Помоги проекту - поделись книгой:
А в то время, когда Миша Барклай твердил французские и немецкие штудии, читал русский «Азбуковник», подолгу, не отрываясь, путешествовал по глобусу и по ландкарте России, Георг Вермелейн воевал с турками.
Первое тревожное письмо с театра военных действий пришло через год после отъезда дядюшки в Орел. Письмо это бригадир написал из города Глухова, где лежал он в лазарете. Миша долго искал на карте Глухов, пока с трудом не нашел его наконец в Малороссии, неподалеку от Сум. Вскоре пришло еще несколько писем из малороссийского же города Остера, где полк стоял на зимних квартирах, а потом ушел к Киеву, преследуя шайки польских мятежников, коих дядюшка именовал мудреным словом «конфедераты».
А на третий год письма стали приходить с Дуная, где началась война с турками[14], да из таких мест, какие и на подробной ландкарте отыскать было нельзя: Рябая Могила и Ларга, где Новотроицкий кирасирский полк крепко рубился с янычарами, добывая себе новые награды и вечную славу. Когда в письмах дядюшки появились названия Хотин и Кагул, то отыскать их на карте было несложно, а слышать о них и Мише и тете Августе уже довелось. Известия о тех победах накануне вслух читали во всех церквах, и бюллетени о том расклеены были по всему городу. А Миша узнал об этом, когда читали бюллетень в их лютеранской кирхе Святого Петра.
И тут Миша впервые услышал о фельдмаршале Румянцеве, который с сорокатысячной армией побил турецкого пашу с превосходными вчетверо противу него силами.
Вермелейн дождался, когда Мише исполнилось восемь лет, и 13 декабря 1769 года — точно в день рождения — произвел племянника в вахмистры, что соответствовало фельдфебелю в пехоте. И был чин вахмистра последним из унтер-офицерских чинов. Далее же, чтоб продвигаться вперед, надобно было сдать экзамены на офицера и начать действительную военную службу, находясь в полку от подъема и до отбоя и выполняя все, что требует устав.
В декабре 1770 года пришло Августе еще одно письмо. В нем Вермелейн писал, что из-за ранения, о котором ранее не сообщал, чтобы не тревожить напрасно, выходит он в отставку и вскоре приедет в Петербург.
Миша, услышав о скором приезде дядюшки, порывисто обнял тетю, чего раньше никогда с ним не случалось, и, смутившись, убежал к себе в комнатку.
С возвращением дядюшки у Миши началась новая жизнь. Бригадир, оказавшись в отставке, чуть ли не все свое время посвящал Мише. Сразу же увидев огрехи женского воспитания мальчика, Вермелейн подошел к отроку и как доброжелательный родственник, и как командир полка — хотя и бывший — к своему молодому подчиненному, которого хотел он видеть исправным офицером. И потому с самого начала стал прививать Мише такие качества, как честность, трудолюбие, исполнительность, пунктуальность и безусловное подчинение старшим. Главное же внимание уделил Вермелейн его военному образованию. Он приносил в дом одну за другой книги по военной истории, героями которых были Александр Македонский, Ганнибал и Цезарь и недавно жившие великие полководцы — австрийский генералиссимус принц Евгений Савойский, английский герцог Джон Мальборо Черчилль и любимый герой бригадира, чье имя поминалось всеми вокруг чуть ли не каждый день, — царь Петр.
Весною же Вермелейн с племянником гулял по городу и окрестностям, и бригадир был его умным и знающим проводником, особо обращая внимание Миши на все, что относилось к армии и ее жизни.
Дядюшка — старый ветеран — рассказывал и о форме встречавшихся им офицеров, унтер-офицеров и рядовых, об отличиях полков и батальонов, об артиллерии, если попадалась им на глаза батарея, об устройстве казарм, когда проходили они мимо длинных корпусов, занятых преображенцами, или городков измайловцев и семеновцев.
Миша вскоре стал легко различать офицеров и солдат разных полков. Вся гвардия носила темно-зеленые кафтаны, но у преображенцев воротники, обшлага и обшивка петель были красными, а у семеновцев — светло-синими. У офицеров же на бортах и карманах мундиров были золотые галуны. Кроме того, гвардейцы носили красные чулки, в то время как все прочие — белые. И такое отличие было дано им неспроста — в память о битве под Нарвой[15] в 1700 году, когда и преображенцы и семеновцы «стояли по колено в крови», как писал в приказе об этом Петр Великий.
Но более всего любил Вермелейн рассказывать о кавалерии, и особенно о кирасирах, как на подбор, усатых великанах в белых колетах — короткополых суконных куртках, — поверх которых сверкала нагрудная железная кираса, а на ногах были лосины и высокие блестящие ботфорты. Знал Вермелейн и все тонкости кавалерийской службы в полках уланских и гусарских, драгунских и казачьих, мог даже о качестве разных шпор прочитать целый «рефлекц».
Он же научил Мишу распознавать приближение полка и разные команды, лишь заслышав барабанный бой.
— Слушай, — говорил дядя, — слушай внимательней, и ты, еще не различив формы, только по бою барабанному узнаешь, кто приближается: простая армейская пехота или гренадеры, гвардия, или же идут то пионерные части, или же артиллерия. А есть еще и бой «За военное отличие», и коли идет полк под этот бой, стало быть, отметили его за храбрость и стойкость.
А вечерами, когда собирались они все вместе, рассказывал бригадир множество историй, что приключались с ним в разных войнах — и с пруссаками, и с турками, и с поляками. О многом и о многих говорил Вермелейн, но почти никогда о себе, а если заводил речь, то не было в ней ни бахвальства, ни приукрашивающего вранья.
А еще любил Миша вечера воскресные, когда, вернувшись из протестантской кирхи Святого Петра, усаживались все они в гостиной: дядюшка и Миша — за стол, тетушка — на диван с неизменным рукоделием на коленях.
На покрытом свежей белой скатертью столе появлялся начищенный серебряный подсвечник с толстой новой свечой, и дядя начинал читать какую-нибудь книгу. Чаще всего это были максимы и изречения Мартина Лютера — основателя того учения, по имени которого все его последователи называли себя лютеранами[16].
Дядюшка читал книгу, а Миша, сидя прямо — Вермелейн не разрешал племяннику сутулиться, — внимательно слушал и старался все понять.
— «Всякий человек рождается на свет Божий, чтобы исполнить предначертанное ему Господом», — читал Вермелейн.
И Миша думал: «Значит, и я родился для того же. В чем же мое предначертание?»
И по всему выходило — в военной службе.
А дядюшка продолжал читать Лютера:
— «Я верю в предначертание свыше, в предопределение и предназначение. Когда я был совсем молодым, то гулял однажды за городом со своим другом. Внезапно небо затянули тучи, поднялся ветер, но гроза еще не началась. Мы побежали, желая спастись от дождя под деревом. Сверкнула первая молния, и мой друг, который бежал совсем рядом со мной, упал замертво: молния поразила его насмерть. Я же остался невредим.
А вскоре, при эпидемии чумы, умерли два моих брата, а я опять остался жив. Как здесь не задуматься о воле Провидения? И тогда я постригся и стал монахом.
Многие потом спрашивали меня: «Ты доволен судьбой, которую сам для себя избрал? Ты не жалеешь, что ушел за стены монастыря, оставив все мирские соблазны?» И я отвечал: «Может ли птица быть довольной или несчастной оттого, что она — птица? Я же не мог быть никем иным. Я должен был стать монахом, а потом и богословом, и я стал им».
И эта мысль Лютера находила отзвук в сердце мальчика: «Значит, мне на роду написано быть солдатом, — думал Миша, — Вот и дядюшка и батюшка были солдатами, стало быть, и мне идти той же дорожкой».
А еще одна притча Лютера наводила его на мысль, что коли судьба человека, его жизнь и смерть предопределены Провидением и находятся в руках Господа, то нельзя бояться смерти, ибо без Божьего произволения не только не оборвется его жизнь, но не упадет волосок с головы. Мысль эта со временем вошла в его мозг и поселилась в душе, проникла во все поры его существа, сделав из Барклая великого фаталиста, не боящегося смерти.
Вместе с тем как протестант он верил в то, что человек прежде всего послан в мир для того, чтобы делать добро. «Вера не спрашивает, нужно ли делать добро, — внушал им всем пастор, — но прежде, чем попросят, вера производит добрые дела и всегда находится в деятельности».
— А как же военная служба? Разве несет она людям добро? Разве согласна она с верой? — спросил однажды Миша дядюшку.
И тот ответил ему сразу, потому что, по-видимому, уже и сам не раз думал о том же и давно нашел ответ на этот вопрос:
— Христианин не только может воевать, но и обязан это делать. Только должен он сражаться за правое дело и защищать справедливость, веру и государя, которому он присягнул. Если же его государь воюет не за правое дело или обязывает солдата совершить то, что противоречит его вере, то солдат не должен выполнять такие приказы государя, ибо выше царя земного стоит Царь Небесный.
Миша больше не возвращался к мысли об этом, ибо ответ дяди рассеял его сомнения и примирил, казалось бы, непримиримое.
Другой раз запало ему в душу еще одно назидание Лютера: «Мы не можем запретить птицам пролетать над нашей головой. Однако мы никогда не позволим им сесть нам на голову и свить там гнездо. Подобно этому не можем мы запретить дурным мыслям приходить к нам в голову, но мы должны никогда не позволять им вить гнездо в нашей голове». Мальчик, однако, не просто запоминал эти притчи и сентенции, он задумывался над ними и те, которые казались ему справедливыми, а значит, и правильными, брал на вооружение и старался не отступать от них.
Постепенно в его сознании оформилась четкая иерархия, напоминающая лестницу, идущую с земли в небо. На нижних ее ступенях стоял он сам и такие же простые, как и он, люди. Здесь же, совсем рядом, были любимые им животные — кот Милорд, смирная невысокая лошадка, на которой дядюшка разрешал ему ездить, когда бывали они летом на их мызе. Чуть повыше расположились Вермелейны, дедушка Лео, пастор из кирхи Святого Петра, а совсем высоко — те, кого он никогда не видел: блистательные, украшенные орденами и мундирным шитьем, храбрые и прославленные генералы, стоящие вокруг золотого трона государыни.
И все же еще выше, как в русских православных храмах — у самого свода, — ангелы и Господь-пантократор, сидящий на алмазном троне и окруженный небесными фельдмаршалами — архангелами и архистратигами, среди которых и его святой патрон — Михаил, белокрылый небесный воин с огненным мечом в руках.
Последняя картина совсем уж примирила Мишу с мыслью о воине-христианине. Если уж у престола самого Господа стоят вооруженные ангелы, то неужто не может быть на земле людей, им подобных? Тем более что эти люди, земные ратоборцы, имеют их, воинов небесных, своими патронами и покровителями?
И как все, к чему приходил он собственным умом, особенно не сразу, а после раздумий и сомнений, и эта мысль стала одним из тех кирпичиков, которые постепенно сложились в нерушимую стену его моральных представлений об окружающем мире, о незыблемых основах его, о великих нравственных ценностях и в конечном счете о нем самом как некой неотъемлемой частице этого мира — Божеского и человеческого.
Когда же наступало лето, уезжали они всей семьей в Эстляндию, на мызу Энге, купленную сразу после возвращения Вермелейна домой.
Там Миша попадал в мир, из которого увезли его давным-давно: в мир зеленых дубрав, высокой травы, голубых прудов, лесной малины и жужжащих пчел. Оставив книги, он купался и загорал, пил березовый сок и собирал ягоды и грибы.
Там его друзьями становились соседские мальчишки, его окружал тот теплый и добрый мир милых живых существ — лошади и жеребята, телята и коровы, ягнята и овцы, — который давно наречен нашими меньшими братьями.
С неохотой уезжал он из этого мира в холодный, серый Петербург. И как будто чувствовал, что приедет к какому-то несчастью. Так оно и вышло — возвратившись, Миша узнал, что этим летом умерла его мать и что осенью в Петербург приедет отец с четырехлетней дочерью Кристиной, которая родилась через три года после того, как он уехал в город.
Отец приехал поздно вечером. Было уже темно, когда вошел он в сени, ведя за руку крошечную девочку, очень похожую на покойную маменьку.
После радостных и горестных восклицаний батюшка передал Кристину тетушке, а сам стал снимать с себя тяжелую дорожную одежду.
Пока батюшка разоблачался, кухарка вынесла в сени трехсвечный шандал, и Миша увидел, как сильно постарел он. Когда же грубая серая епанча была снята, а следом за нею повис на вешалке и бедный стеганый мужицкий чапан, Миша рассмотрел, что батюшка одет в старый, сильно выцветший мундир.
Батюшка сильно похудел, и мундир висел на нем широким балахоном, застегнутым на тусклые нечищеные пуговицы, которых к тому же осталось всего половина.
Рядом с ним его ровесник Георг Вермелейн казался бравым молодцеватым рубакой, и когда они обнялись, Мише стало до слез жалко отца и почему-то не то что стыдно, но как-то неловко за него. Тетушка схватила Кристину на руки, и Миша тотчас же почувствовал, что отныне он и вовсе будет принадлежать дядюшке, а вся ласка и все женское тепло перейдут теперь к крошечной голубоглазой девочке. С первого же взгляда она показалась ему светлым эльфом, которому для полной схожести с добрым сказочным духом не хватало лишь шапочки из чашечки цветка.
Батюшка прожил у них неделю. Спал он в Мишиной комнате, на брезентовой раскладной кровати, привезенной Вермелейном со службы. Перед сном Готтард рассказывал сыну о их жизни в Памушисе и Лайксааре, но Миша ничего из того времени не помнил и оставался безучастным.
Тогда батюшка стал рассказывать о своей жизни до появления Миши на свет, а так как о службе в кригс-комиссариате ничего интересного припомнить не мог, то попытался увлечь сына повествованием о том, как искал он корни рода Барклаев, о чем писал герольдмейстерам и архивариусам и какие получал от них ответы. И оказалось, что сыну эти рассказы были и интересны и приятны, и он, вопреки природной сдержанности и склонности к молчанию, не раз даже перебивал отца вопросами и отнесся ко всему услышанному горячо и заинтересованно. «Вот что значит кровь», — думал Готтард, вспоминая, как он сам и отец его — бургомистр Вильгельм Барклай — весьма близко к сердцу принимали все, что относилось к истории их рода.
Из полуночных рассказов отца Миша узнал, что их род не просто стар, но древен и не просто благороден, но знатен, ибо Барклаи издавна носили баронский титул. Готтард сознался, что до корней рода он не докопался, что уходят они в такую толщу веков, что теряются во временах завоевания Англии норманнами, которых в России называли варягами. А так как первые русские цари происходили из рода варяжских конунгов, то, стало быть, и Барклаи по древности не уступают потомкам первого русского князя из варяг — Рюрика. Когда же Миша спросил отца, о ком из первых Барклаев знает он определенно, батюшка ответил, что таковыми являются два брата Питер и Джон Барклаи — ярые протестанты, бежавшие от гнета католиков в Росток, и что случилось это в 1621 году.
Так версия о древности рода на поверку оказалась необоснованной, и даже Миша понял, что полтора века конечно же немало, но до варягов-норманнов сильно не дотягивает. Сын Питера Барклая Иоганн в 1664 году перебрался в Ригу, где и стал основателем той ветви рода, от которой происходили Готтард и его сыновья. Батюшка сказал Мише, что Иоганн приходится ему самому дедом, а Мише прадедом. Старший сын Иоганна — Вильгельм, рижский бургомистр, и вовсе был рядом, доводясь Мише дедом, а Готтарду отцом. И выходило, что достоверных предков, известных батюшке, было всего четыре колена — не так уж много для дворянина, а для титулованной особы — тем более…
Под негромкий рассказ отца Миша заснул, и то ли от того, что услышал только что, то ли от чего другого, но явственно приснился ему сон, в котором все происходило точь-в-точь как рассказывал о том батюшка…
Мише снилось, будто в жаркий летний день стоит он у ворот рижского замка и видит, как едет к нему большая золоченая карета, запряженная шестериком белых лошадей сказочной красоты. Видит он за стеклом кареты толстого краснолицего вельможу в большом белом парике, с золоченым фельдмаршальским жезлом на коленях. «Шереметев, Шереметев», — говорят стоящие возле ворот люди, называя того, кто покорил Ригу и теперь приехал, чтобы ее жители принесли присягу на верность царю Петру.
Затем Миша видит, как Шереметев[17] выходит из кареты и останавливается у распахнутых настежь ворот замка, а оттуда приближается к нему высокий, красивый старик с золотой цепью на груди. «Дедушка Вильгельм», — узнает старика Миша и радуется, когда русский фельдмаршал вдруг обнимает и крепко целует его, а дедушка опускается перед Шереметевым на одно колено и целует фельдмаршальский жезл, подобно тому как в церкви русские попы целуют крест. Фельдмаршал поднимает деда, и бургомистр говорит так громко, что слышат все люди на площади: «Клянусь верой и правдой служить России. Клянусь и от своего имени и от имени всего моего древнего и славного рода Барклаев-де-Толли!»
Тут Миша проснулся и увидел, как крепко и сладко спит батюшка, закинув голову и чуть посвистывая носом. А полусказочный сон все еще стоял перед глазами, не желая уходить, и Миша сквозь непроходящую дрему подумал: «Значит, и от моего имени поклялся дедушка служить верой и правдой: ведь я тоже — Барклай-де-Толли».
Глава третья
Начало пути
…Весной 1778 года шестнадцатилетний дворянский недоросль Михаил Богданович Барклай-де-Толли предстал перед экзаменационной комиссией и успешно сдал экзамен, став младшим кавалерийским офицером — корнетом. И тотчас же отправился в назначенный ему для службы Псковский карабинерный полк, стоявший в городе Феллине.
Барклай получил звание корнета 28 апреля 1778 года. С этого дня началась его служба в русской армии, продолжавшаяся ровно полвека…
Какой же была Россия в том самом 1778 году, когда корнет Барклай прибыл в Псковский карабинерный полк?
Большая часть его жизни прошла в годы царствования Екатерины II. Она вступила на престол, когда Мише было всего шесть месяцев, и жизнь Барклая, начавшись под ее скипетром, в значительной мере определялась этим обстоятельством тридцать три года.
В истории России было всего два монарха, заслуживших звание «Великий», Петр I и Екатерина II. Бедная немецкая принцесса, волею судьбы обрученная с наследником русского престола Петром III, занявшим трон после смерти своей тетки Елизаветы Петровны, через полгода свергла своего мужа и, захватив власть, повела Россию к величию и славе.
Она крепко держала бразды правления и стремилась к абсолютной власти. Она хотела видеть Россию могучей и процветающей.
Через несколько лет после захвата власти Екатерина сформулировала важнейшие принципы своей политики, назвав их «пятью предметами», таким образом:
«Если государственный человек ошибается, если он рассуждает плохо или принимает ошибочные меры, целый народ испытывает пагубные последствия этого. Нужно часто себя спрашивать: справедливо ли это начинание? полезно ли?» И, перечисляя «пять предметов», указывала:
«1. Нужно просвещать нацию, которой должен управлять.
2. Нужно ввести добрый порядок в государстве, поддерживать общество и заставить его соблюдать законы.
3. Нужно учредить в государстве хорошую и точную полицию.
4. Нужно способствовать расцвету государства и сделать его изобильным.
5. Нужно сделать государство грозным и в самом себе и внушающим уважение соседям. Каждый гражданин должен быть воспитан в сознании долга своего перед Высшим Существом (так Екатерина вслед за французскими энциклопедистами называла Бога), перед собой, перед обществом, и нужно преподать ему некоторые искусства, без которых он не может обойтись в повседневной жизни».
Екатерина была величайшей русской патриоткой, подтверждая это и государственными делами, и словами, и всеми своими поступками. Порой она теряла чувство меры, и тогда из-под ее пера появлялись такие слова о простых русских людях: «Никогда еще мир не производил существа более мужественного, степенного, открытого, человечного, милосердного и услужливого, нежели скиф». Скифами в Европе нарекли русских, и Екатерина подвластный ей народ называла этим именем, не уничижая, а возвеличивая его, ибо скифы сыграли выдающуюся роль, оставив после себя удивительно богатую культуру и прославившись великими победами. «Ни один народ, — продолжала Екатерина, — не сравнится с ним в правильности и красоте черт лица, в яркости румянца, в осанке, сложении и росте, так как тело у него или очень дородное, или нервное и мускулистое, борода густая, волосы длинные и пушистые; он по природе своей далек от всяких хитростей и обмана: его прямота и честность гнушаются темных дел. Нет на свете наездника, пешехода, моряка, а также хозяина, равного ему. Ни у кого нет такой нежности к детям и близким. У него врожденное чувство почитания к родителям и начальникам. Он быстро, точно повинуется и верен».
Используя эти качества русских и неуклонно руководствуясь «пятью предметами», Екатерина укрепила государство изнутри, беспощадно подавив казацко-крестьянский бунт Пугачева и создав во всей стране новую административно-полицейскую систему, оформленную Учреждением для управления губерний Всероссийской империи. Она собрала вокруг себя выдающихся государственных деятелей и полководцев: Потемкина, Суворова, Румянцева, братьев Орловых, Безбородко, Панина, а потом и Кутузова, вошедших в историю под гордым именем екатерининских орлов. Уже в первые годы ее царствования русские войска овладели устьем Днепра и вошли в Крым, отодвинули южную границу России к Бугу и Кубани, а западную — за Полоцк, Витебск и Минск.
Михаил Барклай навсегда запомнил пылающее огнем праздничных фейерверков небо Петербурга и победный гром пушек с расцвеченных флагами кораблей, стоявших на Неве.
Армия и флот России, бывшие главными предметами неусыпных забот государыни, находились в зените могущества и славы. Принадлежность к ним считалась высочайшей честью и заветным стремлением лучших молодых людей страны. К числу этих лучших принадлежал и шестнадцатилетний корнет Псковского карабинерного полка Михаил Богданович Барклай-де-Толли.
Кто же такие карабинеры? Отборные стрелки, вооруженные легкими ружьями — карабинами. Были они и пехотинцами и кавалеристами, но всегда набирались из числа наиболее сильных, опытных и умелых людей, способных одинаково хорошо вести бой и в пешем и в конном строю.
Псковский карабинерный был сформирован одним из первых — 14 января 1763 года. Сформирован, но не создан, ибо и до того существовал более шестидесяти лет, называясь Псковским драгунским полком. Его история началась в 1700 году, когда в России появились новые кавалерийские полки — драгунские. Псковские драгуны под знаменами Петра сражались и в Северной войне со шведами, и ходили в Прутский поход[18], и под водительством фельдмаршала Миниха[19] четверть века спустя прорывали Перекоп и брали столицу крымских ханов — Бахчисарай.
А в 1763 году, также одними из первых, превратились из драгун в карабинеров и уже в этом новом своем качестве воевали под знаменами Румянцева, отличившись сначала при штурме Бендер, а потом еще раз в своей истории ворвавшись в Крым.
Бой за Бендеры был самым знаменитым подвигом полка, который ходил на приступ двадцать раз и все же захватил крепость. Полк понес тяжелые потери, и сам его командир — полковник князь Иван Александрович Багратион, племянник грузинского царя, возглавлявший все двадцать атак, был тяжело ранен. Он отбыл на длительное лечение и больше в Псковский карабинерный не вернулся, а полк принял новый командир — полковник Андрей Шток. Под его команду весной 1778 года и прибыл Барклай.
Карабинеры в те дни только что пришли на новые квартиры со слободской Украины, где целый год стояли в резерве, готовясь к очередной войне с турками. Ожидания оказались напрасными, и Псковскому карабинерному приказано было перейти в Лифляндию, в крепость Феллин.
Крепость, только называвшаяся так из-за того, что некогда была рыцарским замком, находилась сравнительно недалеко от Петербурга. Это обстоятельство и подвигло дядюшку Георга отослать Михаила в полк, ибо шел ему уже семнадцатый год — самое время вступать в службу. Сам Михаил уже два года как был готов к этому, но полк его часто переходил с места на место, был к тому же вблизи от театра военных действий, и Вермелейны не решались отправить юношу, почти еще ребенка, в далекое и опасное странствие.
А в феврале 1778 года бригадир узнал, что Псковский карабинерный переводится в Лифляндию и что в Военной коллегии намерены надолго оставить его там.
— А на чем же основана такая ваша уверенность, господин генерал? — спросил Вермелейн.
И собеседник его коротко ответил:
— Англия, бригадир.
Возвратившись домой после визита в Военную коллегию, Вермелейн прошел к Мише в комнату, чем несколько удивил его: обычно все разговоры проходили в гостиной, а ежели дядюшке нужно было сказать ему что-либо серьезное, особенно неприятное, или же побранить за что-то, хотя последнее случалось весьма редко, для таких случаев предназначен был бригадирский кабинет.
На сей раз дядюшка заговорщически улыбнулся и проговорил:
— Ну, Михаил, поговорим о серьезном с глазу на глаз, чтобы напрасно не волновать Августу. — Вермелейн зачем-то подошел к глобусу и, положив на него руку, сказал: — Был я в Военной коллегии и взял письмо к твоему командиру Андрею Штоку. Твой полк пришел ныне в Феллин и, как меня заверили, будет квартировать там долго: на случай высадки десанта английского. А чтоб знал ты, каковы мы нынче с Англией, и пришел я к тебе, ибо в беседе нашей без глобуса обойтись нельзя. Теперь Россия не только с соседями своими дела имеет, но и все, что где в мире ни происходит, непременно ее касается.
Вермелейн взглянул на Мишу и усомнился: «А нужно ли ему все это? Поймет ли? Молод ведь еще». Однако то, что волею обстоятельств его воспитанник оказался причастным к этому конфликту, требовало объяснений — ведь перед ним сидел не просто дворянский недоросль, но молодой офицер, которому надлежало знать и понимать маневр своего полка.
И тогда Вермелейн позвал Михаила к себе и стал читать рефлекц о том, что есть ныне Россия и отчего конфликтует она с Англией.
— Сколь ни покажется для тебя нежданным или же весьма далеким то, о чем скажу я, однако ж следует всегда помнить, что истинное знание есть только то, которое восходит к причинам. Причиною же нашего с Англией противустояния является то, что стала Россия, подобно ей, мировою державою.
Произошло это, когда Петр Великий вошел в Европу с нашей победоносной армией и пустил на просторы морей не виданный дотоле никем победоносный же российский флот. И все то означало, что великие европейские державы — Англия и Франция — должны были признать Россию равной себе и отныне именно так и воспринимать ее. Первое серьезное столкновение произошло у нас с Англией, когда начала она воевать с вечным своим врагом — Францией — за спорные заморские территории. Мы втянулись в эту войну на стороне Франции и семь лет сражались с союзной англичанам Пруссией. Чем эта война кончилась, ты знаешь.
Однако, окончившись в Европе, продолжалась она за океаном.
Вермелейн прервался на мгновение и подозвал Мишу к глобусу.
— Смотри, — сказал бригадир, показывая Мише Западное полушарие. — Вот здесь, — Вермелейн показал на зеленые пространства ниже Великих озер, где на Восточном побережье «означены были тремя точками всего три города — Нью-Йорк, Бостон и Филадельфия, — и возникло это новое, независимое от Англии государство. А мы стали на его сторону — не столько потому, что оно нашей государыне понравилось, сколько потому, что Англия все еще остается нашею недоброжелательницею и, не побоюсь сказать, неприятелем. Потому-то и ждем мы со дня на день высадки ее десанта в Лифляндии или даже в Ингрии[20], под самым Петербургом.
Выслушав это, Миша более всего остался доволен, что дядюшка его — бригадир, почти генерал! — счел возможным говорить с ним о столь великих проблемах, полагая, что он должен приобщиться к ним, и тем самым посвящал его в святая святых — большую политику, заниматься коей был удел немногих избранных. И в то же время Михаил понял, что жизнь любого человека, даже самого маленького, самого простого, всегда тесно связана с большой политикой, которая решает вопросы глобальные, и недаром слова «глобальный» и «глобус» имеют единый корень.
И как ни опасны были маневры Англии, как ни неприятна возможная высадка вражеского десанта вблизи от Петербурга, все же более удачного момента ждать не приходилось: бригадиру удалось получить от одного из сослуживцев Штока рекомендательное письмо для Михайла и, подкрепив приватное письмо официальными, казенными бумагами, где говорилось о сданных Михаилом экзаменах, дал на обзаведение двадцать рублей — сверх тех потрат, что ушли на покупку коня и экипировку.
Поделиться книгой: