Армейские будни

Коллектив авторов

Армейские будни

Сборник очерков

П. Бондаренко

Подарок начальника заставы

Мы сидели с подполковником Барановым на открытой веранде небольшого, срубленного из бревен двухэтажного домика. Прямо против нас, у подножия зубчатой сопки, покрытой мелким полярным кустарником, голубым лоскутом вытянулось большое озеро. У затененного берега оно было совсем темным, а на середине — ослепительно голубым. Мелкая волна схватывалась у берега белыми гребешками, медленно и мягко покачивала стоящий на якоре остроносый катер пограничного дозора. Невидимая граница делит озеро на две части: одна из них принадлежит нам, другая — соседней стране. И моряки, работающие на катерах, так же как и солдаты на суше, зорко стерегут этот рубеж. Они готовы в любую минуту сняться с якоря, преградить путь незваному гостю.

Справа озеро подходит к березовой рощице, от которой начинаются владения сухопутных пограничников. Здесь, на опушке леса, и раскинулся маленький поселок отряда. Деревянные домики, как солдаты на смотре, выстроились по ранжиру. Вдоль них шагают свежевыструганные столбы электрической линии.

В эти летние светлые вечера все, кто свободен от вахты, собираются на гарнизонном стадионе. Нередко футбольные матчи между заставами начинаются здесь не в шесть-семь часов вечера, как обычно бывает в центральной полосе, а этак часов в двенадцать ночи. И ничего — спортсменам отлично виден и мяч и ворота, а болельщики всегда находятся.

В Советской Армии любят и ценят спорт. Но особенно им увлекаются пограничники. И это вполне понятно: если ты слаб духом, а мускулы твои точно вата, тебе не выстоять в единоборстве с коварным врагом, перешагнувшим советскую границу. Только физически закаленный, хорошо натренированный солдат может выйти победителем из схватки с врагом.

Об одной из таких схваток мне и рассказал в тот памятный вечер подполковник Баранов.

Случилось это ранней весной. На юге уже цвела сирень и по утрам жаркое солнце смахивало росу с лепестков травы, а здесь, на полярной заставе, еще лежал глубокий снег, озера и реки были скованы тяжелым льдом и над лесом гуляли свирепые вьюги. В это время особенно тяжела и сурова служба пограничников. Долгая ночь стелет по тайге серые тени, и под их прикрытием враг может в любую минуту перейти границу. Но не спит застава. Лежат в секретах солдаты, чутко вслушиваются они в шорохи леса, готовые в любую минуту стать на пути нарушителя.

В одну из таких ночей и нес службу младший сержант Полянский. Завернувшись в белый маскировочный тулуп, он неподвижно лежал под разлапистой елью. И если бы кто мог посмотреть на него сбоку, то, пожалуй, не сразу бы и понял: человек это или снежный сугроб. Только маленькая струйка пара поднималась у самого ствола ели и, подхваченная ветром, таяла, как папиросный дымок.

Неожиданно до Полянского донеслось мерное поскрипывание. Он приподнял капюшон, настороженно прислушался. Что это? Может быть, дерево стонет под ударами ветра? Но нет, у сосны и ели совсем другой «голос». Тогда что же? Лыжи? Да, только лыжи так поскрипывают на сухом снегу. А вот и удары палок о твердый наст: четкие, размеренные — раз-два, раз-два. Полянский сам отличный лыжник, ему хорошо знаком этот шуршащий звук лыж и четкое постукивание палок, он может по слуху определить, как идет человек: торопится или нет, устал или только что вышел на лыжню.

«Кто же это мог быть? — подумал Полянский. — Для смены караула время еще не настало, да и прийти он должен не от границы, а с тыла». Младший сержант чуть приподнялся на локте, посмотрел вдоль просеки. Над дальней сопкой, у самой ее вершины, темное небо прорезала алая полоска зари. Она окрасила снег в розоватый цвет, протянула тени у подножия деревьев.

Вдруг чуть левее того места, где лежал Полянский, появился человек. Широко размахивая палками, он быстро шел прямо на пограничника. Младший сержант невольно залюбовался походкой лыжника. Шел он четким, отличным шагом. Его лыжи так ловко скользили по насту, что казалось, они неотделимы от человека, являются как бы органической его частью. Опытным взглядом Полянский определил: перед ним отлично натренированный спортсмен.

На границе есть такой закон: солдат, лежащий в секрете, прежде чем принять решение, должен все взвесить, обдумать. Но на все эти размышления ему даются считанные секунды. Плох тот пограничник, который раньше времени откроет себя нарушителю. Он лишится самого ценного преимущества в единоборстве — внезапности. И стрелять здесь можно только в крайнем случае. Убить преступника, перешедшего рубеж твоей страны, — дело не столь уж трудное: оружие у советского солдата всегда действует безотказно. Надо взять нарушителя живым, узнать, зачем он шел к нам, кто его послал, с какой целью.

Это хорошо понимал младший сержант. И он, затаившись, терпеливо ждал. Но лыжник внезапно круто повернул, спустился к подножию сопки и пошел вдоль границы. Потом он, прячась в густом ельнике, обогнул небольшую высотку и, как бы замыкая круг, снова появился на старом месте, но пошел теперь уже вправо от Полянского.

«Ясно, — отметил в уме младший сержант, — петляет, лиса, следы прячет. Ничего, петляй, сколько твоей душе угодно».

Полянский подал сигнал соседу. Но там тоже заметили нарушителя. Линию границы мгновенно облетел сигнал: «Внимание! Нарушитель пересек рубеж».

За непрошеным гостем следили зоркие глаза часовых. Они фиксировали теперь каждый его шаг, каждый взмах палок. А он упорно кружил и кружил от перелеска к перелеску: искал чужую лыжню, чтобы сомкнуть с ней свой след и уйти в глубь страны.

Полянский принял решение. Он сбросил тулуп, стал на лыжи и пошел вслед за нарушителем.

Над тайгой занимался ясный, безоблачный день, предвещавший первую оттепель. Но пока еще легкий морозец держался в тени сопок, надежно сковывал снег упругой коркой. Воздух был необычайно чист и прозрачен, дышалось легко. Младший сержант, не выпуская из поля зрения нарушителя, легко скользил на лыжах, маскируясь кустарником. Он рассчитывал обойти противника с тыла и отрезать ему путь отступления. Полянский отлично видел, как из-за соседних деревьев вышли еще два лыжника и также бесшумно направились в тыл нарушителю. Но диверсант, видимо почуяв недоброе, сделал неожиданный маневр. Он вдруг круто повернул назад и побежал к сопке, за которой пролегала невидимая черта государственной границы. Теперь уже скрываться не было никакого смысла. Младший сержант выстрелил в воздух и, увеличивая скорость, пошел за преступником. Полянский — отличный стрелок, неоднократный победитель гарнизонных соревнований, мог бы, конечно, с одного-двух выстрелов «достать» преступника. Но он знал: этого делать сейчас нельзя, надо попытаться во что бы то ни стало взять нарушителя живым.

Только теперь, выйдя на открытую лыжню, младший сержант понял, какой отличной тренировкой обладает этот нарушитель. Тонкий и высокий, издали он был похож на упругую жердь. Чуть подавшись вперед всем корпусом, диверсант бежал легко и свободно. Вот он, повернувшись вправо, пошел по крутому склону сопки. Но Полянский сразу разгадал замысел противника: «Рассчитывает подняться на вершину и оттуда с ветерком спуститься к заветной черте, за которой уже не действуют наши законы». Полянский ускорил бег.

Правда, путь, выбранный диверсантом, был намного длиннее, но, видимо, это не смущало его. По почерку палок и строгой, как струна, лыжне младший сержант по достоинству оценил мастерство противника. Здесь, на границе, люди отлично знают, что такое лыжи. Они такая же неотъемлемая часть боевого снаряжения пограничника, как винтовка или автомат. Без лыж зимой не выйдешь даже за околицу заставы: утонешь в глубоком снегу, замерзнешь в тундре.

Полянский напряг силы. Не раз в соревнованиях сильнейших скороходов он выходил победителем, и на специальной тумбочке в ленинской комнате стоит несколько почетных кубков — награда чемпиону. Но особенно любил он слалом. Не было во всей части солдата и офицера, кто бы мог быстрее Полянского спуститься на лыжах с головокружительной высоты. И вот теперь, прикинув на глаз расстояние, отделявшее его от нарушителя, младший сержант понял: борьба будет трудной. Облегчая себя, он бросил на снег подсумок, снял шапку и, оттолкнувшись сразу обеими палками, быстро побежал к сопке. Но когда он подошел к ее основанию, нарушитель уже успел подняться почти до половины.

Полянский выстрелил в воздух. Нарушитель даже не замедлил шага. Он только ниже опустил голову, энергично заработал палками.

...Тяжело переводя дыхание, младший сержант поднялся на вершину сопки, на секунду задержался, выбирая направление броска. Отсюда, с большой высоты, ему была хорошо видна маленькая деревушка соседнего государства, острый шпиль костела, группа людей, стоявших на площади. Младший сержант глянул вниз: лыжня, по которой спускался теперь нарушитель, упиралась прямо в густой кустарник, и, чтобы его миновать, надо у самой подошвы сопки резко затормозить.

Но был в этом месте и другой путь для спуска, о котором знали только опытные слаломисты заставы. Чуть правее кустарника, в березовой рощице, есть узкая просека. Деревья на ней стоят так тесно, что только человек хладнокровный, мужественный отважится на головокружительной скорости проскочить в эти своеобразные ворота. Зато здесь можно не снижать хода, выиграть те несколько секунд, которые так необходимы были сейчас младшему сержанту.

Резким движением палок Полянский бросил тело вперед и, ускоряя ход, устремился к березовой рощице. Он отчетливо видел, как нарушитель налегал на палки, замедляя ход перед кустарником, как следом за ним тянется широкий шлейф снежной пыли.

...До границы оставались считанные метры. Нарушитель, видимо считая себя уже в безопасности, спокойно объехал колючие ветки кустарника, вышел на полянку. И тут лицом к лицу он неожиданно для себя встретился с пограничником. Младший сержант стоял, широко расставив ноги, черный глазок его автомата грозно смотрел на непрошеного гостя.

— Так бесславно окончился для нарушителя границы этот необычный слалом, — закончил свой рассказ подполковник. Он неторопливо достал из портсигара папироску и, раскурив ее, пустил плотное колечко голубоватого дымка. Подхваченное легким дыханием ветерка, оно медленно поплыло вдоль веранды и растаяло в воздухе. — Вы спрашиваете о нарушителе, — подполковник снова повернулся в мою сторону. — Матерый это был волк. Специальную подготовку прошел. Много лет тренировался. Чемпионом по слалому был там у себя... Отправили мы его по принадлежности. А Полянскому начальник заставы подарил свои лыжи. На память о необычном слаломе.

Недавно младший сержант демобилизовался из части. Увез он с собой почетный значок отличника охраны государственных границ и подарок майора — лыжи. Только позавчера прислал нам письмо. В районе своем завоевал первое место по слалому...

В. Коваленко

Экипаж машины боевой

Сержант Рябушкин опустился на колено, и багряное знамя полка коснулось его щеки. Он бережно взял рукою край знамени и прильнул губами к шелковому полотнищу. Пушистые снежинки мягко падали на белую землю. В торжественном молчании замер весь полк: когда солдат прощается со знаменем, он прощается со всеми, кому свято и дорого это знамя.

Знамя полка! От Москвы до Праги пробилось ты к победе на головном командирском танке.

Те, кто прощался с тобой в светлую весну победы, помнят тебя на улицах истерзанной, только что освобожденной Шепетовки. Откинув люки, всматривались танкисты в дымящиеся от недавних пожарищ улицы, потому что каждый, где б он ни жил, знал этот город — город Павки Корчагина, и у каждого и груди билось горячее Павкино сердце.

Этот безусый сержант, прощающийся с тобой, не видел тебя на улицах ликующей Праги, когда впервые за всю войну не осколочный град рвущихся снарядов, а ливень весенних цветов осыпал твое алое полотнище и тысячи ликующих глаз провожали тебя, знамя, несущее свободу.

Механик-водитель третьего класса Виктор Петренко и Георгий Перадзе, только вчера пришедшие в полк из учебного подразделения, уже знают сержанта Рябушкина. Он был механиком-водителем на танке, в экипаж которого зачислены они.

И вчера вечером в ленинской комнате агитатор взвода Рябушкин рассказывал новичкам о знамени, с которым он сегодня прощается. Знамя части — это святыня для каждого командира и солдата. Когда погибает в бою командир, командование принимает его помощник, погибнет помощник — рядовой солдат станет на его место. Но если полк лишился знамени, если оно попало в руки врага, — пусть жив командир, пусть не тронула пуля ни одного солдата, — полк расформируют. А если погиб весь полк, но остался один отважный и спас знамя, полк жив, полк бессмертен! Новые бойцы придут под это знамя, новые командиры поведут их в бой.

Таков суровый и славный закон воинской чести.

* * *

Летом 1944 года, прорвав оборону противника, полк стремительно продвигался вперед.

Багряное знамя победно развевалось на головном командирском танке. И казалось, ничто не в силах остановить это победное движение. Но, введя в бой резервную танковую дивизию, немецкое командование фланговым ударом раскололо полк надвое. Наступление остановилось. Головная часть полка оказалась в окружении. Оранжевым пламенем вспыхнул командирский танк. Истекая кровью, единственный оставшийся в живых член экипажа механик-водитель Желтов, сняв знамя с древка и спрятав полотнище на груди, вывалился из горящего танка и стремительно бросился к ближайшему нашему танку. Яростный пулеметный огонь с фашистских танков обрушился на смельчака. Фашисты догадывались, что знамя у него. Но наши танкисты точно знали, что советский солдат не оставит знамя врагу. К Желтову двинулись все находившиеся поблизости советские танки. Но силы были не равны: ураганный огонь вражеских «тигров», вшестеро превосходивших по численности наши силы, делал свое дело: один за другим выходили из строя краснозвездные «Т-34». И только один из них смог почти вплотную подойти к Желтову, уже ничком лежавшему на земле.

Открылся люк, и командир танка выскочил на броню. Сухая пулеметная очередь бросила его на башню.

— Командир убит! — донесся до механика-водителя Макарова голос наводчика. — Пойду я!

Но и наводчику не удалось добраться до солдата, на груди которого было спрятано знамя. Теперь из всего экипажа в живых остался лишь Евгений Макаров. Ему было ясно: выходить так, как выходили его товарищи, значит погибнуть. И тут у него мелькнула счастливая мысль: он вспомнил, в танке есть одна неизрасходованная дымовая шашка. Несколько мгновений спустя густой столб дыма поднялся над башней, застилая все вокруг черной пеленой. Фашисты, очевидно решив, что и с этим танком покончено, прекратили огонь.

Евгений Макаров, не заглушая мотора, выскочил из танка, добежал до Желтова. Солдат был мертв, но под гимнастеркой хранилось алое полотнище знамени. Теперь все дело решали секунды. Едва успела захлопнуться за Евгением крышка люка, как перед танком, грозно урча, вырос фашистский «тигр». До него было не больше двадцати метров. Вражеский танк остановился. Из люка один за другим выпрыгнули двое фашистов и побежали к Желтову. И тут случилось то, чего они не ожидали. Окутанный дымом, «мертвый» большевистский танк ожил: длиннохвостое пламя вырвалось из ствола его орудия. И «королевский тигр» вспыхнул свечкой. А краснозвездный «Т-34», развернувшись и набирая скорость, мчался прямо на восток. И багряное знамя полка согревало сердце Евгения Макарова.

Позади остались тридцать разбитых «тигров», позади остались двадцать три израненных, недвижимых танка полка, погиб командир его, погибли лучшие друзья-товарищи, но полк был жив: в знамени, согревающем сердце солдата, — бессмертие полка.

Таков суровый и славный закон воинской чести.

* * *

Вот о чем рассказывал вчера вечером сержант Рябушкин новичкам, пришедшим на смену воинам, которые прощаются сегодня со знаменем.

И когда окончилось это торжественное прощание и солдаты разошлись по казармам, сержант Рябушкин в последний раз зашел в свою роту. Новый хозяин у его койки, новый хозяин у его автомата, и он займет его место в боевой машине. Хочется по душам поговорить с этим новым хозяином, Виктором Петренко, еще раз обнять на прощание задушевного дружка своего, командира и тезку Васю Пушкарева. Да одного ли его?! Но уже в кармане билет в дальние сибирские края, на комсомольскую новостройку. А расписание поездов точно, как танковые часы.

Гудит за окном автобус: шофер нервничает, торопит. Много ли скажешь в полминуты? И, до боли стиснув руку Виктора Петренко, он скупо бросает:

— Машина замечательная, береги ее! Главное, с душой к ней подходи, как к человеку. — Он на мгновение умолкает, ему хочется сказать этому кареглазому большерукому хлопцу что-то большое, на всю жизнь. — Желаю тебе служить так, чтоб с чистой душой ходить под нашим знаменем.

Здесь же стоит и Вася Пушкарев — командир танка. Друзья обнимаются, и Рябушкин торопится к выходу. Его провожают всем экипажем. Перадзе тащит чемодан, Виктор — гитару, а Пушкарев идет впереди и открывает двери, словно без него, Пушкарева, тезке не выйти из казармы.

В автобусе уже полно народу, но еще не все в сборе. Кто-то, высунувшись в форточку, озорно кричит шоферу:

— Подожди, не свисти! У нас еще провожание идет!

Но шофер еще яростнее нажимает на клаксон: пора ехать!

И вот уже скрылся за поворотом голубой автобус.

— Ну, пора за дело приниматься! — говорит Пушкарев. — Сегодня у нас парковый день.

Каждый танкист, даже самый зеленый, знает, что это день ухода за боевой техникой.

Вот они, их боевые машины! И одна из них — Виктор еще не знает какая — будет его машиной. Как не похожи эти танки на тот «Т-34», что стоит сейчас на высоком постаменте в центре расположения гарнизона! Даже трудно представить, что когда-то от этого небольшого танка пускались в бегство хваленые фашистские «пантеры» и «тигры», вдвое превосходившие его по размерам.

И Виктор, указывая рукой на стоящие в ряд машины, повернулся к Пушкареву:

— На таких-то «тигров» бить легче легкого!

— Это верно, да только те, кто «тигров» выпускал, теперь, может, «львов» каких напридумали. Так что, брат, наши, если придется, уж не «тигров», а «львов» бить будут. А «львы» посильнее «тигров».

— Точно, — коротко бросил Перадзе.

— А вот и наша машина, — подойдя к самому крайнему в ряду танку, сказал Пушкарев. И заботливо смахнул рукавицей снежную пыль с подкрылышков.

Для него, Пушкарева, командира танка, машина эта была уже привычной, своей. А вот Виктору эти слова «вот и наша машина» говорили неизмеримо больше.

И совсем иная, уже кажущаяся далекой-далекой страничка его жизни припомнилась солдату.

Зеленый кипень мая бурлил в степи. Он приехал на полевой стан тракторной бригады с попутным грузовиком.

— Фамилия? — строго спросил его черноусый, с проседью в волосах, бригадир трактористов.

— Петренко.

Бригадир гмыкнул в усы:

— Зовут как?

— Виктор.

— Ишь ты, Виктор! Победитель, значит. Ну-ну. Покажь документы.

Долго читал свидетельство о присвоении Виктору специальности тракториста-дизелиста, изучал отметки. И, видимо, удовлетворенный, ласково тронул Виктора за рукав:

— Пошли.

Проходя вдоль ряда сверкающих свежей краской «ДТ-54», остановился у второго от края и сказал:

— Принимай, хлопец, твоя. Добрая машина — береги ее.

А у Виктора от этих простых, сказанных буднично и совсем обыкновенно слов словно крылья выросли.

Впервые в жизни вывел он на другой день чуть свет красавец трактор в поле. Впервые в жизни не «учебная», а трудовая борозда легла за его плечами. А сколько их было потом, этих борозд! Зеленели вспаханные им поля сахарной свеклой, колосилась на них пшеница, тонконогие подсолнухи кивали на ветру солнцу золотистыми головами.

А теперь вот стояла перед ним, грозно подняв хобот орудия, совсем иная машина. Машина, стальное сердце которой бьется куда сильнее, чем сердце его «ДТ». Машина, на которой не сеют, не пашут. Но не будь их, вот этих грозных боевых машин, разве могли бы советские люди спокойно трудиться?..

Командир танка распределил работу: Виктору он поручил проверить смазку ходовой части, Перадзе — почистить пулеметы, а сам занялся приборами управления и рацией. Почистить пулемет для Перадзе оказалось делом не простым. Не обошлось без подсказки. Выяснилось, что Перадзе и в русском языке не особенно силен. «Надо помочь хлопцу: танкист должен понимать все с полуслова, а тут пока объяснишь, вспотеешь», — подумал Пушкарев.

После ужина помощник командира взвода Гвоздев, отозвав Пушкарева в сторонку, спросил:

— Ну, как новички?

Пушкарев пожал плечами.

— Поживем — увидим.

— Плохо видишь. Я сегодня проверял работу Петренко, — заметил Гвоздев, — и оказалось, что он не смазал подшипники опорных катков. Сам понимаешь, это не от незнания. Так что поговори с ним по душам. Кажется, он не новичок в технике — в гражданке трактористом работал. Да и учебное подразделение за плечами у парня.

Разговор «по душам» — дело тонкое. Куда проще поставить Петренко по стойке «смирно», дать нагоняй за невнимательность, а будет оправдываться, так и наряд влепить.

И голову ломать не надо, с какой стороны подойти к человеку, какую струнку его души задеть, и формально совершенно прав будешь.

Однако не случайно помкомвзвода советует поговорить «по душам». Иногда такой разговор действует сильнее любого самого строгого взыскания.

Виктора Петренко командир танка нашел в ленинской комнате. Склонившись над листом бумаги, Виктор писал. Тут же лежала стопка конвертов: видно, адресатов у нового механика-водителя было немало.

Увидев командира, Виктор широко улыбнулся и доверительно сказал:

— Отписываю вот бригадиру, Тарасу Ивановичу. Не забывает меня старый. А он у нас, ох, строгий! Бывало, чуть что не так — и не глядит на тебя, словно ты столб телеграфный. А это хуже всякой ругани прошибает.

— Ну что ж, это не плохо, когда так-то прошибает. Правильный старик, — одобрил Пушкарев. — Ведь и у нас, танкистов, тоже работа схожая: чуть что не так — и до беды не далеко. Вот был у нас водитель один, Савельев по фамилии. Его бы твой бригадир частенько за телеграфный столб принимал. То мотор перегреет, то в канаву засядет. Бились с ним долго, а толку чуть. Однажды перед маневрами «забыл» подшипники опорных катков смазать. Ну, а машине на маневрах достается крепко. Там уж, если чуть что не так, обязательно скажется. Сгорели подшипники, и пришлось заменить не только их, а и механика-водителя. Ну, да ладно, пиши, пиши. Не буду тебе мешать, — и Пушкарев отошел к шахматному столику, на котором назревала грозная атака на короля белых.

А Петренко, лихорадочно запихнув в карман конверты и бумагу, поспешно вышел из комнаты.