КУПИП

— Наш уважаемый Николай Андреевич, дорогая мама, сейчас стоит… Да, да! Урса Майор[1] там… Малая Медведица — вот… Совершенно ясно. В том положении, в каком находится Николай Андреевич, в настоящий момент время по солнцу равняется восьми часам тридцати минутам утра…

— Ура! — взвизгнул Устрицын. — Вставать надо! Вставать пора, мамусенька! А ты веки вечные спать да спать!..

— Вот так фунт! — не теряя присутствия духа, сказана мама. — Это что же? И у вас, профессор, тоже половина девятого утра?

— Отнюдь, высокочтимая мама! — строго нахмурил брови Бабер. — Ни под каким видом. Ни в каком случае. Отнюдь! Это легко сообразить. Разве я не стою к Николаю Андреевичу боком? Так? Следовательно, у меня сейчас половина третьего дня. Да, дня, и ничего другого, ибо я расположился несколько восточнее, чем он…

Бабер поднял очки и важно выставил вперед бороду. Он был очень доволен. Но еще более доволен был капитан Койкин.

— Следовательно! — восторгался капитан, подняв кверху палец. — Следовательно! А? Мама, ненаглядное мое создание! Ты слышала это? Следовательно!.. Клянусь ураганом, утлегарем и Устрицыным! Интересуюсь, как ты из этого выкрутишься?

Несколько секунд царило полное молчание. Члены Купипа, затаив дыхание, следили за мамой. Она стояла, наморщив лоб, и размышляла. Потом решительный огонек вспыхнул в ее глазах. Схватив воткнутую неподалеку в снег лыжную палку, она провела ее острием длинную и глубокую черту перед носом у профессора, от Устрицына прямо на Леву Гельмана.

— Ага! — зловеще сказала она Леве. — Там половина девятого утра? Значит, под тобой-то, мой голубчик, полдевятого вечера? Понимаю! Марш зубы чистить. Я еще тоже географию не совсем забыла…

В следующий миг она сделала еще одну многометровую отметку, перпендикулярную первой.

— У вас, профессор, три часа дня? Чудесно, чудесно! Значит, здесь уже ночь глубокая. А тут шесть часов. А тут — восемь вечера. Так, так…

Ни Койкин, ни ребята, ни даже сам профессор не успели опомниться, как она уже бросилась к тому месту, где намечалась линия восьми часов, стала на ней, попирая ее пятами, и в последний раз пустила в ход свой электрорадиопритягиватель системы Бабера. В тот же момент и ребята и капитан, притянутые мощным аппаратом, уже барахтались на снегу возле нее.

— Ага! — уничтожающе повторила еще раз мама. — Ага! Который тут у меня час, профессор? Восемь? Ну, голубчики, спать! Спать, без единого слова. Интересуюсь, как вы вывернетесь?

— Мама! — негодующе барахтался в снегу Койкин… — Мама, да превосходная же ты личность… Да ты хоть меня-то отпусти! Что же это, и мне, что ли, с ними спать ложиться?

— А ты что еще за особенный? — холодно ответствовала мама. — Конечно, и тебе спать. Нечего, друг мой, нечего. Я тебя научу, как на свете жить…

Удрученные ребята отправились в палатку.

— Бабер, — жалобно начал было Койкин, но вдруг махнул рукой и поплелся вслед за ними.

— Смотри ты, капитан! — ядовито произнесла вслед ему мама. — Смотри ты у меня. А то я про все твои штучки расскажу. Вот что, профессор: пускай-ка они тут этих моих заметок на полу ножищами не стирают. Мне так будет удобнее: все-таки — часы. А завтра я им везде половички чистенькие постелю…

Профессор Бабер стоял задумавшись и держал свою бороду зажатой в меховую перчатку. Потом он внезапно снял перчатку и протянул руку маме.

— Глубокоуважаемая мама! — сказал он взволнованным голосом. — Это превосходно. Прекрасно. Чок эйи. Трэ бьем. Вэри бьютифулл. Зер гут.

* * *

Тихая и ясная зимняя погода стояла на следующий день над полюсом. Красивые яркие звезды с некоторым недоумением взирали на раскинутый среди белых пустынь купипский лагерь; смотрели они и на темное веретенообразное тело цельнометаллического дирижабля «Купип-01», привязанного к угловатым торосам. Вдоль дирижабля, поскрипывая сухим снегом, ходил дежурный часовой с винтовкой, а возле самого полюса во все стороны тянулись проведенные лыжными палками глубокие снежные борозды: по приказанию профессора Бабера экипаж дирижабля о сто роялю обходил мамины отметки. Мамины часы, самые большие в мире, в горделивом молчании шли вперед. Неизмеримо-огромный земной шар, бешено крутясь, увлекал за собой их пушистые снежные стрелки.

В большой, прочно укрепленной на снегу палатке было тепло и уютно. Члены Купипа лежали под легкими стенками спальных мешков. Некоторые из них хитроумно бредили. Другие достопочтенно храпели. Устрицын со вкусом сосал во сне собственный кулак: должно, быть, ему снилось, что кулак — пирожное; а может быть, что он сам — медведь в берлоге.

Люся Тузова проснулась раньше других. Высунув нос из мешка, она долго не понимала, что с ней и куда юна попала. Вдали, за путаницей каких-то столбиков, подпорок и веревок, горела большая керосиновая лампа-молния. Под ней, около легкого столика, укрепленного на стойках, тихо разговаривая, сидели профессор Бабер и мама. Пушистые волосы мамы золотились в ламповом луче. Заботливо оттопырив губы, она большущей иглой штопала сначала устрицынские рукавицы, прогрызенные на концах пальцев, потом прожженное табаком кашне капитана. Она работала и слушала, и вид у нее был теплый, деловитый, уютный. «Вот уж настоящая мама!» разнежась, подумала Люся. В следующий момент, однако, она навострила уши.

— Так вас интересует, глубокоуважаемая гражданка мама, — гудел баберовский басок, — вас интересует, причем там были Перфильева и Железнодорожная улицы? Очень хорошо. Отлично. Великолепно. Сейчас я вам это объясню.

Это замечательные улицы… Еще бы! И с точки зрения географа тоже. Ведь, Ленинград стоит как раз на пересечении нулевого Пулковского меридиана и шестидесятой параллели. Меридиан тянется сначала от Пулкова прямо по шоссе. Потом шоссе чуть-чуть уклоняется влево, к западу.

— Я знаю, это у Средней Рогатки… Там у нас подшефный огород был — чудная капуста, — сказала мама.

— Совершенно верно. Абсолютно точно. Меридиан же тянется прямо вдоль тротуаров пустынной Цветной улицы.

— Знаю, — заметила снова мама, — я там один кооператив обследовала. Ничего себе кооператив. Навела я им порядки.

— Так, так… Дальше он проходит через Витебский вокзал, пересекает мост через Фонтанку на улице Дзержинского, потом Кировский мост…

— А! — мама положила койкинское кашне на стол и подняла голову. — Так это мы, значит, все время по меридиану ехали, когда вы улетали? Все понятно.

— Не совсем, дорогая мама, не совсем! Есть еще параллель. Она лежит чуть-чуть севернее нашего города. Она пересекает его окраины, она скрещивается с меридианом как раз на углу Перфильевой улицы и Железнодорожной… Вот через точку этого пересечения я и провел в тот достопамятный день «Купип-01». Как раз через эту точку. Без малейших отклонений. Красиво, не правда ли?

— Ничего себе… — задумчиво произнесла мама, снова принимаясь за штопку. — Скажи на милость — меридианы, параллели… Жила, жила и не думала никогда, что меридианы у нас по улицам протянуты… Я считала — они только в пустынях. Пустыни желтые, а меридианчнки — такие черноватенькие…

— Хо-хо-хо-хо! — с добродушной укоризной засмеялся профессор Бабер. — Хо-хо-хо-хо! Что вы, почтеннейшая мама! Вот видите, какое прискорбное недоразумение. Ну-с, а если так, тогда все ясно. Перфильева улица на 60-й параллели, а полюс…

— Вот здесь, — уверенно заметила мама.

— Да, вот здесь… На девяностой. Девяносто минус шестьдесят — тридцать градусов. Каждый градус — 111 километров. Тридцать градусов — 3330 километров. Тут я и условился вас ждать…

Мама хотела произнести какое-то слово, но в этот миг что-то зашевелилось за их спинами, и капитан Койкин с шумом выпростался из спального мешка.

— Стой, стой, Баберище! — закричал он, хватаясь за свою боцманскую дудку. — Стоп! Задний ход! Не понимаю! Решительно не понимаю одной вещи. Двух вещей. Или шести. Нет, двенадцати! Требую, чтобы объяснили. Где яма? Я спрашиваю, где яма? Это раз. Второе: почему я должен был тогда, с Земли Пири — помнишь? — идти-то к тебе не прямо по компасу, а куда-то вправо от твоего шкафа, вбок? Ну как же! Ты же сам так говорил; это далее в восьмом номере «Костра» напечатано…

— Яма? — изумился Бабер. — Какая яма?

— Та самая, в которой ты сидишь! — кричал Койкин. — Опять-таки ты же сам говорил — на десять километров ближе к центру Земли! Где же эта яма? Покажи мне яму! Клянусь пассатом, парусом и полюсом, я ее не вижу!

Профессор Бабер накрепко захватил бороду в руку и пытливо глянул в лицо капитана.

— Капитан! — мягко сказал он. — Ты — мужественный старый морской и речной волк. Я помню многие твои смелые подвиги и предприятия. Но этого (он покрутил пальцем у себя передо лбом), этого у тебя всегда было несколько меньше нормы. Увы, это так! Причем тут яма? Возьми себя в руки, бравый капитан. Запомни раз навсегда. Земля похожа на шар; но на сплюснутый с полюсов шар. Поперек она чуть короче, чем вдоль. На пустячную величину. На какие-то жалкие 44 километра. И все же из этого следует, что каждый, кто станет на полюс, окажется ближе к центру Земли, чем стоящий на экваторе. На сколько ближе? На двадцать два километра. На двадцать два, отважный капитан! Да, да, на двадцать два. Как ты мог не понять этого. Ведь, именно по этой причине каждый из нас стал сейчас немного тяжелее, чем был в Ленинграде. Центр Земли здесь ближе к нам; она притягивает нас сильнее.

— Фу! — мама сделала недовольную гримаску. — Вот в чем дело! А я-то надеялась, что ребята тут по-настоящему потолстеют… От воздуха, думала, от климата… тяжелее станут.

— Мама! Восхитительное ты созданье! Не перебивай! — рявкнул Койкин. — Тут меня наука терзает, а ты с каким-то своим домашним хозяйством… Да тощие ребята, ей-ей, в тысячу раз красивее… Такие поджарые, легонькие, — прямо прелесть! Бабер, не слушай ее! Объясняй дальше: почему с Земли Пири надо идти направо от компасной стрелки? А? Это же чушь?

— Это чушь?! — вдруг выпрямился Бабер. — Ты мне говоришь, что это — чушь? Ты, с которым я столько времени был в самых добрых отношениях? Ужасно! По-русски — ужасно. По-английски — хоррибл! По-немецки — шреклих! По-французски — аффрё. Капитан! Одумайся! Я тебе даю время одуматься. Нет, я не дам тебе никакого времени. Отвечай немедленно же: на что показывает синий конец стрелки магнитного компаса?..

При этих профессорских словах бравый капитан вдруг сложился вдвое, точно его схватили страшные желудочные колики.

— Понятно! Все понятно!! — глухо забормотал он, со страхом косясь на маму. — Мамочка, дорогая, чудный ты человек!.. Что ты на меня так смотришь?.. Положи, положи иголку… Ну, ошибся раз — только и всего… Что это у тебя? Кашне? Оставь ты его, терпеть я не могу всякого этого бегучего такелажа… Не надо больше ничего объяснять, Баберище… Мне уже все понятно…

— Да и мне понятно! — многозначительно выговорила мама. — Значит-таки тебя, голубчика, заранее предупреждали? Учили тебя? А ты? Ну, хорошо же! Ладно, профессор. Мы с ним потом поговорим. Вы мне другое скажите: радий тут есть?

Воцарилось минутное молчание. Профессор поутюжил ребром ладони свою мягкую пушистую бороду, потом снял сразу все очки. Близорукие и добродушные глаза его с умилением глядели на маму.

— Нет, мама… — наконец проговорил он. — Нет! Здесь мы не нашли того, что искали. Нам придется лететь за ним в другое место. Не знаю, достоуважаемая гражданка мама… Я не ручаюсь даже, существует ли на земле такая сказочно богатая страна, где есть сразу и жемчуг, и ондатры, и север, и юг, где хранится наше полкило радия?..

— Полкило… и дальше все размыто! — томным голосом отозвался во сне Николай Андреевич. — Р-р-ради… И дальше все размыто…

— Да, да, размыто… — задумчиво подтвердил Бабер. — Не знаю. Не уверен. Не приходилось встречать указаний. Но мы попробуем. Может быть, вы… не довольны путешествием, высокопочтенная мама? Может статься, по-вашему, не стоило лететь?

Мама немного подумала.

— Нет, почему же? — мирно сказала она. — Радий, радий… Обойдемся и без радия… Конечно, он бы нам в Купипе по хозяйству пригодился — вещь дорогая! Но, ведь, в нашей стране, профессор, ребят, если нужно будет, и без всякого нашего радия в любую экспедицию отправят; верно я говорю? Не пожалеют трудов-то, а? А летать, по-моему, или там на подлёдных лодках плавать — это детям полезно. Я не возражаю. Если бы я еще не мама была, а тетя или бабушка… А то, ведь, я же — мама! Давайте, летимте дальше. Вот только — куда?

Как только профессор Бабер услыхал это слово «куда?», все три пары очков мигом оказались на его носу, и ученые глаза снова приняли свой таинственный суровый оттенок.

— Достопочтенная мама! — важно заметил он. — Сейчас я с надлежащей точностью укажу вам, куда мы полетим. Совершению строго. Без всяких погрешностей. Я думаю прежде всего пролететься вдоль всей той линии, которая отделяет понедельники от вторников, пятницы от четвергов. Сегодня от вчера. Вчера от завтра…

— Вот-вот. И третьеводня от позавчера! — с той же важностью добавил, кивая головой, Койкин. — Это — в моем вкусе дело!

Но Бабер лишь слегка покосился в его сторону.

— Мы пройдем всю эту линию, если понадобится, от начала до конца…

— А она длинная? — спросила мама, мимоходом примеряя на себе койкинское кашне и озабоченно двигая бровями. — Где она начинается? Мы опустимся где-нибудь?

— О да, достойная уважения мама! О да! Длина этой линии достигает нескольких десятков тысяч километров. Завтрашний день — довольно длинная штука…

— Зато узкая, — небрежно проронил Койкин.

— Как когда, мой лихой капитан, как когда. В пять минут третьего по ленинградскому времени завтрашний день действительно узковат. Да, узковат, бесспорно. Каких-нибудь несчастных сто сорок километров в самом широком месте. Но зато в два часа ночи… О! Это день! Его площадь равна тогда двумстам пятидесяти пяти миллионам квадратных километров!..

— Чья площадь? — испуганно перебил Койкин.

— Как чья? Завтрашнего для… — спокойно ответил профессор.

Но тут мама возмутилась. Отбросив на стол кашне, она провела руками по лицу.

— Ф-фу! Совсем запутали. Пошли какие-то узкие дни, короткие, длинные… Погодите, это потом! И так ничего понять нельзя. Профессор, скажите точно: где мы опустимся?

— Вы правы, дорогая мама, — любезно согласился профессор Бабер. — Мы увлеклись. Да, увлеклись. Мы опустимся, я полагаю, около двадцатого декабря, ровно в полдень, на таком острове, где наша тень будет в этот миг лежать точно у нас под ногами. Вот и все.

— И больше ничего сказать нельзя?

— Решительно ничего. Ни одного слова, — ответил Бабер. — По причинам, не подлежащим никакому оглашению, я, дорогая мама, вынужден об этом умолчать.

Мама вздохнула и не сказала ни слова. Но капитан Койкин сначала выпятил грудь, потом надул щеки, лотом выставил нижнюю челюсть вперед и, хитро прищурив один глаз, ехидно воззрился на маму.

— Ага, мамочка? — с торжеством выговорил он. — Что? Влипла? Да, брат мама, это тебе не кашле вязать. Это, брат мама, чистая навигация. Ее только капитаны и знают… Ну, вот профессора некоторые еще…

* * *

С раннего утра (впрочем, утро здесь было таким же темным и звездным, как и самая ночь) стало известно, что днем будет какое-то важное купипское собрание. А на вечер был назначен отлет дирижабля в неведомый путь. Налившись какао, ребята уселись на полу в главной палатке и помогали распутывать сбившиеся в полете части веревочного оборудования «Купип-01». Вскоре затем началось собрание.

Оно прошло очень хорошо. Устрицын, выспавшись, отлично секретарствовал, хотя мама все-таки поминутно ужасалась: толстый белый медвежонок то и дело взбирался на стоявший рядом с Николаем Андреевичем стул и приноравливался лизнуть его в нос. В самую что называется фуфорку. Люся была слегка обескуражена: Бабер взял да и рассказал всему Купипу то, что она таинственно подслушивала ночью. Какой же после этого интерес?

Тем не менее в самом конце собрания вдруг произошли два необыкновенных случая. Во-первых, хотя и неизвестно, кто послал председателю записку, но, во всяком случае, в ней стояло вот что:

«Потому что мама знает куда больше, чем капитан Койкин, предлагаю маму назначить капитаном и помощником профессора Бабера; а капитан пусть себе будет просто хитроумным ребенком. А то он нас куда-нибудь заведет. Мы все его очень любим, но уж пускай он лучше еще немного подучится».

Подписи Бабер не прочитал.

Нельзя изобразить человеческими словами, что произошло с неукротимым морским волком, когда текст записки был оглашен. Он подпрыгнул так, что чуть не пробил годовой брезентовый потолок палатки. Он схватился рукой за горло и хотел было разодрать ворот рубашки, однако тотчас же отдернул пальцы: вокруг шеи было повязано плотное шерстяное кашне.

— Я!.. Меня!.. Эту обыкновеннейшую маму та мое капитанское место?! — вопил он. — Дайте мне сюда нашего небольшого белого медвежонка, я его разорву на клочки! Дайте мне скорее что-нибудь острое!.. Бабер! Мама! Устрицын!.. Неужели и ты против меня? Опомнись! Ведь, она тебя зальет рыбьим жиром. Она на всех по сто кашне повяжет! Возражаю! Долой!

Но его никто не слушал.

Профессор смотрел на записку. Подумал несколько долгих-долгих секунд.

— Капитан, — строго сказал он наконец, — отвечай мне по честности: правда ли, что ты упорно не пускал маму, нашу глубокоуважаемую маму, на борт купипской подлёдной лодки «Рикки-Тикки»?

— Бабер! — возопил несчастный Койкин. — Да, ведь, я же… Я же все заранее знал!.. Ты посмотри только, каких она мне кошечек там по степам развесила. Ведь, смотреть же страшно…

— Ты нарушил мой приказ, капитан, — не слушая его, сурово заметил Бабер. — Отвечай дальше: правильно ли ты провел хитроумных ребят от подлёдной лодки до моего лагеря?

— Н-ну… Ничего себе провел… Ну, там, с маленьким крючком… Но долетели же… — бормотал капитан. — Клянусь… Клянусь ярдом, Ярмутом и якорем! Долетели!

— Ты обнаружил глубокое невежество, мой старый капитан. Невежество в самых основных вопросах ребятовождения и прыгунчикоплавания. Теперь последнее: у кого на поясе был во время этого вашего рейда укреплен мой электрорадиопритягиватель?

— Бабер, — голос Койкина задрожал как вымпел на свежем ветру, — так она же сама отняла у меня эту штуку… Я же ее боюсь досмерти…

— Отлично! Отлично, мой старый друг! Мне все ясно. Нет, я не лишу тебя твоего звания. Нет, ты останешься попрежнему капитаном. Но отныне моим прямым помощником и правой рукой на самом деле будет наша достоуважаемая мама.