня опыта. На него даже взыскания не наложили.
Но Виктору Петренко от этого было не легче.
«Ведь почему сел? — мысленно допрашивал он сам себя уже в постели, когда все спали. — Потому, что растерялся. Если бы вовремя бревно к тракам подцепил, не пришлось бы сидеть в болоте».
— Хватит ворочаться, — тихо сказал ему Пушкарев, — спи.
— Не могу, командир. Уж лучше бы фитиль какой дали, а то ведь так получается: ну что с него, с дурака, возьмешь? Глуп, мол, чего ж наказывать...
— Ну, это уж ты слишком! Там и опытный водитель мог бы сесть. Спи! Завтра потолкуем.
Тихо в казарме. Огни погашены, только мерцает лампочка над столиком дневального.
На одной кровати, белеющей в темноте простынями, нет никого. На тумбочке у кровати — вышитая любовной рукой салфетка. Большая картина висит над изголовьем. Эту картину Виктор изучил до мельчайших подробностей: серовато-багровая от вспышек взрывов земля, над ней клубы черного дыма. Танк с открытым люком замер у неподвижного тела героя-солдата. Это Желтов. Над ним склонился товарищ — Евгений Макаров. Знамя полка не попадет к врагу!
Тихо в казарме. И Виктор, глядя на кровать, которая никогда не дождется своего хозяина, хочет только одного — хоть чуточку, хоть самую малость быть похожим на героя.
Жора Перадзе схватил двойку по политподготовке.
— Как тебе не стыдно! — ругал его Петренко. — У всего экипажа пятерки, а ты...
Жора угрюмо молчал. И это молчание еще больше распаляло Виктора:
— Ты же весь экипаж позоришь!
Глаза Жоры вспыхнули гневом:
— Я получил — не ты получил. Я нехороший — ты хороший! Уйди...
Чья-то рука мягко легла на плечо Жоры. Он обернулся. Перед ним стоял Гостев. Весь гнев Перадзе мигом испарился. Петя Гостев — его учитель по русскому языку. Вот уже две педели, как почти каждый вечер он занимался с ним и его товарищами. И ни разу Петя не повысил голоса. Всегда ровен и доброжелателен. Жора уже чувствует, что стал говорить по-русски свободнее.
— Ты полегче, Виктор, — в голосе Гостева упрек.
Петренко отходит. Ведь Гостев и для него, Виктора, тоже учитель, и хороший учитель: когда Гостев разбирает его промахи на вождении, Виктору начинает казаться, что Гостев наблюдал за ним не с КП танкодрома, а сидел в танке, рядом.
— И на каком вопросе ты срезался? — спрашивает Гостев Жору.
— Второй фронт — ничего не сказал.
— О втором фронте ничего не мог сказать? — поправляет Гостев.
Жора грустно кивает головой.
— Э, брат, это надо знать! Понимаешь, когда нам было очень тяжело, мы требовали у англичан и американцев начать настоящую войну с фашистами на Западе, с тыла, так сказать. Но они не торопились помочь нам. А если и «помогали», так свиной тушенкой, не бесплатно, конечно.
Почти три года бились наши с фашистами один на один. А когда увидели союзники, что мы и в одиночку справимся, когда поняли, что и без них пройдем всю Германию, вот тогда-то они зашевелились. Испугались, как бы русские не заняли всю Германию — тогда уж она вся бы на веки вечные стала мирной страной, потому что немецкий народ, став хозяином, дал бы буржуям по шапке. А английским да американским капиталистам это хуже смерти. Вот тогда-то и открыли второй фронт эти любители чужими руками жар загребать.
Немецкие фашисты с нами бились до последнего, а союзников наших пропускали почти без боя, особенно в самом конце войны.
Стоявший в стороне Виктор Петренко внимательно слушал рассказ Гостева, и ему становилось очень неловко. Ведь и он мог вот так же рассказать Жоре про этот второй фронт. И, когда Гостев ушел, он предложил Жоре:
— Завтра политзанятия, давай готовиться вместе?
И вечером в ленинской комнате они уже вдвоем водили пальцем по карте Германии, пронизанной красными стрелами сокрушительного наступления 1945 года.
Весна вступила в свои права. И, когда звучало слово «подъем», солнышко уже дежурило в окнах казармы.
Но однажды вместо этого привычного слова «подъем» раздалось резкое, как выстрел: «Тревога!» И вот уже взревели моторы боевых машин, и танки на предельной скорости рванулись к синеющей вдали полоске леса.
Поделиться книгой: