Помоги проекту - поделись книгой:
Раздался общий радостный шум.
— Да я… — начал было Койкин, — да она… — но в эту-то минуту и случилось кое-что второе, тоже совсем неожиданное. Сначала кто-то неведомый заскрежетал когтями по двойной полотняной двери палатки. Почти тотчас же она открылась, и огромный белый зверь, весьма арктического вида, одним толчкам ворвался в помещение. Кое-кто из ребят взвизгнул. Все сбились в кучу в противоположном углу палаточного зальца. Только медвежонок вдруг заверещал неестественным голосом и кувырком, через голову, пустился, не разбирая дороги, к неожиданному пришельцу…
Все последующее произошло в несколько секунд. Надо прямо сказать — ребята струсили. Устрицын прижался к Баберу, Лева вскочил на стол, а Люся исчезла, точно ее и вовсе не было. Бабер непонятно долго возился со своими очками. Вот тут-то капитан Койкин чуть-чуть было и не проявил себя. Вскочив с табурета, он, не задумываясь ни минуты, ринулся к тому месту стены, где висел девятизарядный купипский карабин. Он сорвал его с крючка, щелкнул затвором и, смело выступив вперед, хотел было уже вскинуть оружие к плечу… Но как раз в этот момент раздался дрожащий и все же звонкий голос. Голос мамы.
— Не надо! — крикнула мама. — Не надо стрелять, Койкин!.. Не надо, ну пожалуйста!
Она тоже поднялась со своего места. Рука ее потянулась к висевшей над столом и жарко, с легким свистом горевшей керосиновой пятидесятилинейной лампе.
— Не надо… не надо стрелять, миленькие! Боюсь я этого! — еще раз пробормотала она, выхватывая лампу из подвески и решительно двигаясь к медведице. — Пошла! Пошла прочь, дура! Забирай этого своего беспризорника… Ступай, ступай! А то еще выстрелят! — очень убедительно покрикивала она и помахивала на зверя горящей лампой.
Медведица принюхалась к запаху керосина, двинула головой вправо и влево, точно собираясь встать на дыбы, но вдруг струсила, круто повернулась на месте, толкнула медвежонка мордой в открытую дверь и исчезла. Тогда мама в свою очередь повернулась назад, быстро поставила лампу на стол, в один миг вытащила из-под него Люсю, схватила в охапку Устрицына, привлекла к себе Леву и громко заплакала. Она прямо зарыдала. Но еще громче засвистал в свой боцманский свисток капитан Койкин. А когда со всех сторон сбежались люди, они увидели, что старый речной и морской волк, сорвав с себя свою знаменитую дудку, усердно сует ее рыдающей маме.
— Мама! Знаменитая ты женщина! — задыхаясь от полноты чувств, умолял он ее. — На! Бери! Бери эту дудку, мама! На совсем бери! Капитанствуй себе на здоровье! Куда мне до тебя мама, а? Лампой-то, лампой медведицу-то, а? Бери, бери дудку, мама! Ты не мама! Ты прямо флагман неизвестного ранта!
Профессор Бабер не успел испугаться. Второпях он перепутал порядок, в котором следовало надевать очки. Он растерянно стоял теперь посреди палатки и спрашивал в полном недоумении:
— Кто это был, товарищи! Что это было? Мне показалось, как-будто белая мышь! Проклятые очки! Как неприятно!
К вечеру, однако, все треволнения окончились. Экипаж дирижабля «Купип-01» скатал палатку, собрал все необходимые мелочи и погрузил их внутрь вместительных корабельных хранилищ. Могучее судно было теперь закреплено только на одном автоматическом ледовом якоре. Погрузились ребята, вошел в гондолу все еще взволнованный капитан. Профессор и мама поднялись по лесенке последними.
— Ах, многоуважаемая мама! Достопочтенная гражданка мама! — укорял ее Владимир Оскарович. — Ну как же можно так? Это легкомысленно… С лампой на медведицу! Где это видано? И, главное, ведь у нее — медвежонок!
— Простите, профессор, я не знала, что так нельзя… — робко отвечала мама. — И то верно. Как еще пожара не наделала, сумасшедшая… Ну что ж, что у нее медвежонок? А у меня вон их — целых трое!
Алюминиевая дверь захлопнулась за ними. Полюс опустел. Ледовый якорь, щелкнув, отцепился. Заработали моторы, и «Купип-01», тускло поблескивая в полярной ночной темноте серебристыми боками, неторопливо поплыл к югу. Но куда?
Он уносился, а сквозь закрытые окна гондолы слышалось дружное пение купипского купального гимна:
Читатели «Костра»! А ну-ка? Куда они полетели?
ПРИКАЗ ПО КУПИПУ № 3
Сего числа отбыл с полюса на дирижабле „Купип-01“ в неизвестном направлении. Приказываю:
§ 1
Маме с первого января 1938 г. и впредь быть моим заместителем и помощником. Капитану П. Ф. Койкину — подтянуться.
§ 2
Утвердить музыку Купипского гимна и напечатать в этом номере „Костра“. Всем членам Купипа разучить гимн в трехдневный срок. В третьем такте ребята, обладающие хитроумными голосами, пусть поют высокую нотку. Те, у кого голоса достопочтенные, могут петь другую, более низкую ноту — она подписана рядом.
§ 3
Полагать зачисленными в члены Купипа следующих ребят, проявивших и хитроумие и достопочтенность, а также давших экспедиции ряд ценных советов и догадок:
Абрамович В., Андреев Ваня, Бажанова Таня, Барановский, Бесправная Надежда, Бобров Рэм, Богданов Николай, Борисов Владимир, Букарева Галина, Буркин Сергей, Варлас Юра, Веллер Маруся, Виглин С., Вайнос Ю., Гиркин Анатолий, Гольдберг Александр, Гольдштейн Ар., Григоренко В., Довбор Алла, Домбровский Александр, Егоров Владимир, Зайцевский Михаил, Зак М., Зверев, Каган Людвиг, Кандауров Сергей, Койкин Юра, Колбанов Митя, Колесников Борис, Колобродов Н., Коняхина Нина, Королев В., Красногорский Максим, Кропотин Андрей, Литвиненко Юра, Мамет Вова, Морозов Вася, Натрусов Сергей, Никитин Борис, Орбинский Саша, Павлов В., Петрунькина К., Пиченник Изабелла, Поволоцкий В., Потоманова. А., Прусаков Феликс, Рабкин Нема, Раков В., Реутов Николай, Родионов Шурик, Розин Воля, Смирнов Валя, Соколова Валя, Стельмох Михаил, Суворов Юрий, Сычева Вера, Тихонова Зоя, Ткачев Ваня, Ткачев, Толокунский Толя, Третьяков Миша, Туболкин С., Уточкин Борис, Утетников Слава, Фикель Б., Фурман Ноля, Чистяков Олег, Шайкайц Витя, Шаповалова Лиля, Шарко Владимир, Шлеков Слава, Щеглов Л., Яхонтов Сергей.
§ 4
Надеяться, что в будущем, 1938 году, число членов Купипа возрастет в 1938 раз, что мне будет приятно, а им полезно.
§ 5
Ребятам, не сумевшим, либо же не пожелавшим принять доныне участие в трудах нашего всеми уважаемого общества, выразить мое крайнее неудовольствие. О сорока тысячах километров — в следующий раз.
На борту дирижабля „Купип-01“
В. О. Бабер.
Верно и кроме того:
§ 6
Всем чистить зубы два раза в день.
§ 7
Поздравляем с Новым годом!
Мама.
Часть вторая
Трое ребят — Лева Гельман, Люся Тузова и Устрицын, которого все зовут Николаем Андреевичем, хотя ему только восемь лет, — летом, на даче в Усть-Луге, случайно нашли в ручье, возле его владенья в дельту реки Луги, плавающую бутылку с запиской. Лева, знаток Жюля Верна и Купера, сразу же сообразил, что бумага должна содержать важное и таинственное сообщение. Не рискуя распорядиться с ней собственными силами, ребята обратились к самому „водянистому“ человеку в Усть-Луге, отставному моряку, которого все жители местечка звали „капитаном Койкиным“. Бравый капитан отвез бутылку и ребят в Ленинград к своему старому другу и учителю, профессору весьма разнообразных наук, Владимиру Оскаровичу Баберу. В лаборатории профессора, где, как оказалось, помещалась дирекция Комитета Удивительных Путешествий и Приключений (сокращенно — КУПИП), документ был прочтен. Два слова привлекли особое внимание профессора: „полкило…“ и „ради…“. Так как морские волны, совсем как в лучших романах, сильно потрепали рукопись, то председатель Купипа высказал догадку, что в ней говорится о находке необыкновенного сокровища — целой половины килограмма радия. Решено было немедленно отправить купипскую экспедицию на поиски этого клада. Ревниво охраняя от всего мира тайну своего маршрута, профессор Бабер вылетел в неизвестном направлении на цельнометаллическом дирижабле „Купип-01“, а капитан Койкин и трое ребят двинулись вслед за ним на подледной лодке „Рикки-Тикки“. По приметам, оставленным осторожным профессором, хитроумнейшие ребята Ленинграда и всего СССР определили, куда надлежало плыть лодке: первую остановку Бабер сделал на северном полюсе.
Лодка вышла в море и достигла своей цели. Но в экспедицию, к непередаваемому ужасу бравого капитана, замешалась против его воли неизвестно чья мама, которая немедленно взяла всю власть в свои руки, как это мамам и свойственно. По пути экспедиция, благодаря тому, что географические познания „капитана“ Койкина оказались не слишком блестящими, испытала ряд приключений. Однако полюс был ею достигнут, и Бабер найден.
Через несколько дней после встречи выяснилось, что никакого кило радия в этом районе нет. Тогда в декабре месяце прошлого года „Купип-01“ снова отправился в путь. На общем собрании членов экспедиции перед отлетом Бабер сообщил, что вторая остановка будет „на границе между вчера и сегодня и как раз в том месте, где 22 декабря тень человека ляжет ему прямо под ноги.“ На том же собрании капитан Койкин был по ряду причин снят с должности заместителя председателя Купипа, а на его место назначена мама.
В страну двойного дня
Итак, в середине декабря 1937 года, цельнометаллический, дюралюминиевый, трехмоторный дирижабль «Купип-01» отбыл из района полюса в неизвестном направлении. Со скоростью в 130 километров в час стремился он к югу; да, к югу, ибо куда еще мог бы он полететь?
Прошло немного времени с момента отлета, а маме уже успело показаться, что за последние дни Устрицын что-то несколько ослаб в русском языке и арифметике. С удивительной быстротой она достала из тайников своего чемодана две книжки подозрительного вида. Спустя несколько минут Николай Андреевич, сидя за откидным столиком в самой большой каюте, высунув набок довольно длинный язык, скосив глаза, закрючивая ноги, — носки вместе, пятки врозь, — уже выводил шатким воздухоплавательным почерком фразы, преисполненные таинственного смысла:
«Манная каша вкусна»…
«Анна, затопи ванну»…
Маленькая эмалированная табличка поблескивала и качалась над ним на стенке.
КУПИП
Комитет удивительных путешествий и приключений.
Дирижабль „Купип-01“
значилось на ней.
Тут же, в этой каюте, собрались вскоре после отлета и другие члены экспедиции. Капитан Койкин неведомо откуда раздобыл огромные очки в черепаховой оправе и, кое-как напялив их на нос, но глядя то под них, то через них, с трудом читал вместе с Левой Гельманом «Остров сокровищ» Стивенсона. Время от времени он цокал языком, хлопал себя рукой по колену и вскрикивал с досадой:
— Эх, чудак! Ну и шляпа! Клянусь Купипом!..
Мама, сидя в легком парусиновом шезлонге, на первый взгляд как будто дремала в углу каюты. Но стоило Устрицыну завести глаза куда-нибудь в сторону, как она сразу же произносила очень нежным и очень бодрым голосом: «Устрицын, детка?!..» И Устрицын снова начинал скрипеть пером.
Люся восседала у маминых ног на низенькой скамеечке. Перед отлетом всем выдали по плитке шоколада и по три мятных пряника. Все немедленно съели свои плитки, но Люся не съела. Теперь она разломала шоколад на самые маленькие кусочки, разложила их узором по разостланной на коленях бумажке и независимо обдумывала, с какого куска начать.
Устрицына это волновало. Он сопел.
Под полом знаменитого купипского дирижабля вихрем уносились назад пустынные, полные холодного тумана пространства. Стенки гондолы чуть-чуть дрожали, отзываясь на работу мотора. И справа, и слева, и сверху, и снизу, отовсюду сквозь корпус воздушного корабля, сквозь газовые баллоны, сквозь тела путешественников проносились вездесущие радиоволны…
Мама внезапно вздрогнула, потому что репродуктор вдруг заговорил и очень громко.
«Английская газета «Таймс», — сказал его скрипучий голос, — пишет: «Таинственная экспедиция КУПИП’а, возглавляемая профессором Н. А. Устрицыным, покинув полюс, двинулась по неизвестному пути. Как установили наши осведомленные корреспонденты, слово Купип означает по-латыни: «Квис уби потест, иби пробуэрит» — «кто где сможет, тот там и попытается». Экспедиция, бесспорно, начала межпланетное путешествие… Уже довольно давно она находилась в сорока тысячах километров от центра земли…»
Капитан Койкин выронил книжку из рук и поднял очки на лоб.
— Мама, восхитительное ты создание! — изумленно сказал он. — Ты слышала новости? Устрицын, друг милый, да разве ты — профессор?
— Нет еще… — скромно ответил Устрицын. Он не мог сосредоточиться: как раз в этот миг Люся принялась хищно истреблять самую большую шоколадину. Тогда Николай Андреевич догадливо порылся левой рукой у себя в кармане, нашел там что-то, сунул в рот и, жуя, принялся грустно списывать дальше. Но радио заговорило вновь.
«Париж. Франция. Газета «Фигаро» сообщает: «Из самых авторитетных источников известно: экспедиция Купипа задалась целью повернуть земную ось и заморозить цивилизованный мир. Общество Купип возглавляет некто Мама, в прошлом свирепый бандит».
Люся ахнула. Койкин тоже разинул было рот, чтобы сказать что-то, но только плюнул. Отложив в сторону «Остров сокровищ», он с недоумением уставился на громкоговоритель.
— Ну и врут же на Западе!
«Герцог Ричмонд, — разглагольствовало радио, — внес в парламент запрос: «известно ли высокочтимому лорду и премьер-министру, что значит слово Купип?» Секретарь премьера, однако, дал незамедлительный ответ: «Нет, достопочтенному лорду и премьер-министру это не известно».
«Губернатор Кентукки (США), получив сведения о вылете некоего дирижабля с некоего полюса, прекратил поездку по стране и вернулся в свой штат. На вопрос корреспондентов прессы, чем вызван этот его поступок, губернатор ответил: «А вам какое дело, джентльмены?»
«На берегах Уругвая, Коста-Рики и Сиама цена на бананы внезапно упала на семь пунктов».
— Красота! — бормотал, все сильнее тараща глаза на радио, Койкин. — Красота!
Неизвестно, как отнеслись бы остальные члены Купипа к дальнейшим сообщениям из эфира, потому что в это время произошло непредвиденное событие.
Устрицын с разгона налетел на очень каверзную фразу:
(В,место) пр-бывания комиссии автомобиль пр-бывает (в, место) семи часов в пять. Напишите эту фразу полностью.
Именно так было напечатано в учебнике.
Устрицын смутился. Он сразу почуял, какие мудреные ловушки расставлены на его пути. Сначала он покосился в мамину сторону, потом вздохнул, наклонил голову и, забыв про все на свете, высунул в припадке усердия язык вдвое сильнее, чем обычно. Перо его громко скрипнуло.
Но тотчас же мама ахнула еще громче.
— Устрицын, детка! — вскричала она. — Что это с тобой? Койкин, посмотри, какой у него язык! Ах, батюшки! Совсем белый! Он наверное болен… Дай-ка я пощупаю тебе голову Устрицын!
Одним прыжком она очутилась возле столика и тревожно, но властно положила руку на устрицынский лоб.
— Ну да, так и есть — определенный жар! — произнесла она роковым голосом, оглядывая всех присутствовавших. — Этого еще недоставало! Скверный ребенок, я тебе говорила — не высовывайся из окна! Койкин, сейчас же сходи в мою каюту, принеси градусник!.. Или нет, веди его туда… Ты знаешь, где моя каюта? В конце коридора, направо. Налево — метеоролог, а направо — я. Поставь ему градусник — он там на столике лежит. А я пойду скажу Баберу. Да ты термометры-то умеешь ставить?
Капитан Койкин взглянул на маму не без презрения.
— Забываешься, мамочка! — сухо ответил он. — Термометр! Капитан Койкин, если нужно, так и барометр поставить сумеет. А ну, Устрицын! Право на борт! Так держать! Следуй за мной. Покажи флаг… то есть что я — язык!.. Верно, брат, язык у тебя тово… точно наштукатуренный… А насчет жара — это все, по-моему, чушь. Ну ничего, идем уж, идем…
Встревоженная до невозможности мама заметалась по дирижаблю в поисках Бабера.
— Профессор! — взывала она. — Владимир Оскарович! Скорее! Устрицын, ненаглядный ребенок, заболел… В неизвестном направлении! Профессор, да где же вы?
Однако найти профессора Бабера в недрах купипского дирижабля было не так-то просто. Он обнаружился наконец за белой дверцей дирижабельной лаборатории. Но на все мамины просьбы — немедленно бежать к Устрицыну, он ответил уклончиво:
— Что? Устрицын? Николай Андреевич? Заболел? Он болен? По-немецки — эр ист кранк! По-французски — иль э маляд! Жар? Язык белый? Отлично! Превосходно! Великолепно, глубокоуважаемая мама. Поставили градусник? Восхитительно! Замечательно! Через пятнадцать минут я приду…
— Владимир Оскарович, как через пятнадцать? — ужаснулась мама. — Да вы бы видели, какой у него язык!.. Этот ребенок меня погубит. Заболел! На дирижабле! В неизвестном направлении!..
Бабер остался непреклонным.
— Уважаемая мама! По-французски — нотр трэ-з эстимэ мэр! По-немецки — унзере зеер геэрте муттер! За пятнадцать минут с ним ничего не случится. Ровно ничего. Ничего решительно. По-латыни — нигиль! Я не могу идти. У меня протекает важнейшая реакция.
Мама бросилась прочь от лабораторной двери, но не надолго. В коридоре с ней столкнулся несколько растерянный Койкин.
— Эй, мама, драгоценное мое создание! Мужайся, брат мама! — уже издали закричал он… — Делишки-то — плохишки. Полный шторм!..
— Что? Что? Да не мучь ты меня… Говори прямо, сколько градусов! — взмолилась мама. — Сорок?
— Вот то-то и есть, что не сорок… — в недоумении пробормотал бравый капитан. — Какое там сорок! Девяносто семь, брат мама! Девяносто семь и два.
Мама, как стояла, так и села на бухту тонкого гайдропного троса.
— Девяносто?.. Семь? Да ты что, шутишь Койкин?..
Но взглянув в огорченное и испуганное лицо старого моряка, она, как истребитель, ринулась к лабораторной двери.
— Профессор! Профессор! Да плюньте вы на эту вашу реакцию. Ну, заткните ее чем-нибудь, если она протекает… Устрицын… крошка-то моя золотая! Устрицын сейчас… сейчас закипит! У него уже девяносто семь и два! — И она зарыдала.
Дверь растворилась незамедлительно. Взъерошенная во время химических опытов борода показалась на ее пороге.
— Что вы, что вы, почтеннейшая мама! — торопливо проговорил профессор. — Что вы, не волнуйтесь… До кипения еще далеко… Целых три градуса! Но, как хотите, я что-то не понимаю… Как? Почему? Странно! Не понимаю! По-французски — же не компран па. По-испански — но компрэно. По-итальянски — нон каписко. Вот именно: чего-то я не компрэнэ! А впрочем, идемте, идемте же скорее…
Оба они устремились, толкая друг друга, по коридору и вскоре увидели Устрицына. Он благодушно лежал, одетый, на собственной своей койке в собственной своей ребяческой каюте и, видимо, отдыхал от грамматических трудов. Пара от него не валило, он не пузырился, почти не клокотал и ничем не обнаруживал своей близости к точке кипения.
— Устрицын! Уважаемый товарищ Устрицын! — вскричал, протискиваясь в маленькую комнату, взволнованный профессор. — Что с тобой? В чем дело? Почему ты так непозволительно нагрелся? Где градусник? Капитан! Это ты ставил ему термометр? Дай мне его сюда!
Бравый моряк исполнил приказание не без некоторого, впрочем, неудовольствия.
— Что, градусник? Вот градусник! — заворчал он. — Что я, до ста считать, что ли, не умею? Сказано девяносто семь — значит девяносто семь и есть. Была бы точка замерзания, я бы так и сказал: ровно нуль. Чего там проверять? Вот, смотри! Ровно девяносто семь.
При этом слове профессор Бабер вдруг поднял голову.
— Как? Девяносто семь? — сказал он. — И две десятых? Гм! Странно, как я об этом раньше не подумал. Девяносто семь? Гм, гм! Девяносто семь минус тридцать два будет, будет…
— Шестьдесят пять! — крикнул из-за двери встревоженный Лева Гельман.
— Да, да! Да, да! Шестьдесят пять умножить на пять — триста двадцать пять. Разделить на девять… О, наша уважаемая, наша глубокочтимая мама! Вы можете быть спокойны. Блестяще! Восхитительно! Триста двадцать пять разделить на девять!.. Идеально! Да у него самая нормальная температура…
Поделиться книгой: