МОНОМАШИЧ. Мстислав Великий

Велга была любимая холопка, которую подарил ей Мстислав вскоре по приезде в Новгород. Была она из чуди[6], светловолосая, голубоглазая, невероятно застенчивая и послушная. Христине она напоминала служанок из дома отца. И, кроме того, её наречие чем-то неуловимо напоминало Швецию. Велге Христина доверяла своего сына. Но сейчас вместо неё в возок забралась её подруга, Весняна, держа на руках маленького Всеволода.

   — Где Велга? — закапризничала Христина. — Сыщите! Немедля!

То, что девушка не могла сама куда-то пропасть, просто не приходило в голову. Велга была сама кротость.

   — Сыщут, — пообещал Мстислав и кивнул ключнице, провожавшей княжеский поезд: — Сыскать Велгу и на Городище доставить немедля!.. Трогай!

В распахнутые ворота выскочили верховые дружинники, спеша расчистить дорогу княжьему поезду. За ними тронулся возок княгини, подле которого скакал Мстислав. Христина, опираясь на руку Сигне, то и дело высовывалась из возка, надеясь увидеть, как спешит отставшая от хозяйки Велга, но так её и не дождалась.

Велга была далеко не так послушна, как привыкла думать княгиня. Тяжела холопья доля, даже если служишь княгине и пользуешься её милостью. Утром вскакивай до зари, бегай туда-сюда с поручениями, ввечеру только лишь выдастся свободная минутка, когда можно поболтать с подружками да помечтать. Чудинка, не имевшая родни, Велга сторонилась людей. Близких подруг у неё не завелось — те, что были, прислуживали той же Христине, — ас парнями не научилась вести себя вольно. Правда, был один — паренёк с Щитного переулка. Жил он у боярина Аникея Путятича, служил конюхом. Ни о чём они толком и переговорить не успели — видались всего раза три-четыре, когда Велгу Христина посылала куда-нибудь с поручением. Тогда девушка со всех ног, исполнив дело, спешила в Щитный переулок и ждала, выйдет ли милый. Пару раз и он подходил к Ярославову дворищу, но часто видеться не доводилось — не каждого подпустят к княжеским палатам. А теперь, когда княгиня собиралась уехать на Городище, им и вовсе уж не придётся быть вместе.

Потому Велга и улучила миг, чтобы выскользнуть со двора, чтобы мельком глянуть на своего Прошку да проститься с ним. Мстислав Владимирич не часто наезжал в Новгород, Христина сопровождала мужа редко, так что Велга не сомневалась, что расстаётся с Прошкой навсегда.

Так и получилось, что оказалась она в Щитном переулке в ту пору, когда бухал на малой церковке набат, а жадный огонь лизал складские клети и уже перекинулся на близстоящие усадьбы. Хоромы Аникея находились в опасном соседстве — двое его соседей были охвачены огнём, над домом боярина в клубах дыма метались искры, и вот уже занялась крытая соломой кровля птичника.

   — Огонь! Огонь тушите! — орал боярин, суетясь на красном крыльце.

   — Солому заливай!

Но в колодце, тщетно ждавшем сперва зимнего талого снега, а потом весенних дождей, воды было мало. Холопы с вёдрами и ушатами побежали к Волхову. Вслед им загрохотала по деревянным плашкам мостовой подвода, на которой подпрыгивала порожняя бочка. Оставшиеся на дворе холопы, боярские дети да вольные слуги принялись сметать с крыши горящую солому. Она разлеталась клочьями, и вот рядом с птичником заполыхала конюшня. У соседей пожар уже пожирал сам терем. Там бросили тушить пламя и спасали добро.

   — Коней выводи!

Ворота были распахнуты настежь, оцепеневшая от неожиданности и испуга Велга увидела, как с усилием разомкнули створы дверей и конюхи бросились выводить храпящих, рвущихся лошадей. Мелькнул Прошка — вот вывел сивого жеребца, пустил его на двор и метнулся в конюшню снова.

Если бы парень бросил хоть один взгляд на ворота, он бы заметил Велгу, застывшую там, как столб, и не оставил коня просто так. Напуганный дымом шумом и языками пламени — горели две соседние усадьбы, и огонь поднимался по заборам, — жеребец взвился на дыбы и, подхлёстнутый испуганным воплем боярина, шарахнулся в распахнутые ворота, увлекая за собой ещё нескольких коней.

   — Держи! держи! — Аникей Путятич кубарем скатился с крыльца и бросился ловить сивого.

Тот мчался прямо на Велгу, девушка с визгом шарахнулась прочь. Жеребец прогрохотал мимо, выскочил на улицу и заметался, ибо и на другой стороне занимался огнём чей-то терем. Суматоху увеличили выпущенные кем-то из соседей свиньи.

Было страшно. От криков людей, ржания коней и визга свиней, треска горящих брёвен, неровно бухающего набата. Колокол гудел как-то странно — звонарь словно больше думал о том, успеет ли убежать с колокольни, когда пожар доберётся до церковки. Потом он вовсе замолчал — занялась соседняя с церковью усадьба, и звонарь удрал к своему маленькому домику.

Велга кинулась куда глаза глядят. Ей бы спешить на Ярославово дворище, но она, обезумев, металась по улицам, шарахаясь от таких же перепуганных людей, мечтая только об одном — забиться куда-нибудь, где её никто не найдёт. Она видела, как рушились охваченные огнём заборы, открывая горящие подворья, как проседала кровля на теремах и клетях, как встал огненный столб, и слышала страшные крики женщины, у которой в пламени остался безногий отец. Заблудившаяся, испуганная, девушка еле вырвалась из горящего конца и побежала, прорываясь сквозь стремительно растущую толпу. Новгородцы спешили на пожар — одни чтоб помочь соседям, другие — узнать о судьбе живущих в Торговом Конце родных и друзей, а третьи — чтобы под шумок утащить чего-нибудь ценное. Равнодушных не было — Новгороду случалось гореть, и все знали, что такая беда никого не минует.

Велга вконец заплутала и еле нашла укромный уголок близ крепостной стены. Чей-то терем подходил вплотную к стене, но между заборами оставалась небольшая щель, заросшая крапивой и бурьяном. Когда Велга залезла в неё, внутри оказался небольшой ров. Там усталая девушка просидела до темноты, боясь высунуться наружу, а потом незаметно задремала.

Проснулась она от чужих голосов.

   — Эге! Девка!

   — Точно! Девка. Отколь такая?

   — А нам-то что за дело? Хватай!

Встрепенувшаяся было со сна, Велга почувствовала чужие руки, схватившие её. Девушка закричала и забилась, вырываясь, но к первому мужику на помощь подоспел второй. Вдвоём, держа отчаянно бьющуюся Велгу за локти, они вытащили её из ровика, скрутили сыромятным ремнём запястья, засунули в рот какую-то тряпку и с головой запихнули в мешок.

Через два дня после того, как погорел Торговый Конец Новгорода, из Псковских ворот выехал небольшой обоз. На последней подводе лежал большой мешок. Иногда он слабо шевелился и из него доносились приглушённые стоны.

2

Русь в тот год жила предчувствиями перемен. На осень в Любече был назначен большой княжий снем. Впервые за долгое время собирались все князья Рюрикова дома, внуки и правнуки Ярослава Мудрого, чтобы урядиться наконец о своих делах. Собирались они по приказу и велению Владимира Всеволодича Мономаха, который жестоко страдал, видя, как другой сидит на золотом киевском столе, и мечтал о великокняжеской власти. И сейчас он поступал, как великий князь, хотя по старшинству должен был уступать не только Святополку Изяславичу, но и Давиду Святославичу Черниговскому, которому принадлежал теперь замок Любеч.

Чем больше род, чем дальше в прошлое уходит тот дед или прадед, что дал жизнь сперва сынам, потом внукам, а после и правнукам, тем слабее связи между его потомками. Ведь, коли разобраться, то у деда тоже был дед, а того — свой, у этого — свой предок-пращур и так далее до самых первых людей. Выходит, все люди — братья и сёстры. Но так провозглашается лишь на словах — на деле не только в такой дальней, по Адаму и Еве, родне нет любви — не сыщешь её порой и в тех, кого одна мать на свет родила. Четверо старших князей приходились друг другу двоюродными братьями — братанами, — с ними были их племянники-сыновья Ростиславичи. Двоюродным братом был и Давыд Игоревич Волынский. И быть бы им по роду ровней, различаясь лишь годами, но судьба распорядилась иначе.

Надменный Святослав Ярославич, пользуясь слабостью и несчастьями старшего брата Изяслава, в его отсутствие занял Киев. По лествичному праву он был прав — старшему брату наследует средний, а тому молодший, — но Изяслав-то был жив. Он вернулся, взял принадлежащий ему золотой стол и правил ещё целых два года. После чего Всеволод, младший Ярославич, провозгласил, заглядывая далеко вперёд, за свою смерть — раз Святослав нарушил ряд, объявить его изгоем и лишить его сыновей права занимать великокняжеский престол. Не зря в сказках именно младший, третий сын часто оказывается и умён, и хитёр, и удачлив, ползшая в обход старших братьев богатство и красавицу-жену в придачу. Всеволод оказался именно таким, но жизнь — не сказка, вот и пришлось ему действовать по-иному. Тем более что Бог обидел его детьми — кроме старшего Владимира, по матери носившего имя Мономах, и младшего Ростислава, не дал сыновей. Но так для Всеволода было лучше — устранить прочих родичей-соперников, и будет Владимир править Русью один, как правил Ярослав после смерти своих братьев Бориса, Глеба, Вышеслава, Святополка, Судислава, Мстислава и прочих. А Ростислав будет подручником.

Святослав Надменный умер, недолго побыв великим князем, но для его сынов путь в Киев был заказан. Они не смирились с этим. Не раз и не два приходилось Всеволоду, а после и сыну его Мономаху огнём и мечом усмирять непокорное племя. Роман и Глеб были забиты, Давид усмирён, остались двое — Олег, вырвавшийся из византийского плена и затаивший злобу на заточившего его туда Всеволода, и молодой Ярослав, коего вообще на Руси быть не должно, ибо он намного моложе любого из своих друхродных братьев-князей и переживёт их всех. Что Олег и Ярослав крепкие орешки, Владимиру пришлось узнать — по осени уже схлестнулся с ними Мстислав Мономашич, а Изяславу, второму сыну Владимира Мономаха, эта вражда со Святославичами стоила жизни.

Нерадостен потому собирался на Любечский снем Мономах. Олег не оставит своих притязаний, будет требовать доли в наследстве, но давать власть самому сильному и деятельному противнику Мономах не хотел. Олег хочет Чернигов — но не увидит его как своих ушей. Давид старший из Святославичей — вот пущай там и сидит. А Олег при нём подручником. Молодого Ярослава загнали в самый медвежий угол, к дикой мордве — там ему и место.

Так разбирался Владимир Мономах с братьями-соперниками. Но были ведь и другие.

Князья-изгои — братья Ростиславичи, Володарь да Василько и их стрый (дядя по отцу — ибо в те поры «дядька» означало «воспитатель княжича». Прим. авт.) Давыд Игоревич Волынский. Их отцы-деды умерли, не дождавшись своей очереди княжить — и потомки не видели Киева. Но затаили злобу.

Впрочем, нет. В первый же вечер, как покончили князья с беседой и разошлись по своим покоям отдыхать и ждать вечерней трапезы, к Мономаху подошёл Василько Ростиславич Теребовльский. Был он много моложе князя переяславльского, выше его ростом, стройнее и чем-то напоминал Мстислава — князь Владимир давно не видел старшего сына и скучал по нему. А вести о первом внуке — от Изяслава, второго своего сына, де гей не дождался — ещё больше волновали.

   — Говорить с тобой хотел я, Владимир Всеволодич, — словно оправдываясь, сказал Василько.

   — Нешто не наговорился за день? — намекнул Мономах на спор, разгоревшийся меж князьями о старшинстве и не затихавший несколько часов.

   — О чём? — улыбнулся Василько. — То не такие споры. Столы делим, каждый под себя кусок побольше забрать норовим, а о главном и думы нет.

   — А у тебя дума есть?

   — Есть. — Молодой князь даже зарумянился, польщённый вниманием старшего. — Я на краю земли Русской сижу, в моём Подунавье кого только нет — и болгары, и торки, и берендеи, и печенеги, и греки, и своих русских хватает. Как у вас в Поднепровье. И вороги у меня под боком — с одной стороны ляхи, с другой угры. А на юг оглянешься — греки. Хоть и мир у меня с ними, а всё ж они болгар воюют, а те нам, русским людям, родня кровная. И половцы нас тоже порой тревожат...

Это было близко и понятно Мономаху — его Переяславльская земля тоже была приграничной и тоже страдала от половецких набегов. Только в прошлом году приходили, поганые!

— Подунавье может стать русским, — горячо говорил Василько, вдохновлённый вниманием, с которым слушал его Мономах. — Мы с братом Володарем крепко стоим в тех краях. А нас не станет — у меня сыны подрастают, у Володаря тоже. Будет кому меч и щит передать. Коль переселить в Подунавье болгар, отбив их у греков, сильнее станет западная окраина Руси. Оттоль мы сможем с Европой на равных разговор вести — что с уграми, что с Польшей, что с Германией. У меня, княже Владимир, замыслов много. Володарь мне помочь обещал, но хочу я и к тебе за подмогой обратиться...

Мономах улыбнулся. Не к великому князю Святополку Киевскому — к нему, Владимиру Переяславльскому, обратился Василько за помощью, советом и разрешением. Знать, сбываются мечты — удельные князья признают его силу, недолог тот день, когда и великому князю придётся уступить золотой стол. А коли взбунтуется Святополк — Ростиславичи встанут за него. Дело за малым — так удоволить Святославичей, чтоб Олегу рот заткнуть. Он сильнее Давида и Ярослава, вместе взятых.

Высчитывая свою выгоду по достижении золотого стола, Владимир Мономах упустил из вида двоих — самого Святополка Киевского и Давыда Волынского.

Святополк получил стол по праву старшинства, хоть и не все в Киеве хотели видеть великим князем именно его. Не будучи силён, как Мономах, он искупал недостаток сил и мудрости хитростью и подозрительностью и старался, чтобы его братья не смогли объединиться против него. Что же до Давыда Волынского, то по лествичному счету он сидел гораздо ниже даже Ростиславичей, ибо по закону четвёртый сын приравнивался к старшему внуку, и выходило, что Ростислав Владимирович, отец Василька и Володаря, был равен Мономаху, а оба нынешних соседа Давыда приравнивались к Мономашичам. Это ещё более отодвигало Давыда назад, а если учесть, что он и так изгой, его положение вовсе становилось незавидным.

Когда он случайно узнал, что Василько сошёлся с Мономахом — эти двое не слишком-то и таились, ведя пространные беседы о половецкой угрозе, о Подунавье, о греках и ляхах, с которыми у Василька была вражда, — едва узнал, что эти двое строят общие планы, страх и подозрение поселились в его душе.

У страха глаза велики — чего нет, и то видят. Представил Давыд, как усилятся Василько и Мономах, да как захотят ещё большей власти над Русью. Ростиславичи обратят внимание на беспокойного соседа во Владимире-Волынском, а Мономах при их поддержке... На кого?

И Давыд бросился к Святополку.

Киевский князькам жил как под дамокловым мечом усиления Мономаха и наветам поверил. Но в самый последний момент испугался и предоставил делать всю работу своему союзнику. А Давыду некуда было отступать — кроме Владимира-Волынского, терять ему было нечего. И его слуги захватили Василько и, увезя его из Киева, ослепили.

Чёрное дело свершилось на Руси. Князья погибали в битвах, заживо гнили в порубах, умирали от яда недоброхотов, становились жертвой наёмных убийц, но никогда один князь не слепил другого, своего брата, родича.

Свой человек, священник Василий, доложил Владимиру Мономаху в Переяславль о случившемся. Крепко задумался Мономах, взяла его досада и зло, но одновременно и радость. Давно хотел он власти. Больно было знать, как по великокняжеским палатам Киева, коие он уже почитал своими, быв соправителем отца, Всеволода Ярославича, как по этим палатам ходит другой — в ЕГО палатах живёт, в ЕГО сенях пирует с дружиной, в ЕГО храме молится. Больно было покоряться Святополку, называть его старшим. Мономах сам был немолод — старший сын внука родил, по прадеду назвав Всеволодом. Подрастают другие сыны и дочери. Об их судьбе заботился Владимир — и о Руси.

Жестокое дело — власть. Как и война, она оправдает любые жертвы, как и война, спишет всё — предательство, измену, страх пред лицом смерти и необоснованную жестокость. На всё идут ради власти — ради самого призрака её. У греков, родичей Мономаха по матери, в обычае было слепить соперников, лишать их мужественности, запирать в монастыри и травить ядами. Лестью, тайными интригами держалась власть в дряхлеющей Византии — чаще не сын наследовал отцу, не племянник дяде, но убийца своей жертве. Яд — оружие слабых.

Русь была ещё сильна. Князья гибли на поле брани, погибали, случалось, как Роман Святославич и Ярополк Изяславич, от рук наёмников. Ростислава, отца Василька Теребовльского, отравил грек — но то было дело рук иноземца. А чтобы свои, сами, ни с того ни с сего...

Когда отболело, когда схлынула первая волна гнева и жажды мести, уступив холодному расчёту, понял Владимир Мономах, что судьба поднесла ему щедрый дар. Святополк сиим деянием обесчестил себя. Тот, кто опускается до казни родичей, кто преступает только-только данную клятву, не может быть киевским князем. Его надо убрать. А кто, кроме Мономаха, сможет встать на его место? Он братьев не слепил, он за Русь радеет — ему и честь.

Владимир Мономах послал гонцов в Чернигов — дать знать Давиду и Олегу Святославичам. Хоть и были двухродные братья его врагами — как-никак, после Святополка второй по старшинству Давид Черниговский! Но пусть сперва помогут скинуть Святополка — а там поглядим!

Прискакал гонец и в Новгород.

Долго добирался он до Городища, где жил с семьёй Мстислав Владимирич. Горькая весть об ослеплении Василька достигла Переяславля в середине груденя-месяца, поздняя тёплая зима задержала распутицу ещё почти на седьмицу, так что лишь после Введения, почти в годовщину прошлогодней битвы на Колонке, доскакал гонец до новгородского князя.

Княгиня Христина с утра была плоха. Она лежала пластом в опочивальне, тяжко дыша и глядя мутным взором на мужа, что сидел подле. Ребёнок просился наружу, толкался изнутри в материнское чрево. Было больно. Точно так же Христина намучилась со своим первенцем и смутно надеялась, что и этот младенец окажется мальчиком.

Она пошевелилась, устраиваясь поудобнее, и тихо застонала. Мстислав, сжимавший в руке её потные горячие пальцы, встрепенулся:

   — Что, Христя, болит?

Мамки подобрались ближе. Сенная холопка, взятая взамен пропавшей Велги, потянулась подать ковшик водицы — на неё зашикали.

   — Ничего, — Христина улыбнулась. — Уже прошло.

Но сама знала, что нет. Боль внутри росла. Её ещё можно было терпеть, но скоро она станет невыносимой.

   — Замучила я тебя, — попробовала улыбнуться. — Сидишь при мне, от дел оторван...

   — Да какие дела, — отмахнулся Мстислав. Знал, что в городе и без него управятся бояре во главе с Гюрятой Роговичем и Добрыней Рагуиловичем. А коли придёт до князя нужда — так гонца пришлют. Покамест всё Городище жило родами княгини Христины.

   — Всё равно. Ты поди, глянь. А вдруг...

   — Да как же тебя оставлю, Христя?

   — Поди, поди... — прошептала она, но голос прозвучал слабо, и Мстислав не послушался жены.

Неожиданно за дверями послышались быстрые шаги и голоса. Топали мужские сапоги, слышались отрывистые крики: «Князя! Князь где?» Мстислав выпрямился как раз в тот миг, когда дверь в опочивальню отворилась, и давешняя сенная холопка сунулась в покои:

   — Князя шумят. Гонец из Перьяславля.

   — От отца. — Мстислав поднялся.

Бабьим вещим чутьём — роженица стоит одной ногой в ТОМ мире, потустороннем, ей ведомо то, что не подвластно прочим, — раздувшимся чревом угадав беду, Христина встрепенулась, приподнимаясь:

   — Война?

   — Не ведаю, — ответил Мстислав и вышел.

Христина упала на постель и вдруг застонала, запрокидывая голову. Боль опоясала чресла. Ребёнок толкнулся в животе, просясь наружу. Он словно знал то, чему ещё предстояло свершиться, и спешил в мир, встречавший его так неласково.

Мамки повскакали, засуетились вокруг роженицы, закричали, зовя девок и повитуху, которая дремала в закутке. И в ту пору, когда Мстислав, сломав печать, вчитывался в строки короткого отцова послания, его жену уже вели в жарко натопленную мыльню — рожать.

Приказ Владимира сыну был решителен — готовить полки и ждать приказа выступать. Он был уверен, что Святополк не отдаст Киева без боя. И хотя после Любечского снема у киевского князя осталось не так уж много земли, он мог поднять половцев, с которыми был в родстве, а его союзник Давыд Игоревич — ляхов. Да и неясно, как поведут себя Святославичи, узнав, что Мономах собирается отнять Киев для себя.

...Неизвестно, когда появилась эта примета — девочки родятся к миру, а мальчики — к войне. Возможно, в этом выразилось извечное стремление русских людей жить спокойно и надежда заранее предугадать, ждать ли новой беды. Испокон веков не было на Руси самого главного — мира и покоя. Только войны и перемирия. Раны заживали только для того, чтобы освободить место для новых шрамов.

Но на этот раз обошлось. После долгих мук Христина родила дочь, названную в честь одной из жён Владимира Святославича Крестителя Мальфридой. Ожидавший сына Мстислав принял дочь, а месяц спустя пришла новая весть от отца — киевляне удержали у себя Святополка, уговорили союзников — Мономаха и Святославичей — не чинить беды и после переговоров постановили, что коль скоро Святополк Изяславич всё ещё остаётся великим князем, то ему и надлежит покарать Давыда Волынского.

3

Год пролетел, как один день. Из-под Колонки Жизномир воротился с прибытком — привёл двух коней, доверху навьюченных добром от мехов, серебряных гривен и дорогого платья до всякой мелочи, подобранной чуть ли не на пожарище Суздаля. Как и все дружинники, получил от князя Мстислава плату гривнами — как десятнику, ему полагалось больше, чем простым дружинникам. Слуга Микула, пришедший с ним ещё из Курска, только головой качал и цокал языком, осматривая новых коней. Одного, мерина, продали почти сразу вместе с седлом и уздечкой, кобылу оставили.

Будучи не простого звания — сын хоть и меньшого, а всё ж боярина, — Жизномир жил отдельно, в своём небольшом тереме, где хозяйством занимался Микула и старая бабка, повариха и портомойница. Несколько лет назад она осталась одна на свете и прибилась к Жизномировому двору, чтоб не помереть с голоду. Да и при молодом удачливом дружиннике веселее.

Не так весело было Жизномиру. Был он молод, в жилах играла кровь, а дом был пуст. Привезти бы жену — она враз и терем приберёт, и мужа обласкает.

О Милуше, оставленной в безымянной деревушке на высоком клязьминском берегу, Жизномир не думал. Ему ли, княжьему дружиннику и боярскому сыну, брать за себя деревенскую девку? Милуша была случайной утехой, не более. И, вспоминая её, думал дружинник не о том, что девушка ждёт его и печалится, а о тех ласках, которые она ему дарила.

Поторопила его бабка Клуха. Подавая как-то дружиннику щи, она разворчалась:

   — Тяжеленько мне, старой, одной-то. Хоть бы девку какую ни есть завёл!

   — Да на что девку-то? — Жизномир ломал хлеб, принимаясь за еду. Щи у бабки получились наваристые, с салом.

   — Она и в избе приберёт, и рубашку тебе вышьет, и двор выметет. Да и мне, старой, подмога.

Давно уж поварчивала старая Клуха, что тяжело ей одной — хоть хозяйство невелико, да болит спина, не держат ноги, слабеют руки, не те глаза, и хворобы одолевают. Жизномир привык слушать её воркотню, но тут задумался.

На юге, на Волыни и в Червонной Руси, жизнь шла своим чередом. После того как на него ополчился весь мир, Давыд Игоревич Волынский вернул свободу Васильку Ростиславичу. Брат Василька Володарь Перемышленский забрал брата, и Ростиславичи напали на волость своего обидчика. Им даже удалось осадить Владимир-Волынский и заставить Давыда выдать двоих своих бояр — Лазаря и Василя, которые следили за князем Теребовля на Любечском снеме и косвенно были виновны в его пленении. Святоша Давидич, сын Давида Святославича Черниговского, взял у Давыда Волынского Луцк. В разгар зимы сел на коня и Святополк Киевский, решившись наконец покарать врага Русской земли. Давыд Игоревич оставил город и уехал в Польшу — просить помощи у старого князя Владислава Германа.

В Польше были свои распри. Владислав старел, но подрастали его сыновья — законный Болеслав и незаконный Збигнев. Король краковский заранее поделил между ними волость, но братья росли соперниками. Ни один не желал уступить другому, ибо за каждым шли воеводы и можновладцы. Польша разваливалась — умрёт Владислав, и разгорится пожар войны. Каждый воин был у ляхов на счету, да и сестра Святополка Евдокия была женой Владиславова родственника, князя Мешко. Потому Владислав не пошёл против великого князя — получив от Давыда Волынского дары, он обещался примирить его со Святополком, но слова не сдержал. «Не слушает меня Святополк», — отговорился хитрый Герман, успевший обеспечить любимому сыну Болеславу поддержку в лице Киева. Брошенный союзниками, Давыд убрался восвояси, а его город Владимир-Волынский Святополк забрал себе.

Но Давыд ушёл не далеко. Напрасно прождав помощи от ляхов, он отправился в Червонную Русь, к братьям Ростиславичам, и сумел убедить недавних врагов, что князь Святополк их общий недруг и ради спасения собственной жизни надо объединиться. Ростиславичи поверили — и была битва на Рожнеяполе. И был разбит в этой битве Святополк, и бежал с поля боя, отправив сыновей одного — в Венгрию, собирать войска, а другого — во Владимир-Волынский. И снова была распря на Руси. Снова лилась кровь...

Новгород был далеко, он жил своей жизнью. Новгородцы торговали со всей Русью и Европой, их ладьи ходили от Белого моря и моря Шведского вдоль балтийского берега к Дании, Арконе, Нормандии и Англии. Видели полосатые новгородские паруса в Средиземном море и в Византии. Лен, воск, меха шли из Руси. Дорогие ткани, благовония, стекло привозили новгородские и иноземные купцы. В Бирке и Хедебю, Лондоне и Щетине встречали русских купцов. Оборотистым, не всякого считавшим ровней себе новгородским купцам и боярам-вотчинникам, которые копили на своих землях добро, всюду была дорога. Им не было дела до войн Южной Руси. Усобицы на Волыни не могли перекрыть старинного пути «из варяг в греки». Под охраной дружинников ладьи спускались волоком до Днепра, там шли мимо Чернигова и Киева до Олешья и выходили в Русское море. Не было пути на юг — шли на восток, торговали с волжскими булгарами, крепили связи с Ростовом, Суздалем и Ярославлем. Только с Полоцкими землями не было у Новгорода мира. Не вражда, а так — старая неприязнь. Но не народ в том виновен, — как всегда, ответ держать князьям.

Вскоре подоспела весна. Всю зиму Новгород жил ожиданием войны — то со Святополком Киевским, то с Давыдом Волынским. Наконец пришла весть — Святополк идёт на Давыда. Собирает полки, а покамест выслал вперёд Святошу Давидича, старшего сына Давида Святославича Черниговского, чтобы тот повоевал себе волость Давыда Игоревича и стал там князем. Война отодвигалась. Дружинники успокаивались. Кто женат — заводили детишек. Кто холостой — поглядывали на молодых девок.

Жизномир достал из кубышки гривны и велел Микуле купить девку. Несколько дней не было слуги. Жизномир уже хотел было кричать на торгу о побеге Микулы — с конём да серебром тот мог захотеть вольной жизни, — как вдруг тот воротился. Да не один — за спиной его, на крупе кобылы, сидела, сжавшись в комок, девушка.

Жизномир только-только приехал от княжьего подворья и, уперев руки в бока, рассматривал заробевшую холопку. Среднего роста, белоголовая, она ликом была явно чудинкой. Линялая рубаха с пятнами по подолу, передник, тонкий поясок и короткая накидка — вот и всё. В руках у неё не было даже узелка.