Помоги проекту - поделись книгой:
— Подымай дружину, брат, — властно и холодно приказал Олег. — Уходим.
— Сейчас? — ахнул Ярослав. — В ночь?
— В ночь. Идём в Муром. Наш город, стоять за нас будет крепко.
— А Суздаль?
— Жечь! — И, обернувшись на изумлённый возглас брата, Олег зло добавил: — Чтоб не в радость была Мономашичу победа!
Город занялся с двух концов — от княжьего подворья и от ворот, через которые на рысях, похватав лишь самое ценное, выскочила дружина братьев-князей. Верные люди, оставленные в Суздале, пустили красного петуха. Они же, дождавшись, пока пламя расплеснётся по кровлям и заборам, не давали затушить, втихомолку подкидывали головешки на дворы, суетились больше всех, мешаясь под ногами. Ночную тьму прорезали золотые сполохи, заголосил набат на церкви Святого Дмитрия.
Дерево горит быстро. Невесть откуда взявшийся ветер гонял искры и хлопья пепла, раздувал огонь. Зарево разгоралось, освещая на целую версту всё вокруг.
Задержавшись на берегу реки Каменки, Олег обернулся и долго смотрел на охваченный огнём город. Уже мимо прошли его ближние дружинники и возок с сыновьями. Уже обогнал его Ярослав, миновала дружина и тянулись последние подводы обоза, при князе осталось лишь трое дружинников, а он всё стоял, глядя на зарево.
Мстислав зарева не видел — в ту пору он был слишком далеко от Суздаля, шёл берегом Нерли. Лишь вечером второго дня подошёл к городу.
Нерадостной вышла встреча. От Суздаля, славного своими теремами и собором, остались груды головешек. Сиротливо высилась обугленная, почерневшая церковь Святого Дмитрия да монастырский двор — сюда, под защиту каменных стен, бежали люди. Здесь монахи наравне с мирянами встали наперекор огню. Да, камень не дерево — пламени не по зубам. По развалинам ходили погорельцы, рылись в ещё тёплой золе, ворошили угли, пытаясь найти уцелевшее добро. Где-то раздавались плач и стон. Голосили бабы, причитая над порушенным жильём. А мелкий осенний дождь, предвестник близких зимних холодов, сеял и сеял из низкого пухлого облака.
5
Жизномир был горд Князевым поручением. Мстиславу он служил ещё в те поры, когда два года назад отец отозвал того из Новгорода, посадив в Курске. Жизномир родом был курянин, служил у боярина, но перешёл к Мономашичу, едва тот утвердился в городе. Отец был меньшим боярином, и Жизномир мечтал превзойти отца.
Не щадя коней, он продирался по раскисшим от поздних дождей дорогам, спеша нагнать Олега Святославича прежде, чем тот растворится в вятичских лесах. Хоть и победил и казнил последнего природного вятичского князя Владимир Мономах, иные из обитателей рязанских и муромских лесов до сей поры придерживаются старой веры и готовы драться со всеми, кто восстаёт против них.
Жизномиру повезло — он нагнал Олега на высоком берегу Оки в двух десятках вёрст от Мурома. Дозорные братьев-Святославичей первыми заприметили гонца и окружили, останавливая. Сгоряча чуть было не подрались. Готовые в каждом видеть вражеского наворопника (разведчика. —
Гонца привели в маленькую изобку, где в полутьме, у грубо сколоченного стола, уставленного снедью, его встретили князья. Ярослав как сидел, так и остался сидеть, кутаясь в полушубок, а Олег порывисто шагнул навстречу. Глаза его сверкнули, как у зверя.
— Здрав будь, князь Олег Святославич с братом своим, — выговорил Жизномир и, сняв шапку, перекрестился на маленький образ в уголке за печкой.
— И ты... здрав будь, — отрывисто бросил Олег. — Кто таков, с чем пожаловал?
— Посол я от князя моего, Мстислава Владимирича Новгородского. Послан к тебе, княже, с грамотой от крестного сына твоего.
— Ишь! С грамотой, слыхал? — мигнул Олег Ярославу. — Давай.
Жизномир откинул полу свиты — в подкладку был вшит свёрнутый в трубку лист пергамента. Олег с нарочитой неохотой принял, развернул. Он старался казаться спокойным, губы презрительно кривились. Жизномир, впервые видевший Олега, счёл его спесивым гордецом, что не желает видеть далее своего носа, но Ярослав, лучше знавший брата, понимал — внутри Олега идёт яростная душевная борьба. Он вёл войну за правое дело, но всё вокруг указывало: ошибался.
— Слышь, чего пишет крестник-то мой! — нарушил Олег молчание и зачитал вслух: — «Я есть младший тебе. Шли к отцу моему, проси мира, а дружину Изяславову, что заточил, верни, и я тебя во всём послушаю». Каково, а?
Ярослав промолчал. Жизномир тоже. Не его дело советы давать.
— Послать к Мономаху? В ножки ему поклониться, дескать, правильно ты меня угла и хлеба в Русской земле лишил, лиши же и головы заодно? Мира просить... — поймал Олег выразительный взгляд Ярослава, осёкся и обернулся на Жизномира. Глаза его потемнели.
— А что до дружинников Изяславовых... — Жизномир подался назад, прочитав в тёмных княжьих очах гнев. Вот сейчас крикнет — и влетят в изобку Олеговы люди, и придётся Мстиславову человеку отвечать задела и мысли своего князя... Но — минуло. Схлынул гнев, сменившись досадой и раздражением.
— Что до дружинников, то после решим. Недосуг мне... А ты ступай. Пожди тамо!
Жизномир сам не помнил, как выскочил вон. Едва за его спиной захлопнулась дверь, Олег выругался и швырнул грамоту на стол так, словно прислана она из ромейской (византийской. —
— Что решим, брате? — подал голос Ярослав.
— Чего решать? Мира просить? У Мономаха? Даст он мира, как же! Может, и даст, двуликий полуромей, да прежде всю душу вытрясет. Его отец нас изгоями назвал, доли наследства лишил, хотя отец наш, Святослав, на золотом киевском столе сидел. Святославичи должны по окраинам перебиваться да радоваться, что дозволяют на Руси жить...
— Давид Смоленск получил, — попробовал возразить Ярослав. — Мономах дал его!
— Давид! — презрительно скривился Олег. — Давида Мономах сломал. Братец наш так переяславльского князя боится, что меня взашей вышвырнул, когда я попросил рати, чтоб на Рязань идти. Олег Черниговский никогда ничьим подручником не был и не будет! Чужой земли мне не надо, но отцово наследие из рук не выпущу!
...Жизномир вышел из изобки на негнущихся ногах, стал, ловя разинутым ртом воздух. Первые дни месяца груденя выдались студёными, на лужах похрустывал ледок, из облаков уже сыпал снег, но дружинник вдруг почувствовал, что вспотел, побывав наедине с князьями, и распахнул свиту, подставляя грудь холодному ветру.
А на другой день, сам не веря в удачу, уже гнал коня назад, отвозя Мстиславу ответ Олега.
6
Олег Черниговский, Тьмутараканский и Рязанский соглашался с предложением Мстислава и просил мира. Просил быть посредником между Владимиром Мономахом и Святославичами, вспоминая кровное и крестовое родство. Это было удивительно и не похоже на Олега. Но Мстислав поверил. Просто потому, что не верить не хотел. Но и безоглядно возвращаться в Новгород тоже не спешил. Война переменчива: а вдруг назавтра передумает Олег иль подойдут к нему на помощь половцы? Поэтому, послав отцу весть, Мстислав остановился недалеко от сгоревшего Суздаля и распустил дружину по сёлам, дожидаясь ответа из Переяславля.
Жизномиру снова повезло. Со своим десятком он решил отправиться ни много ни мало, а по своим следам, когда ездил, будучи гонцом к Олегу. По пути дружиннику случилось проехать мимо нескольких сел, обильных и людных, но тогда приходилось спешить. А сейчас, как говорится, сам Бог велел наведаться в те места. Княжьим дружинникам всюду найдётся охапка сена и дежа (мера сыпучих тел на Руси. —
Деревенька стояла около речки — шесть дворов на высоком берегу, ещё два спускались к самой воде, и одна изба стояла особняком. На том берегу реки, чуть ниже по течению, угадывалась ещё одна деревня — побольше. Высилась подле церковки колокольня.
К дому на отшибе и подъехал Жизномир, покуда остальные дружинники разбрелись по деревне. Пинком распахнул ворота, въезжая на двор. Под копыта коня тут же кубарем подкатился и залился лаем кудлатый пёс.
— Кого нечистая принесла? — На пороге клети показался хозяин — мужик поперёк себя шире. Из избы выглянула баба — всплеснула руками, увидя всадника в дорогой броне.
— Дружинники княжьи, — важно объявил Жизномир, спрыгивая наземь. — Принимай на кормление, хозяин!
— Ишь ты. А какого князя будешь?
— Мстислав-Владимирича Новгородского.
— Эвон! Так Новгород-то он вон где!
— Война. — Жизномир уже шёл к избе. — Аль не чуете, чего творится?
— А с кем война-то? — Хозяин мигом переменился и рысью подбежал к дружиннику.
— Олег Святославич, — Жизномир замялся, не зная, как величать крестного отца своего князя, — ростовские вотчины заял, князя Изяслава Владимирича, Мстислав-Владимирича брата меньшого, зарубил, вот князь супротив него и вышел.
— Что на Руси деется! Что деется! — покачал головой хозяин и шикнул на жену: — Подавай чего снидать, баба-дура!
Та кинулась к печи, загремела горшками. Пахнуло духом пареной репы. Жизномир положил на образа честной крест и присел на лавку к столу.
Сбоку кто-то задвигался. Дружинник обернулся — по другую сторону печи за прялкой сидела молодая девка — должно, хозяйская дочь. Девка была в самом соку, спелая и пригожая. Жизномир подкрутил ус, мигнул весёлым глазом — та засмущалась и отвернулась. Дружинник подумал, что стоит задержаться в доме подольше.
Вторично Жизномир попал в это село несколько дней спустя, когда вместе со своим десятком объезжал окрестности. Две подводы были полны припасов — меры овса и жита, и битая дичина, и огородная овощь, и даже бочонок мёда. Пора было ворочаться назад, к князю, но дружинник просто не мог отказать себе в удовольствии навестить Милушу — так звали девушку. Даже крюк в восемь с лишком вёрст не напугал его. Ради сладкой ягодки стоило проехать и больше.
Была уже поздняя осень, началась Фомина неделя Рождественского поста. Месяц грудень (ноябрь. —
Дружинников заметили мальчишки и мигом разнесли весть по деревне. Когда всадники поравнялись с крайними избами, раздался разноголосый собачий лай. Жизномир, не обращая внимания на рвущегося с цепи кобеля, проехал на знакомый двор. Хозяин, коловший дрова, уронил колун и сдёрнул с головы шапку.
— Охти, вот не ждали! — воскликнул он, кланяясь. — Чего ж ты, милостивец, вдругорядь-то завернул? Никак опять на прокорм? Так мы вроде уважили тебя...
— Не данником я, а гостем, — ответствовал Жизномир, спешиваясь. И едва сделал шаг, как из хлева навстречу выскочила Милуша в простой свите, с заляпанным навозом подолом. Охнула, узнав лихого дружинника, всплеснула руками, прижимая ладони к порозовевшим щекам, и уж почти метнулась назад, но остановилась, смущённая.
— Ах ты, коза-дереза! — мгновенно понял всё отец. — Ишь, чего удумала! Вот ужо я тебя!
Он засуетился, ища вожжи, но Жизномир перехватил его руку.
— Не балуй.
Спорить с княжьим человеком опасно — Русская Правда[4] не щадит тех, кто поднял руку на дружинника. Виру[5] запросят — последнее снимешь. Нигде нет свободы мужику! И ведь знает сам, что девка дружиннику не нужна — поиграется да бросит. Но спорить — себе дороже. Мужик уж не сопротивлялся, когда Жизномир отпустил его руку, и вполне миролюбиво произнёс:
— Чем тут стоять, пригласил бы в избу дорогих гостей!
— Чего стоишь, Милка? — окликнул хозяин дочь. — Мать зови, пущай соберёт чего... — И тихо проворчал, когда Жизномир уже ступил на порог: — Дорогие гости... ох и дорогие...
Пробудился Жизномир засветло — хоть и сладко спалось, хоть и урвал часок от торопливых жарких ласк Милуши, а князево дело надо было сполнять. Путь неблизок, время дорого.
Он навестил своего коня и отошёл к плетню, спускающемуся к речке, когда сзади послышались торопливые шаги.
— Ой, Жизномире. — Милуша подлетела, сзади обхватила руками, прижалась. — А я-то уж думала — улетел сокол, не попрощавшись.
— Али я тать какой, чтоб впотай сбегать? — урезонил дружинник, привлекая девушку к себе и целуя растрёпанные со сна волосы. — Мне стыдиться нечего.
— Ой, — слабо пискнула она и вскинула вдруг засиявшее лицо. — Жизномир, лада, не бросай меня! Сходи к батюшке, поклонись — авось согласится и отпустит!
— Ишь ты — «сходи и поклонись»! — Дружинник усмехнулся. — Война нынче — до того ли нам? Вот когда всё кончится...
— Ты вернёшься за мной?
— Да.
Девушка вздохнула, отдавшись сладким мечтам, но Жизномиру было не до того. Меньше всего на свете он сейчас думал о ней, что пригрелась на его груди. Когда поднял глаза, взгляд случайно упал на дальний берег реки, и дружинник готов был поклясться, что в предутреннем мареве что-то движется! Напрягая зрение, он смотрел.
Это был передовой разъезд чужих полков. Чужих — потому что кроме Жизномирового десятка тут не было никого, пришли они с того берега и двигались осторожно, словно выискивая место для переправы. Так и есть! Двое конных спустились к реке, остановились на покрытом снегом берегу. На белом их тени виднелись так чётко, что можно было рассмотреть под плащами кольчуги. Оружие было приторочено к сёдлам, но шлемы они надели.
— Погодь. — Жизномир отстранил Милушу. — Беги в избу. Ежели кто будет про меня прошать — не видала и не знаешь!
Она только кивнула и убежала. А дружинник, то и дело косясь на тот берег, потихоньку оседлал коня и в поводу вывел со двора. Он надеялся, что избы и клети уберегут его от посторонних глаз. Наскоро упредив своих людей, чтоб береглись, Жизномир за околицей вскочил на коня и помчался в стан Мстислава.
7
Пока дружинник добрался до маленького городца на реке Колонке, где остановился Мстислав, настал уже обед. Князь в одной рубахе сидел у стола, хлебая постные щи — по примеру отца своего, Владимира Мономаха, он старался быть неприхотлив в еде и питье, тем более в походе. Иное дело — надо ли поститься, ведь идёт война и надо сохранить силы. Осадившего усталого коня Жизномира сразу провели к князю. Мстислав поднял глаза на дружинника, выслушал его сбивчивый рассказ, помолчал, прислушиваясь к своим мыслям, и наконец спросил:
— Значит, на Клязьме видел Олеговых людей?
— На Клязьме, княже, — кивнул Жизномир. — Сельцо там есть. Задержались мы тамо. А кабы мимо прошли...
Он захрипел пересохшим горлом, и Мстислав, привстав, нацедил ему сбитня. Дружинник с благодарностью принял чашу. Дождавшись, когда он поставит её на стол, Мстислав сказал:
— Готов ещё мне послужить?
— Приказывай, княже!
— Передохнешь малость, и скачи к воеводе Твердиславу — пущай ворочается ко мне! Враг у ворот!
Во все стороны помчались гонцы, спешно собирая разбредшиеся по сёлам Мстиславовы полки. Новгородцы, прослышав, что наконец будет бой, спешили изо всех сил, но всё равно припоздали. Передовые их отряды подошли к реке Колонке одновременно с полками Олега Святославича.
Мстислав готовился к бою, но Олег почему-то медлил. То ли надеялся, что племянник с малой своей дружиной дрогнет и отступит перед его полками, то ли впрямь не желал проливать лишней крови.
Хоть и был упреждён Жизномиром, Мстислав не успел выставить сторожи, и явление Олеговых ратей было неожиданно. Они явились, словно только и ждали, когда молодой новгородский князь всё узнает. Свалились как снег на голову — муромляне, рязанцы, мордва. Пришли по-хозяйски, толпой, встали, глядя издали, как суетятся Мстиславовы беспечные дружинники.
Может, и отступил бы Мстислав, кабы не знал — разбрелась его дружина по сёлам. А когда соберётся вся тут — тогда и посмотрим, кто кого. Велел всем надеть брони, приготовить оружие и ждать.
Ждали всего — и того, что вот-вот пойдёт Олег в бой, надеясь задавить противника числом, и что успеют подойти полки. Исполчившись с той и другой стороны, стояли четыре дня.
Отряды стали подходить только на второй день. Первым привёл своих людей воевода Твердислав, новгородский тысяцкий. За ним подошли псковичи, потом ещё один новгородский полк, следом ростовцы, переметнувшиеся ко Мстиславу, и белозерцы. К Олегу не шёл никто, но его полки всё равно превосходили числом.
Потом примчался гонец. Ещё когда встал под сожжённым Суздалем, послал Мстислав отцу весть — вершится то-то и то-то, како повелишь, батюшка? — и теперь пришёл ответ. В немногих словах, выцарапанных на бересте, Владимир Мономах оповещал сына, что отрядил ему в помощь младшего брата Вячеслава со своей дружиной и половецкий отряд с ханом Кунуем.
Тем же вечером они и прибыли. Шестнадцатилетний Вячеслав, жилистый рослый отрок с только-только пробившимися усами, впервые был послан отцом с поручением, смотрел на обоз, расположившихся на отдых воинов и речку Колочку широко раскрытыми от изумления глазами. Двое Мономаховых бояр и половчин Кунуй, следовавшие всюду за княжичем, оставались равнодушны — для них война не была событием.
Братья обнялись. Роста они были почти одного — разве что Мстислав казался шире в плечах и из-за брони толще.
— Рад видеть тебя, брате, — сказал он Вячеславу, коего последний раз встречал без малого два года назад, когда женился. Тогда это был мальчишка, совсем ещё юный и нескладный, как жеребёнок. Сейчас стоял стройный юноша.
— Будет битва, Мстислав? — жадно спросил он.
Князь улыбнулся горячности брата, но ему и самому надоело пустое стояние. Олег вёл себя странно — то бегал от сражения, то медлил. Может, тоже ждал подмоги?
— Как не быть битве? — ответил Мстислав. — Будет. Теперича нас двое — вот мы и выступим.
— И победим! — широко раздувая ноздри, пылко откликнулся Вячеслав.
Поделиться книгой: