Помоги проекту - поделись книгой:
— Мама! Ну мама же! — выходил из себя Устрицын. — Да ты послушай же меня! Это же такие воздушные шары… Такие не очень большие. Мне папа говорил… Вот ты весишь сколько кило?
— Ну шестьдесят пять кило и триста граммов… — скромно отвечала мама. — Ну и что же?
— Ну вот!. А шарик может поднять шестьдесят четыре кило. Если бы в тебе было шестьдесят четыре, — ты взяла бы и потихонечку совсем улетела. А в тебе шестьдесят пять кило («и триста граммов!» напомнила Люся).
— Все равно! — сказал Устрицын. — Вот ты уже и не можешь совсем улететь. Зато можешь страшно высоко прыгать. Выше всех деревьев. Выше домов. Выше Исаакиевского собора. («Выше облака ходячего, выше леса стоячего», пробормотала Люся таким голосом, точно она бредила во сне.)
— Ну еще, — разозлился Устрицын. — Люська вечно со своими стишками да сказочками… Ничуть не выше облака! Некоторые облака уже в стратосфере летают. Мне папа говорил. Ну, мама, слушай же! Ты прыгнешь, а ветер тебя понесет, понесет. Можешь одним прыжком на пять километров прыгнуть…
Мама недоверчиво покачала головой.
— Койкин, да может ли это быть? — спросила она. — А ребята у нас не простудятся при этих прыжочках? А друг от друга они не отобьются? Может быть, им веревочки в руки дать… Чтобы все за одну веревочку держались?
— Да ну тебя, мама! — пренебрежительно ответил озабоченный сборами капитан. — Ну, что ты во всем этом понимаешь? Веревочки! Разве Купип допустит употребление каких-то веревочек? Для этого есть удивительное изобретение профессора разнообразных наук Владимира Оскаровича Бабера. Каждому купипскому хитроумному младенцу на спину — стальную нашлепочку. Такую пластинку. А мне на грудь — мощный электрорадиомагнит системы Бабера. Отлетел кто-нибудь в сторону — трах! — Койкин нажал кнопку и — пожалуйста: тут как тут младенец.
— А! — сказала мама. — Ну, это — дело другое. Только этот магнит, мой миленький, не у тебя будет, а у меня…
Койкин чуть не сел на ближайший торос.
— Ка… как это у тебя, мама? Да разве ты тоже с нами полетишь? Да что ты, мама, милое ты мое созданье! Разве это твое, мамье, дело на прыгунчиках скакать? Полно, полно, оставайся тут.
И вот тут-то мама и высунула довольно длинный язык прямо капитану Койкину в глаза.
— А это ты видел? — ядовито спросила она. — Мое, мамино, дело там быть, где ребята путешествуют. И уж ты, Койкин, крути не крути, от меня не отвертишься. А вот капитанам — не знаю, полагается ли им с ребятами возиться?..
Но теперь Койкин гордо выпятил грудь вперед и окинул маму пренебрежительным взором.
— Эх, мама! — укоризненно заметил он. — В твоих словах звучат пережитки далекого прошлого. Это в других странах капитаны стыдятся дружить с ребятами. А в нашей стране каждый капитан, каждый летчик, каждый ученый за честь считает возиться с ними, а не только что… Ребята, брат мама, это самый замечательный народ! (Если, конечно, настоящие ребята, купипской системы, а не кисляи какие-нибудь.) А ты — возиться!
— Ну и чудесно! — мирно ответила мама. — Это верно. Ты прав. Значит, вместе и полетим. И ты и я.
Спустя несколько часов пять красивых шариков-прыгунчиков были наполнены водородом и прикреплены особыми стропами к наплечным лямкам за плечами у мамы, Койкина и ребят. Между лопаток у каждого была укреплена гладко отполированная стальная пластинка, на груди пристегнута яркая маленькая фара как у автомобиля. Подлёдная лодка «Рикки-Тикки» зажгла свой прожектор, и в его свете закутанные в полярные одежды, похожие на плюшевых медвежат, фигурки путешественников начали тренироваться к полету.
Первым для образца и примера разбежался и прыгнул капитан Койкин:
— Раз-два! Ух-ты! — отчаянно и с удовольствием завопил он, взлетая высоко вверх. — Ух-ты! Ха-ха-ха! Го-го-го! Эй, прощайте, ребята! Прощай, мама! Улетаю! Держите меня!
Однако он не успел улететь слишком далеко. Мама подскочила, как мячик, и понеслась вслед за ним, сверкнув на лету ярким нагрудным фонариком.
— Мама! Мамочка! — взвизгнула Люся. — Куда же ты? И я с тобой!
И неистово болтая ногами, она устремилась вслед за мамой. Лева Гельман тотчас же присоединился к ним.
— Вот чудесно-то! — восхищался он. — Даже у Жюля Верна нет ничего подобного. Даже у Уэллса нет…
Но все рекорды побил Николай Андреевич Устрицын. Он был легче всех, а шарик ему попался порядочный. Поэтому он взвился вверх стрелой, ракетой, к самым облакам, и ледовые пустыни Арктики огласились пронзительным устрицынским визгом.
Мама всплеснула руками:
— Смотрите, смотрите! Устрицын-то, ненаглядное дитя, как наверх возносится. Ах ты, моя крошечка драгоценная! Эй, Устрицын, Коленька, куда же, куда же это ты? Ай, улетит! Улетит!..
В следующий миг она, испугавшись, привела в действие баберовский электромагнит, и почти тотчас же все четверо членов Купипа, притянутые мощным аппаратом, оказались возле нее.
Только самый тяжелый и рослый из всех, Койкин, словно бы упирался. Он медленно подвигался спиной вперед, барахтался, пытался повернуться и громко ворчал.
— Ну, мамочка… Если ты по каждому пустяку будешь магнит включать, далеко мы не улетим.
— Да, — оправдывалась мама, — а ты не слышишь, что ли, как Устрицын, милый ребенок, на высоте в полкилометра визжал?
— Ну мама же, — с досадой ответил Устрицын. — Я же это не от испуга визжал. Это я, наоборот, от неиспуга визжал. Мне очень понравилось на прыгунчике!
Прошло еще несколько часов, и стало ясно, что экспедиция может трогаться в путь. Все члены ее оказались очень способными пилотами на прыгунах.
Прожектор лодки погас. В темноте, под звездным небом крайнего севера, во всех направлениях, подобно громадным летающим светлякам Кавказа, носились фонарики путешественников.
Командир лодки предложил отрядить на помощь экспедиции своего помощника-штурмана для точного определения пути, но Койкин встал, как говорится, на дыбы.
— Еще нехватало! — шумно негодовал он. — Что я, дороги не найду? Семьдесят километров-то? Да у нас на «Фоме Кемпийском» в девятьсот восьмом… Чего тут не найти-то? Компас у меня отличный. Дуй прямо на север, только и всего. Прямым курсом до полюса. Категорически протестую. Приказываю лодке дежурить здесь до получения директив от Бабера. Мы долетим и одни.
— Есть, товарищ капитан Койкин! — послушно ответил командир «Рикки-Тикки», и разговоры на этот счет прекратились.
Ровно в 12 часов 07 мин. 31½ секунды экспедиция тронулась в путь.
Свежий ветер с юга подхватил шарики и понес их в морозную темень.
Внизу простирались мрачные ледяные поля, остроугольные торосы, заглаженные и зализанные ветром снежные заструги. Но это не смущало путников.
Приближаясь к ледяным буграм, они приподнимали ноги, точно садясь на корточки, затем, едва коснувшись снега, сильно отталкивались ими и, точно подкинутые пружиной, взвивались вперед и вверх. Выше всех и дальше всех прыгал Николай Андреевич, и мама то и дело нажимала рычажок баберовского электромагнита, притягивая его поближе к себе.
Капитан Койкин поминутно хватался за подвешенный у пояса рупор. Приложив его к губам, он командовал на всю Арктику:
— Два румба вправо! Строй кильватера! Пять румбов влево! Клянусь гротом, гаком и гитовым! Эй, мама! Лево руля. Куда ты все забираешь в сторону? Следи за мной! Я, брат мама, луплю вперед по всем правилам штурманской науки. Прямо по компасу. Точно на север. Сейчас будем на месте. Баберище-то ждет нас, небось. Застрял там один без Койкина…
Первое время, оглядываясь назад, капитан видел вдали, на темном арктическом горизонте, медленно движущийся луч: это напутственно сиял им прожектор купипской подлёдной лодки. Он подбадривал Койкина.
Но с каждым новым километром свет этот тускнел, слабел, уменьшался. В сердце храброго моряка начала закрадываться тревога:
— Гм! — бормотал он себе под нос. — Гм! Что-то ничего не видать впереди. Гм!! Куда же этот Баберище задевался?
Когда время приблизилось к двум часам, забеспокоилась и мама.
— Эй, Койкин! — закричала она. — Уже два часа летим. По сорок километров в час, сам говорил. А никакого Бабера я не вижу. Куда мы летим?
«Куда ты ведешь нас? Не видно ни зги!!» пискнула издали Люся.
— Молчать, мама, молчать! — не слишком уверенно сказал Койкин в свой мегафон. — Что я не довоенного времени капитан, что ли? Туда веду, куда надо. Я говорил тебе — оставайся на лодке…
Мама замолкла. Но десять минут спустя капитан вдруг скомандовал: «Стой! Бросай концы. Причаливай!» И все опустились в мягкий снег посреди небольшого ровного ледяного поля.
— Ну что? — спросила мама.
— Что? Что? — обиженно ворчал Койкин. — Уж не знаю — что. Не люблю я этих их компасов: считай, смотри. Вот, бывало, у нас в девятьсот восьмом на «Святом Фоме Кемпийском» — никаких компасов не надо! Выйдешь из Севастополя, смотришь, а Балаклава и так видна. Выйдешь из Балаклавы — ан вон она Ялта. А эти компасы… Может быть, он не туда показывает? Видите — нет Бабера.
— Компас не может не туда показывать. Он всегда показывает в одну сторону, — заметил Лева, придерживая рукой стропы своего шарика и заглядывая на приборчик, который Койкин держал в своей огромной ладони.
— В одну! В одну! — вознегодовал Койкин. — Я сам знаю, что в одну. Компас показывает на полюс. Эй, девица, ты там что какие-то нечленораздельные звуки издаешь? Отверни башлык и говори яснее!
Люся подергала себя за край башлыка.
— Магнитный компас, — пропищала она таким голосом, точно отвечала урок в школе, — магнитный компас всегда обращен одним из концов своей стрелки в сторону северного магнитного полюса Земли.
В ту же секунду громкий треск разбудил отголоски в пустынях северного полярного бассейна.
— Кто это выстрелил? — вздрогнула мама.
— Ах, я старый гнилой баркас! — закричал Койкин, вторично шлепая себя что было силы по лбу. — Ах, я разбитый волнами затонувший проржавевший буй!
Он сделал мощный прыжок стараясь, повидимому, как можно сильнее отдалиться от мамы. Но мама, наддав ходу, мгновенно взлетела и, приведя в действие баберовский магнит, притянула Койкина к себе.
— Нет-с, дружочек мой, — начала она голосом, преисполненным зловещей нежности. — Ну-с, нет-с! Никуда ты от меня не улизнешь! Так как же было у вас в девятьсот восьмом? На «Святом Ереме»-то? Ты куда же это нас по морозу гоняешь? Отдай мне твою трубу! Я сама не хуже тебя скомандую. Отдай компас! Вот велю всем ребятам сесть на снег, и пусть сидят. Лучше уж пусть Люсенька или Устрицын, милое дитя, нас ведут, чем ты…
— Ой, мама, мама! Превосходное ты создание, — измученным голосом взмолился капитан. — Да говори хоть ты потише. Ведь, слышат же все! Ну и что случилось-то, подумаешь? Ну, решил я по пути вам показать второй полюс, магнитный. Потом передумал. Если бы ты за нами не увязалась, мы бы туда мигом доскакали… А тебя мне жалко…
— Ой, Койкин, не финти, — сердито сказала мама. — Не выкручивайся ты, пожалуйста! А где этот второй полюс находится?
— Где, где! — начал было Койкин. — Да вот там (он махнул непринужденно рукой). Обыкновенный — поправее, а этот — полевее…
— Он лежит в море Мельвиля, около Земли Бутия! — крикнула, издали Люся. — Я знаю. Мы проходили… От географического полюса до магнитного ровно две тысячи километров!..
Мама оглянула Койкина с головы до ног.
— Ну, мама, что же ты на меня так смотришь-то? — с ужасом произнес он. — Я-то чем виноват? Ну, ошибся! Все великие моряки всегда ошибались. И Колумб ошибся: думал, что в Индию плывет, взял да и открыл Америку. А, ведь, я довоенного времени капитан, нас на «Святом Фоме» никаким таким особенным наукам не учили. Дадут линьком по спине или щелкнут пальцем по носу, вот тебе и вся наука. А теперь я и сам вижу, что мне наука — вот как нужна. — Он вдруг замолчал и почти тотчас же ахнул:
— Э! Мама! Смотри-ка вперед. Вон, вон! Правее! Видишь — свет? Это — Бабер! Это — баберовский лагерь. Эй! Молчать! Слушать мою команду. Идти на снижение в направлении видного справа по носу света. Петь гимн!
И над снегами Арктики снова грянул бодрый гимн хитроумных купипских ребят:
Шарики быстро шли на посадку, а внизу уже светили прожекторы. Там бегали люди, и впереди всех, широко расставив ноги, стоял на льдине профессор Бабер. Он махал руками. Он что-то кричал.
— Милый, милый профессор! — завизжала Люся. — Вот и мы! И Устрицын! И мама тут!
В ту же минуту ноги Койкина коснулись льда.
— Ну что, мамочка? — самодовольно обернулся он к спустившейся вслед за ним маме. — Вот и довел, клянусь мелью, мачтой и марсовым мостиком! А ты еще говорила!..
ПРИКАЗ ПО КУПИПУ № 2
Находясь в районе северного полюса и готовясь к продолжению экспедиции, приказываю:
§ 1
Опубликовать в журнале „Костер“ следующее письмо:
„Профессор! В „Костре“ № 7 был объявлен приказ № 1.
В приказе было объявлено, что таких-то и таких-то ребят и Васю Морозова считать остроумными ребятами и членами КУПИПА. А меня почему нет? Меня, Маки Красногорского? Когда в журнале была помещена карта Земли Паганеля, тогда я и Вася с рвением принялись разбирать ее. Разобрав, мы послали вам ответ. Послали от Васи и меня. Но меня в приказе № 1 не оказалось. Может быть, наборщик в типографии пропустил мою фамилию? Или вы, профессор Бабер, забыли ее написать в приказе по своей рассеянности? Тогда прошу написать второй приказ и поместить ее в нем.
Очень прошу, незабудте!
Написано в 20 часов 40 минут,
13 сентября 1937 года.
Красногорский Максим
Что все это верно, подтверждаю
В. Морозов“
§ 2
Считать Маку в высшей степени хитроумным ребенком. Совершенно! Весьма! Вполне. Зачислить его в кандидаты Купипа, запросив, однако, почему в слове „не/забуд/ь/те“ он сделал две хитроумных ошибки. Почему? Pourquoi? Warum?
§ 3
Всем ребятам незамедлительно приступить к сочинению дальнейших стихов Купипского купального гимна. Таковые присылать мне.
§ 4
Всем ребятам рисовать хитроумные проекты нового купипского нагрудного значка. Чем красивее, тем лучше. Их прислать капитану Койкину. Самые великолепные — печатать.
Дано в сорока тысячах километрах от центра Земли, а также в 3330 километрах от угла Перфильевой и Железнодорожной улиц.
Точно! Punctum! Precisement!
Глава VI. Снова в путь
— Уф! — произнесла, отдуваясь, мама примерно через десять минут после приземления шариков. — Ну, что? Все теперь? Больше обниматься-то не с кем?
— Мамочка! — пискнула сейчас же Люся Тузова, — а медвежоночек… Вон тут еще медвежонок есть. Беленький… Ой, какой он миленький… носик черненький!
— А ну его! — сурово заметила мама. — С медвежонками завтра будем… Теперь марш мыться, зубы чистить и спать… Профессор, который сейчас час? Небось, восемь уже давно пробило?
Но в этот миг профессор Бабер разгладил впервые перед мамой свою широкую, шоколадного цвета, бороду.
— Как сказать, многоуважаемая гражданка мама! — снисходительно заговорил он. — Да-с, достопочтенная товарищ мама, как сказать!! Вы прибыли сюда в весьма благоприятный момент. В данный миг мы с вами, глубокочтимая мама, в некотором смысле попираем пятами как раз самую точку северного географического полюса Земли. Не следует ли из этого, что ваш вопрос является по меньшей мере праздным?
Мамины глаза округлились и расширились. Ничего подобного она наверное не ожидала.
— Как так — праздным? — удивилась она. — Почему праздным? Пятами там или не пятами, а детям-то всегда надо в один и тот же час спать ложиться. Про это нам и в консультации мильон двести тысяч раз говорили. Вы, может быть, профессор, каждый день на какой-нибудь полюс опускаться будете, так что же ребята — все не спи? Ну уж, извините. Есть сейчас восемь часов или нет?
Профессор приподнял со своего носа очки на лоб и с удовольствием оглядел маленькую толстенькую фигурку, стоявшую перед ним.
— Гм! — произнес он, видимо стараясь продлить наслаждение. — Гм! А любопытно было бы узнать, дорогая мама, для кого из здесь присутствующих членов Купипа (он с торжеством окинул глазами тесный кружок столпившихся возле него людей) хотите вы установить координату времени на данный момент?
— Эх! — прищелкнул языком Койкин, слушавший его во все уши. — Ну и говорит же профессор! Что, мамочка, скушала? А ну-ка — для кого?
— Как для кого! Как это для кого?.. — возмутилась мама. Понятно, для кого. Вон Устрицын, милое дитя, рот до ушей разорвал зевая. Для Устрицына всего прежде, а там и для других.
Профессор улыбнулся, все более и более довольный.
Поделиться книгой: