МОНОМАШИЧ. Мстислав Великий

Было это под вечер, а наутро, едва разгорелся поздний предзимний рассвет, дозорные протрубили тревогу. Устав ждать и заметив, что накануне к Мстиславу подошли свежие силы, Олег Святославич решился на приступ. Ещё не рассвело окончательно, а его полки уже пошли вперёд.

В городце, где в воеводском тереме отдыхали братья Мономашичи, повскакали, как на пожар. Уставший с дороги Вячеслав разоспался и ворвался в горницу, облачаясь на ходу, когда там уже собрались Мстислав, Добрыня Рагуилович, воевода Твердислав, половчин Кунуй и присланный Мономахом боярин Славята. Будто только и ждали младшего княжича, тотчас вышли вон и поспешили к полкам.

Дружинники и простые ратники выстраивались, проверяли брони, обменивались друг с дружкой словами последнего напутствия. Появились и поплыли над рядами пеших и конных княжьи стяги — новгородский, переяславльский, ростовский, белозерский.

Пристав на стременах, Мстислав озирал речку Колонку, небольшое сельцо Пожары и берёзовую рощицу невдалеке, смотрел на крепостные стены маленького городка, который тут ещё в юности велел срубить его отец, на пока ещё далёких Олеговых людей. Решение пришло само, словно кто нашептал в ухо.

— Сотворим так. Добрыня Рагуилович, бери ростовцев и белозерцев и отходи за город, ближе к реке. Встанете там засадой. Коли нас пережмут — ударьте в спину. Брате, — повернулся к Вячеславу, — ты станешь слева. Тебе, Кунуй, — Мстислав глянул на умные прищуренные глаза половца, — отдаю всех пешцев... И стяг Мономахов тож пусть у тебя будет... Ну а ты, Твердислав Олексич, поднимай новгородцев. Вместе посредине пойдём!

Никто не спорил. Хлестнул коня, отъезжая к своим полкам, Добрыня Рагуилович. Закричал, зовя новгородцев, воевода Твердислав. Молча поклонился, прижимая руку к сердцу, хан Кунуй. Только Вячеслав хотел было возразить, но вовремя смолчал, заметив, что никто из старших мужей не спорит с Мстиславом.

Сошлись на берегу Колонки, за сельцом Пожары. Непривычные к коням новгородцы попрыгали с седел и встретили Олеговых ратников пешими. В пешем войске конница вязнет — кони напарываются на выставленные копья, спотыкаются о тела упавших, так легче подрубать жилы на ногах и стаскивать с седла окружённых всадников. Да и из лука пешему бить сподручнее. Тучей стрел встретили новгородцы первую волну рязанцев, сбили, смешали строй. А после увязла Олегова дружина в толпе, закрутился бой.

Вячеслав мигом забыл свою обиду на Мстислава — почто отдал отцов стяг некрещёному половчину? — едва впереди своей дружины ударил в правое крыло противника. Были гам в основном муромляне, пришедшие вместе с князем Ярославом Святославичем. Неистовы были вятичи в бою, только проверенная в половецких войнах Мономахова дружина не подвела.

Не дрогнула, несмотря на то, что было их меньше числом, устояла.

До той поры, пока не атаковал Кунуй. После недавней смерти на поле брани Тугоркана Степного Змея слишком много ханов захотели верховной власти. Жестокие времена наступили для степи. Великие спорят о власти, а малым приходится туго. Потому и пришёл Кунуй на Русь — не грабить, а служить. Ну и рассчитывая обогатиться в богатых русских городах. Он честно отрабатывал свою награду. Несмотря на то что ему не по нраву пришлось командование над пешцами — настоящий половец никогда не выйдет в бой без коня! — он ударил в фланг Олегу Святославичу, ломая строй урусов. Десяток самых лучших нукеров охраняли Мономахов стяг, и тот гордо реял над головами ратников. Поблескивали в лучах редкого предзимнего солнца шитые золотом перья архангелов и золотой нимб над челом Христа на полотнище.

Не всякий строй выдержит натиск половецкой конницы. Не было у рязанцев опыта, дрогнули они, прогибаясь под ударами конных сотен хана Кунуя. Заметив, что его полки подались, Олег, находившийся в первых рядах и всё пытавшийся отыскать Мстислава, обернулся и не поверил своим глазам. Точно такой же стяг видел он последний раз прошлым летом, когда пришли князья под стены Стародуба, изгонять его из города.

— Мономах!

Бывает, что ненависть и страх сливаются воедино, и стоит тогда человек перед врагом своим, как громом поражённый — ни рукой шевельнуть, ни слова вымолвить, хотя внутри всё кипит от гнева и возмущения. Так и Олег. Замер в седле, опустив руку с мечом. Мономах! Обходит его сбоку, ещё немного — и отрежет путь к спасению, окружив со всех сторон. Мономах! Он-то откуда тут взялся? Неужели сам пришёл, чтобы раз и навсегда покончить с непокорными Святославичами?

Это было поражение. Лезли очертя голову новгородцы, по-медвежьи давя рязанцев. Смешались муровляне под натиском переяславльцев. Отчаянно рубились половцы. А тут ещё выдвинулись со стороны речки свежие полки, и поднялся над ними золотой на алом олень Ростова Великого, города, который первым взял Олег и который первым от него откачнулся...

   — Ярослав! — срывая голос, закричал Олег, зовя брата, и рванулся туда, где трепетал стяг Мурома.

До стяга почти добрались переяславльцы, уже рубились с охранявшими его отроками. Сам Ярослав бился с ними наравне и в горячке боя не сразу услышал, что кричит ему перекошенным ртом брат Олег.

   — Мономах! Мономах здесь! Уходим, брат!

   — Что? — опомнился наконец Ярослав.

   — Здесь Мономах! Это конец! Уходим!

Схватив узду братова коня, Олег потащил его из гущи боя. Иные из рязанцев и муромлян, кто заметил бегство князей, поспешили за ними. Другие, оказавшиеся отрезанными от своих, уже сдавались.

Вскоре после полудня всё было кончено. Но ни Олега, ни Ярослава среди убитых и полонённых не было. Один из попавших в плен дружинников поведал, что князья успели бежать, и Мстислав принял решение — идти в погоню.

8

Оставленный в Муроме Ярослав уже несколько дней пребывал в тревоге. Олег запер его в городе, велев держать оборону, а сам умчался в Рязань, набирать новые дружины. Он оставил младшего брата одного, а к городу вот-вот подойдёт Мстислав Мономашич! Устоит ли Муром? Сможет ли он, Ярослав, удерживать город до подхода Олега? И вернётся ли тот?

Такие сомнения терзали Ярослава, но внешне он оставался спокоен и готовился к обороне.

Мстислав уже подошёл к Мурому, он видел с берега Оки его стены, когда дозорные донесли о гонцах из города.

Трое бояр и священник с небольшой охраной смело подъехали к новгородскому князю. Старший посольства, степенный муж в дорогой шубе на лисьем меху, спешился первым и поклонился, прижимая широкую ладонь к груди. От него исходило ощущение уверенности и силы, напомнившие Мстиславу слышанные когда-то были про муромского богатыря Илью.

   — Здрав будь, княже, — прогудел бас. — Прими поклон от города Мурома.

   — И вам здравствовать, мужи муромлянские, — кивнул в ответ Мстислав. — С чем пожаловали?

   — Принесли мы, княже, поклон тебе от города Мурома и слово от вятших людей его, дабы не ходил ты войной на наши города и сёла, не лил кровь русских людей понапрасну, не плодил вдов и сирот.

   — Мы люди русские, единого языка и единой земли дети, — добавил священник. — Нелепие творится, когда кровь христианская, аки вода, по земле течёт. Сатана, на то глядючи, ликует. Не бери греха на душу, княже, отступись.

   — Не я первым войну начал, — покачал головой Мстислав. — Олег, князь Тьмутараканский, да брат его, князь Ярослав Муромский, её развязали. Вышли они супротив брата моего Изяслава, что по молодости и горячности волости чужие заял — брату моему за то Божий суд свершился. Я бы то простил — в бою всякое бывает. Но Олег не хотел миром дела завершить и пошёл сам чужие волости воевать — людей в полон гнать, а города жечь. За то его надо покарать.

   — Как вы, князья, сами промеж собой решите, так тому и быть, — ответил боярин. — А токмо просим от всего Мурома — мы мира хотим, а война нам не надобна.

Мстислав оглянулся на своих воевод и бояр и улыбнулся, пряча улыбку в усах. Отец учил его, что лучшая война та, которая выиграна малой кровью иль вовсе без крови. И вот у него появилась надежда сравняться с отцом победами, выигранными не только силой дружин, но и умом и смёткой.

   — Добро, мужи муромские, — сказал он. — Слово я ваше слышал и к сердцу его принял. Подите к князю своему и повестите, что ежели он мира захочет, то я согласен оставить ему Муром, только пущай он поклянётся войной не ходить, усобиц не начинать, да пущай выдаст ростовцев и суздальцев, что брат его Олег поковал в железа. То мои люди.

Муромцы обещались донести его слова до Ярослава.

На другой же день полки встали под стенами города, готовясь к осаде. На занесённых снегом заборолах Мурома тут и там мелькали шлемы дружинников, но чаще виднелись шапки простых ратников. Мстислав велел не начинать приступа — ждал вестей из города.

В Муроме Ярослав не находил себе места. При нём находилась только малая дружина да простые муромляне. Было несколько местных бояр, но на их дружинников надежда небольшая — много ли сделают два-три десятка против нескольких сотен?

И всё-таки в день, когда дозорные донесли ему о подходе Мстислава, он созвал своих бояр и приказал готовить город к обороне — первый приступ ожидался со дня на день.

Бояре помалкивали, глядя на князя из-под бровей. Не первый день знали они друг друга — два года просидел Ярослав в Муроме, и за всё время ни разу не мог усомниться в боярах. Крепки корнем вятичи, упрямы сверх меры, отважны и резвы на подъем, но сегодня, бросая в лица бояр слова об отваге, верности своему князю и призывы идти на бой, Ярослав чувствовал: слова налетают словно на стену и разбиваются в недовольном молчании.

   — Что насупились? Чего молчите? — не выдержал он наконец, вскочив со стольца. — Аль измену задумали супротив князя своего?

Думцы переглянулись, словно выбирая, кому держать ответ.

   — Ив мыслях у нас такого не было, княже, — наконец взял слово старший боярин Евпатий Романыч, вставая и прижимая к широкой груди крепкую ладонь. Был он муж сложения богатырского, Ярослав подле него казался отроком. — И тебе, и городу мы верны, как один. Да только выйди, у людей поспрошай — охота ли им ратиться? И так с мордвой что ни год воюем, а тут со всей Русью схлестнуться придётся. А мы тож русского языка люди.

   — Так вы... меня... Мстиславу сдать хотите? — задохнулся Ярослав. — Гоните меня прочь?

   — Княже, — Евпатий Романыч обернулся, и со всех сторон раздались согласные голоса, — ты Мурому люб, Мы тебя по правде принимали, потому как ты наш князь, природный Святославич, и любо нам, что у Мурома своя голова имеется. Да токмо не хотим мы лишних войн. На что они? Примирись ты со Мстиславом — авось всем будет хорошо!

   — Примирись, — хмыкнул Ярослав горько, — да как же? Да восхощет ли он? Ведь пришёл — город приступом брать!

   — Да ты, княже, только слово скажи, а уж мы расстараемся!.. Уж мы до Мстислава дойдём! — послышались голоса. Всех перекрыл могутный бас Евпатия Романыча.

   — Не с войной князь Мстислав пришёл. И мира, коль запросишь, даст.

   — А ты, — Ярослав как споткнулся, — откуда ведаешь сие? Со Мстиславом заглазно сговорился?

Он готов был выпустить на боярина весь нерастраченный пыл досады, страха и усталости, но тот стоял не дрогнув, как столетний дуб под порывами ветра. Ярослав неожиданно для себя понял, что он и есть этот ветер, который только поколеблет корявые ветви, но не сломит гордое дерево. Конечно, боярина можно было оковать в железа, но сейчас, когда враг у ворот, это было бы гибелью. Тогда боярство точно отвернётся от него, а там и людство. А вот ежели...

Ярослав сам испугался мелькнувшей мысли. А что, если не лгал боярин? Что, если возможен мир? Мир — с Мономашичем? Мир — с остальной Русью?

   — Не оговаривай меня напрасно, князь, — вымолвил Евпатий Романыч, — я не ради себя — ради всей земли Муромской со Мстиславом говорил. А коль ты слово скажешь — ради тебя ещё раз в его стан поеду.

Ярослав отвернулся на затянутое цветным стеклом окошко. За пеленой морозных узоров смутно виднелись постройки княжьего терема — клети, угол дружинной избы, домовая часовенка. Страшно было лишиться всего этого. Но решаться на что-то было надо.

   — Добро, — кивнул он, поворачиваясь к боярину. — Езжай, Евпатий Романыч, ко Мстиславу. Сумеешь нас примирить — хорошо. А коли не сумеешь...

Оставшись один, Ярослав бессильно рухнул на столец и обхватил голову руками, мучительно раздумывая, не совершает ли он ошибки.

Он ещё терзался сомнениями, когда день спустя Евпатий Романыч передал, что Мстислав Новгородский желает встречи.

И вот они сидят друг против друга в небольшой изобке. Похолодало, печь уже протопили, но она, набитая дровами, ещё не успела отдать тепло, сидели в шубах. Мстислав небрежно набросил шубу на одно плечо, и Ярослав, вынужденный быть просителем, невольно чувствовал зависть и досаду, глядя на этого высокого стройно-костистого юношу с первыми усами и короткой пушистой бородкой. Было в нём что-то от рыцарей, на коих Ярослав вдоволь нагляделся при дворе своего деда в детстве и отрочестве. Но когда Мстислав поднялся навстречу и хлопнул в ладоши, приказывая подать горячий мёд, от сердца отлегло.

   — Рад видеть тебя, князь муромский, — молвил Мстислав. — Давно пора было ближе познакомиться — соседними волостями владеем как-никак!

Эти слова как-то сразу успокоили Ярослава. Уже без страха принял он ковш мёда, выпил до капли.

После заговорили о делах.

   — Посланные твои передавали мне, что мира хочешь? — начал первым Мстислав.

   — Не мира хочу, а войны не желаю, — ответствовал Ярослав.

   — Я тоже, — согласился Мстислав. — На войне брат мой погиб... Но да это дело прошлое, — вскинул он ладонь, останавливая приоткрывшего было рот собеседника. — Неправое дело он начал, Бог его и покарал. А твой брат, своё добро защищая, чужое решил под себя подмять. Это не дело. Волости ему отнятые жаль — так по чину бы с отцом моим и великим князем разобрался, а не лез в драку! Уговориться всегда можно. Я уж писал к нему, что буду за крестного отца моего перед батюшкой просить, чтоб не лишал удела, не гнал с Руси. Как-никак, все мы единого деда внуки-правнуки. Иль охота нам быть новыми Святополками Окаянными?

Ярослав молчал.

   — Я зла ни на кого не держу, — отхлебнув мёда, продолжал Мстислав. — Я вотчины свои защищал и выморочное наследие брата моего. Мы, князья, должны держаться друг друга и один за другого стоять. Олег же воду мутит...

   — Он брат мне, — вскипел Ярослав. — Да и тебе не чужой!

   — Не чужой, — кивнул Мстислав, — и от того мне горько, что супротив крестного отца иду... Но то дело прошлое! — хлопнул он по столу ладонью. — Ты, Ярослав, мира пришёл просить — так готов я его дать. Муром и Рязань твоя вотчина, ты ею и владей. А брату твоему Олегу за то, что смуту поднял...

   — Он тоже вотчины свои защищал! — возмутился Ярослав. — Да и мои, коль на то пошло, — Муром ведь Изяслав-то заял! Мы, Святославичи, Чернигова лишились потому, что отец твой и великий князь Святополк его отняли! Остались у нас лишь брату Давиду дарёный Смоленск да Муром с Рязанью. Мы, Святославичи, по лествичному праву старше Владимира Мономаха, а волостей на Руси почти не имеем!

   — И всё равно — не дело такие споры мечом решать. Отец мой хотел добром с крестным моим сладить — не вышло.

Мстислав споткнулся, сообразив, что ведь оба начали с разговора о мире между Муромом и Новгородом. И преступить сейчас свои слова он не мог.

   — Я уж писал о том крестному своему — от стен сожжённого Суздаля, — осторожнее продолжил он. — Мог тогда дело миром кончить — каб не обманул меня Олег лестью. Я тогда мира хотел предложить — предлагаю его и теперь. Примешь ли его, князь муромский?

Ярослав нахмурился. Лестно было получить такой подарок — за словами Мстислава стояло признание его удельным князем, который мог в свой черёд надеяться встать на одну из ступеней лестницы, ведущей к великокняжеским палатам Киева.

   — Только выдай мне ростовцев да суздальцев, что Олег поковал, — продолжал, будто ничего не замечая, Мстислав. — То люди брата Изяслава. Негоже им в полоне томиться, когда меж нами мир.

И эти слова окончательно склонили Ярослава к миру.

Зима началась беспокойно — не сразу воротился Мстислав в Новгород. Заключив с муромским князем мир, он пошёл по льду Оки в Рязань, надеясь застать там Олега, но неугомонный Святославич уж покинул город и умчался куда-то в Дебрянские леса. Хоть и сидел на Смоленском столе усмирённый Мономахом Давид, хоть и любили Олега в родном Чернигове и хотели ему помочь, а покоя князь-изгой не нашёл. Там настигла его вторая грамота от Мстислава. Олег ещё раздумывал над начертанным на пергаменте, когда и Мономахово письмо дошло до него. То рассуждая о божественном, то вспоминая мирское, Владимир Мономах призывал Олега к миру и предлагал встретиться и сообща, миром решить спор о столах. Доведённый до крайности, не имея своего угла, скитаясь с женой и малолетними детьми по городам и весям, Олег был вынужден остановиться и принять предложение двухродных братьев.

Зато завершалась беспокойная зима мирно — Ярослав сидел в Муроме, Давид в Смоленске. Олег жил у братьев, прочие князья были на своих столах. Ждали лета, пересылались гонцами.

Глава 2

1

Зима выдалась малоснежной — обильные снегопады первых дней скоро сошли на нет, и с первыми лучами солнца обнажилась земля. Жаркая дружная весна в несколько дней высушила её, вскрыла реки. Наскоро прошёл ледоход. Разлив был невелик, и вода быстро вернулась в своё русло. Ждали весенних дождей. И в эти дни в Новгороде случился пожар.

Занялось средь бела дня на Торговой стороне. Очевидно, на складах купеческих товаров — уж больно быстро, словно нарочно подпалили. Сам Мстислав с семьёй был в те поры на Ярославовом дворище — днями собирались переселяться на Городище, где живали большую часть времени. Христина ждала второго ребёнка — зачала вскоре после возвращения мужа из похода — и мучилась неимоверно. Мамки и няньки предсказывали, что княгиня родит дочку.

Спускались сумерки, и зарево стало видно из окошек княжьего терема. Сухой ветер, дувший вдоль Волхова, грозил принести пожар на дворище. Уже занимались усадьбы поблизости от складов. Бухал набат, но всё впустую. Из окон не было видно людской суеты, и потому казалось, что никого в Новгороде это не волнует.

Мучимая тяжёлыми предчувствиями, Христина оторвала голову от изголовья — за обедом ей было дурно, и княгиня прилегла успокоиться, — и поспешила к мужу. Мамки и няньки захлопотали вокруг неё, но молодая женщина словно не замечала их суеты.

Она вошла в покои Мстислава бледная, с синими кругами под глазами, пошатываясь и держась за ободверники. Её опять мутило, перед глазами всё плыло не только от дурноты, но и от страха, что накатил на неё, беременную, заставляя бояться вдвойне — за себя и детей.

Мстислав вскочил навстречу — сидел один, размышляя и ожидая вестей с пожарища, — бросился, подхватывая на руки. Христина упала в объятия мужа.

   — Христя?.. Ты чего? Христя!

   — У... увези меня, — прохрипела она. — Страшно... Пожар...

   — Где? — решив, что занялось Ярославово дворище, ахнул Мстислав.

   — Боюсь я! Увези на Городище! Не могу я тут! — чуть не заголосила Христина. — О Езус и Дева Мария!

Она вскрикнула и обмякла на руках мужа. Мстислав крепче стиснул жену.

   — Эй, кто там! — гаркнул в тесные переходы терема.

На зов тотчас повыскакивали мамки, захлопотали вокруг обеспамятовавшей княгини. Устроив её подле окна на лавке, Мстислав кликнул дворского:

   — Вели закладывать! Сей же час едем!

Терем забегал, засуетился. Сновали туда-сюда холопки, покрикивала ключница, конюхи выводили коней, няньки собирали орущего благим матом младенца Всеволода.

Христина то ли от свежего воздуха, то ли благодаря заботам мамок пришла в себя, обрядилась в нарядный летник и, ведомая под руки мужем и своей мамушкой, шведкой Сигне, медленно спустилась по высокому крыльцу к возку.

Уже когда устроилась поудобнее в его мягком чреве, и рядом уселась мамушка Сигне, и Мстислав уже вскочил в седло, чтобы скакать рядом с возком жены, Христина забеспокоилась, с усилием выпрямляясь.

   — Велга? Велга где?