Помоги проекту - поделись книгой:
— А по какому праву будете вы, господин фендрик, осматривать крепостные цейхгаузы, когда командированы вы не инженерным департаментом, коему крепость подвластна, а кригс-комиссариатом? — спросил эфиоп с явным злорадством.
И фендрик, не чуя никакого подвоха, откровенно, как и подобало младшему офицеру перед старшим его начальником, ответил:
— А потому, ваше высокоблагородие, что магазейны сии состоят под ведением кригс-комиссариата.
— Кто же сие кригс-комиссариату позволил? — спросил эфиоп с непонятной ласковостью в голосе и при этом даже улыбнулся.
И фендрик, уже знавший некоторые тонкости субординации и взаимных отношений его ведомства с другими ведомствами Военной коллегии, столь же откровенно, как и перед тем, ответил:
— По приказу его высокопревосходительства господина генерал-фельдцейхмейстера графа Шувалова!
Тут правдивый служака Барклай увидел, как совсем повеселел обер-комендант и сильно нахмурился толстый курносый генерал.
Оказалось, что он-то и был графом Петром Ивановичем Шуваловым, прибывшим из Петербурга с внезапной ревизией крепости.
Ну а далее во всем оказался виновным кригс-комиссариат, а в цейхгаузах нашли столько беспорядков, сколько нужно было, чтоб другие пункты ревизии показались не столь удручающими, как этот.
И уверовал тогда российской императорской армии офицер Вейнгольд Готтард Барклай в справедливость русской поговорки: «Была бы спина, будет, и вина». А спина-то оказалась его собственной. И когда Шувалов и Ганнибал окончили осмотр цейхгаузов, то сиятельный граф бросил в сердцах:
— Да вам, фендрик, не за порядком следить, а впору в старьевщиках ходить!
Все это, в том числе и заключительная сентенция господина генерал-фельдцейхмейстера, сиречь главнокомандующего артиллерией, тут же дошло до слуха рижского начальства. И тогда, чтобы оградить себя от неудовольствия сановных персон, было решено поступить с незадачливым фендриком буквально по сентенции сиятельного графа: Готтарда избавили от инспектирования цейхгаузов, доверив ему ту самую сферу, кою посчитал для него наиболее подходящею Петр Иванович Шувалов и где никакие, даже малые таланты нужны не были, а необходима была лишь мизерная прилежность: отныне стал он заниматься делом еще более рутинным и нудным — выбраковкой пришедшего в негодность военного имущества, составлением дефектных ведомостей на всяческое старье и рухлядь.
Он рассматривал, негодные ботфорты, побитые молью мундиры, помятые кивера и каски, прохудившиеся от времени одеяла, свалявшиеся, пролежанные матрацы и кучи разного другого хлама, некогда называвшегося воинской амуницией. Командиры старались списывать этой «кислой» амуниции как можно больше, чтобы получить взамен столько же новых вещей, а высшее кригс-комиссариатское начальство стремилось к обратному — и из-за всего этого никаких успехов по службе сделать Готтард не мог, а просить отца о протекции и перемене деятельности считал для себя невозможным.
И все же скрытыми от него стараниями отца за шесть лет поднялся он по лестнице офицерских чинов на две ступеньки и, получив в 1750 году чин поручика, вышел в отставку.
Было Готтарду тогда двадцать четыре года, все чертовски ему надоело, и отставной поручик, решив утвердиться в своих собственных глазах и конечно же в глазах всего благородного курляндского общества, вознамерился возвратить своему роду утерянный в прошлом веке баронский титул.
Дело это было посложнее выбраковки одеял и матрацев, да и к тому же за давностью лет и отсутствием надежных документов превращалось в предприятие малоперспективное.
Три года Готтард не занимался ничем иным, кроме рассылки запросов в разные города Европы с требованием подтверждения своего происхождения от шотландских баронов Тоуи. Дело продвигалось со скрипом: письма шли медленно, архивариусы и герольдмейстеры рылись в старинных фолиантах и отыскивали королевские грамоты еще медленнее. В конце концов, так и не добившись никакого успеха, личный дворянин Российской империи Вейнгольд Готтард Барклай-де-Толли, заслуживший дворянство шестилетней военной службой в обер-офицерских чинах, решил поиски документов в подтверждение утраченного своего баронства на время оставить, а подумать об укреплении и продлении собственного рода.
Отец-бургомистр с интересом следил за тем, как энергично его сын добивается титула, ибо и ему самому, и двум братьям Готтарда, окажись переписка младшего сына успешной, все это весьма и весьма пригодилось бы. Упорство, проявленное Готтардом, заинтересованность в делах семьи заставили отца по-другому смотреть на третьего сына, который поначалу, казалось, шел дорогой младшего брата из известных сказок, заставляя всех умных людей смеяться над собой, а собственную мать — плакать от досады.
Но время шло, и из Готтарда получился не дурачок из сказки, а побитый жизнью, но еще не сломленный до конца неудачник, не потерявший надежду все-таки поправить свои дела.
И как это бывало уже миллионы раз и до него и потом, решил несостоявшийся барон отобрать свое у сопротивляющейся ему фортуны делом выгодным и приятным — удачной и счастливой женитьбой.
Но для этого нужно было обзавестись каким-никаким домом, и отец далеко от Риги, на границе с Эстляндией[9], под городом Валга, купил последышу небольшое имение — не поместье, какие были у старших братьев, а усадьбу Лиел-Лугаши, которую соседи-немцы называли Луде-Гроссхоф, что означало «Мыза сутенера».
Нелегко было, получив усадьбу с таким названием, уверять окрестных невест в своих благородных намерениях. И все же невеста нашлась. Она жила в соседнем имении Бекгоф, и звали ее Маргарита Елизавета Смиттен.
Была Маргарита Елизавета тиха нравом, незлобива и, как показала жизнь, терпелива и тверда в житейских испытаниях.
Вопреки одиозному названию своей мызы, ее владелец женился по любви, и Маргарита была избранницей сердца горячего, исстрадавшегося и жаждущего счастья.
Имение Бекгоф было не чета Лиел-Лугаши, и потому молодые поселились под родительским кровом. Как ни странно, но причина прямо-таки невероятная не дала Готтарду сойтись с тестем — отставным майором шведской армии. Они сразу же невзлюбили друг друга из-за приверженности каждого славе той армии, под знаменами которой они когда-то служили. «Господин майор», как звал тестя Готтард — у него не поворачивался язык называть тестя «папенькой» или «батюшкой», — болезненно реагировал на все, о чем говорил зять, усматривая в каждом слове скрытый подвох и завуалированное ехидство. Готтард платил ему тем же, и мало-помалу жизнь их под одной крышей стала совершенно невозможной. Нельзя было и подумать, чтобы поселиться по соседству, в Лиел-Лугаши: жизнь там стала бы предметом пристального недоброжелательного внимания «господина майора», испытывавшего мстительное злорадство при малейшей неудаче нелюбимого зятя.
Вскоре после свадьбы супруги Барклай перешли на свой собственный кошт, А поскольку не хотел Готтард ударить лицом в грязь и показать себя безденежным приймаком, стал он жить не по средствам, все более и более влезая в долги. Одновременно, желая прослыть богачом, он раздавал соседям — даже самым несостоятельным — немалые деньги, принимая в заклад абсолютно ничтожные векселя.
Вскоре пошли дети. С их появлением начались большие радости и столь же большие горести, ибо из трех первых мальчиков двое умерли. Готтарду несчастная Маргарита стала еще милее и дороже, потому что от мук, которые она испытывала, рожая этих детей, и еще больших, — когда хоронила их, его сердце переполнялось бесконечным состраданием и любовью.
Наконец Готтард решился продать Лиел-Лугаши с аукциона и, забрав жену и единственного сына Эриха, перебрался на юг, в Жемайтию, где и купил хутор на берегу Муши, называвшийся Памушисе, что и означало — «на реке Муша», или «над Мушей».
Здесь-то и родился у Маргариты и Готтарда их второй сын — Михаил.
С приближением весны Готтард все чаще задумывался над тем, чтобы вновь переменить место обитания, ибо ничего хорошего в Памушисе он не ждал. И тогда еще раз решился на продажу дома и переезд на новое место. Таким новым местом оказалась мыза Лайксаар.
…Это было в 1762 году, когда Мишеньке Барклаю шел первый год. А еще через три года в его только начавшейся жизни произошла первая крупная перемена — мать повезла его из болотной эстляндской глуши в блистательную столицу Российской империи Санкт-Петербург, до которой было не так уж далеко — четыреста верст, всего неделя пути.
Глава вторая
Детство и отрочество
Почему же любящие мать и отец решились на то, чтобы оторвать от себя младшего сына, совсем еще несмышленыша Мишеньку, и увезти его в чужой и холодный Петербург? И Готтард и Маргарита хорошо понимали, что среди болот и чахлых лесов, среди соседей-хуторян, таких же, как они сами, их сына не ждет ничего хорошего. А то, что жребий пал на Мишеньку, объяснялось просто: живущая в Петербурге сестра матери Маргариты тетушка Августа Вильгельмина была бездетной и захотела взять на воспитание мальчика. Старший сын Барклаев — Иоганн — был уже шестилетним, а тетушка хотела воспитать ребенка с самого раннего возраста, и эта ее прихоть определила судьбу Мишеньки.
В конце 1765 года по хорошо накатанному и уже установившемуся крепкому санному пути Маргарита Барклай с сыном полдороги проехала в крытой сельской колымаге, а добравшись до большого тракта, который вел из Ревеля в Нарву и затем в Петербург, пересела в почтовую карету и повезла Мишеньку навстречу его судьбе…
Михаил Барклай сохранил лишь смутные воспоминания о мызе Лайксаар, да и то без особой уверенности, не путает ли он эту эстляндскую мызу с какой-нибудь еще.
В Петербург въехали они темной ночью. Мальчик спал и ничего не видел.
Первое, утреннее впечатление от Петербурга врезалось ему в память навсегда.
…Он отлично помнил, как красивая и еще совсем не старая тетушка Августа схватила его в охапку, затрясла и зацеловала, что-то восторженно и ласково восклицая, и потащила в открытые сани, запахнутые медвежьей полостью. Тетушка повалилась в сани, велела сесть радом с нею счастливой и веселой маменьке и, не отпуская Мишеньку с рук, приказала гнать на Невский.
Он удивился, когда вылетели они за ворота. Мишенька ахнул: таких высоких домов — в два и даже в три этажа — и такого многолюдства он еще не видывал.
И уж совсем изумительным показался ему Невский проспект — ровный и необычайно красивый, по которому лошади сразу же понеслись вскачь. Ветер ударил ему в лицо, замелькали окна домов, мчащиеся навстречу лошади и экипажи, заискрился летящий из-под копыт снег… как вдруг что-то затрещало, сани занесло вбок, и какая-то неведомая сила выкинула его из саней на дорогу. Он упал на спину и, не успев испугаться, лежал, раскинув руки и бездумно гладя в высокое синее небо… И вдруг он увидел над собой большое, белое, чуть испуганное лицо бритого мужчины, один глаз у которого был закрыт черной повязкой. Мужчина ловко и быстро схватил мальчика и, заметно успокоившись, шагнул к саням, где сидели не успевшие опомниться маменька и тетушка.
Мужчина передал его женщинам и сказал:
— Все в порядке, мадам. Мальчик цел и совершенно невредим. Я накажу моего кучера — это он виноват в случившемся. Примите мои извинения. А если вашим саням учинен какой-нибудь вред, я готов тотчас же заплатить.
Тетушка, уже вполне пришедшая в себя, заверила господина, что все в порядке и никакого ущерба они не понесли. Тогда он улыбнулся и добавил:
— Что же касается мальчика, то скажу вам, сударыни, из него выйдет храбрый воин — ведь он совсем не испугался и даже не крикнул. — Затем, поклонившись, закончил: Если же я зачем-либо вам понадоблюсь, то всегда готов к вашим услугам. Гвардии капитан Григорий Потемкин.
И, еще раз поклонившись, назвал адрес.
…В этот момент Потемкину было двадцать шесть лет. Когда Михаилу Барклаю исполнилось столько же, он тоже имел чин капитана и воевал под знаменами фельдмаршала Потемкина.
Этот эпизод, сколь удивительным ни показался бы он, все же подлинный, как и все другие в этом романе-хронике…
В петербургских дворянских немецких семьях, заботившихся о благополучии своих кланов, существовало правило брать на воспитание детей ближних и дальних родственников, если они оставались сиротами или попадали в неблагоприятные условия, нуждались в заботе, насущном хлебе, воспитании или обучении. Мальчиков брали, чтобы вырастить из них полезных граждан отечества, девочек — чтобы, научив ведению домашних дел и благонравию, затем хорошо выдать замуж.
Вермелейны жили в четырехкомнатной казенной квартире, во флигеле с двумя входами — белым и черным. Войдя в белый вход — парадным назвать его было никак нельзя, — вы оказывались в просторных светлых сенях, которые служили и прихожей. Если же попадали к черному входу, то там слева и справа размещались чуланы, в одном из которых ютилась кухарка Вермелейнов, а в остальных хранились всякие старые вещи. Следом располагалась кухня, а оттуда шел коридор, в который выходило четыре двери — гостиной, она же столовая, спальни супругов, кабинета хозяина и детской, бывшей до приезда Мишеньки комнатой для гостей, самой маленькой в доме. Повсюду царили отменная чистота и порядок, а скромность жилища не бросалась в глаза из-за обилия цветов и картин, доставшихся бригадиру от покойного деда — Георга Гзелла, художника, приехавшего в Петербург из Швейцарии, чтобы преподавать живопись в классах Академии наук и художеств.
В небольшом дворе стоял еще и вместительный кирпичный сарай, где содержалась немногочисленная живность Вермелейнов — верховая лошадь бригадира, корова и теленок, куры и гуси, а также дрова и съестные припасы на зиму — моченая капуста, варенье, соленые огурцы, грибы и ягоды, зерно и домашнее вино.
Никаких доходов, кроме офицерского жалованья, у Вермелейнов не было, и потому хозяйство вела сама Августа, черную же работу справляла кухарка, которая и варила, и стирала, и мыла полы, и ходила за скотиной и птицей. Тетушка была бережлива и вела дом по-немецки — расчетливо, чуть прижимисто, тратя деньги со смыслом и еще умудряясь откладывать на черный день и летние вакации.
Тетка Маргариты, которой, если быть точным, Миша Барклай приходился внучатым племянником, а она ему — двоюродной бабушкой, была женщиной молодой, веселой и доброй. Столь же молодым был и ее муж Георг Вермелейн.
Георг Вермелейн, двоюродный дед Мишеньки, был ровесником его отца, а его жена — Августа Вермелейн — ровесницей своей племянницы — матери Михаила. Это немаловажное обстоятельство позволило мальчику скорее и естественнее войти в семью Вермелейнов. Георг Вермелейн в детстве и сам прожил такую же ситуацию, что и Мишенька: он тоже воспитывался в семье своей тетушки после того, как очень рано умерли его родители, оставив сиротами Георга и еще четверых его братьев и сестер. И всех взяла к себе сестра их покойной матери Екатерина Эйлер, муж которой был великим математиком и членом многих европейских академий[10].
Георг Вермелейн родился в Петербурге и жил здесь до пятнадцати лет. Леонард Эйлер и его жена дали всем своим приемным детям хорошее образование и воспитали их людьми трудолюбивыми, честными и скромными.
Леонард Эйлер четырнадцать лет прослужил в Петербургской академии наук, а затем принял приглашение прусского короля Фридриха II и уехал в Берлин, чтобы возглавить в Прусской академии наук отделение математики — тогда его пост назывался «директор классов математики».
Пятнадцатилетний Георг Вермелейн уехал в Берлин вместе с Эйлерами. Прусский король, не только слывший «философом на троне», но и много делавший для просвещения, искренне уважал своего великого соотечественника, и когда на глаза ему попался двадцатитрехлетний Георг Вермелейн, он, желая сделать приятное его дяде, пожаловал молодому человеку чин лейтенанта. Отказаться было нельзя, более того — невозможно, и в прусской армии появился еще один офицер.
А между тем Вермелейн нестерпимо тосковал по своей родине и через восемь месяцев бежал из Пруссии. 12 января 1750 года он использовал право дворянина служить собственной шпагой по собственному выбору любому сеньору на любом континенте — и с этого дня стал поручиком российской армии, отныне именуя себя на русский манер Егором.
В 1757 году, практически в начале Семилетней войны, тридцатилетний ротмистр Вермелейн принял участие в «генеральной баталии» при Гросс-Егерсдорфе[11], в следующем году — в битве при Цорндорфе[12], а затем еще и во многих других «знатных баталиях». Сразу же после окончания войны стал он полковником, а когда маленького Мишу привели в его петербургский дом, был тридцатишестилетний Егор Вермелейн уже бригадиром, ожидая следующего чина — генерал-майора.
Однако до этого события получил Вермелейн в 1767 году под свое начало Новотроицкий кирасирский полк и выехал к месту его дислокации — в Орел.
Вскоре пришло от дяди Георга письмо. В нем он писал:
«Дорогая Августа, милый племянник Мишенька! Спешу сообщить, что я жив-здоров и на днях благополучно добрался до Орла. О городе напишу в другой раз, а вот о встрече в полку должен сообщить тотчас же. Это тот самый полк, в котором начал я служить, как только вернулся на родину, а с весны 56-го был с моими товарищами-однополчанами на войне — с начала ее и до самого конца. Поэтому встретили меня как родного, и в честь приезда устроили офицеры-ветераны небольшой праздник.
А через три дня был у нас еще один праздник — прибыл в полк начальник нашей Московской дивизии, генерал-фельдмаршал граф Петр Семенович Салтыков, который в войне противу Пруссии долгое время был нашим главнокомандующим. Приезд его в полк из самой Москвы был для нас вдвойне приятен и потому, что почитаем за честь принять у себя столь знаменитого генерала, а еще и потому, что вместе с фельдмаршалом привезли для пожалования полка шестнадцать серебряных труб, отметив сим вознаграждением подвига наши в минувшей войне. А кроме того, получили все офицеры, особливо же ветераны, коих назвал господин фельдмаршал своими комбатантами[13], и наградные деньги, которые вскоре с оказией не премину вам прислать. А еще сообщаю приятную для всех нас, особливо же для Мишеньки, новость: записал я его в свой полк гефрейт-капралом, и отныне — дай Бог, чтоб и навсегда, и как можно дольше — служит он в нашей армии».
Прочитав последние слова, тетушка совсем просветлела, еще более радуясь, чем узнав о награждении Полка трубами и о пожалованных ее мужу деньгах. А Мишенька, хотя и был мал, понял, как любит его тетушка, коль порадовалась за него больше, чем за все иное.
А тетушка, вдруг почему-то погрустнев, сказала:
— И еще дядюшка пишет, что раз ты уже гефрейт-капрал, то, стало быть, нужно тебе сие звание честно отрабатывать и, не откладывая дела в долгий ящик, начинать учение.
Миша враз посерьезнел и ответил:
— Я теперь солдат, а дядюшка Георг — офицер, и должен я приказ его выполнять.
На эти слова тетушка снова улыбнулась и, подойдя к Мишеньке, поцеловала в вихрастую белобрысую макушку.
Однако тут же на лицо ее, сияющее счастьем, набежало легкое облачко печали: сентиментальная тетушка подумала: «Пройдет девять-десять лет — и прощай, Мишенька, уведет тебя из дома военная дорожка». Ее практический немецкий ум подсказал: «Надобно начинать сборы на службу сейчас, не поступая легкомысленно. Нельзя кормить собак, когда собираешься на охоту, а каждому делу должно быть свое время, каждому же поступку — свой час». Дело же, которое следовало начинать безотлагательно, действительно было и дорогим и хлопотным — собрать Мишеньке деньги и на коня, и на то, чтобы «построить мундир», что означало приобрести всю амуницию: и кафтан, и камзол, и шаровары, и епанчу, и ботфорты, и шляпу, а также и бандалер — перевязь, на которой носилось ружье, — и ташку — сумку для всякого припаса. Стоило же все это ох как немало, и, произведя несложный расчет, Августа решила каждый месяц откладывать еще по рублю, чтобы к уходу Мишеньки в армию были под рукой необходимые для покупки деньги.
Еще до того, как началось обучение Миши письму, языкам, арифметике да географии, пожаловал к ним на чай «дедушка Лео», как звал его мальчик, — тот самый великий ученый, у которого дядя Георг воспитывался в детстве и прожил в Берлине до тех пор, пока не сбежал в Россию.
Дедушка Лео год назад приехал со своим семейством обратно в Петербург и иногда навещал дом воспитанника, непременно принося с собою душистые и сладкие марципаны. Однако на сей раз принес он и несколько книг. Они были уже довольно старыми и назывались «Руководство к арифметике». Причем две книга были на немецком языке, а две — на русском.
— Вот, — сказал Эйлер торжественно и немного смущенно, — эти книги написал я четверть века назад, когда трудился в России. Писал я их по-немецки, но так как преподавал арифметику русским, то и велено было господином президентом Академии графом Кайзрелингом перевести их на русский, что и для меня оказалось весьма полезным, ибо стал я с тех пор довольно сносно на нем изъясняться, а потом и писать.
Миша взял книги, подержал их немного и положил рядом с собою, тихо вздохнув: наверное, хороши они были, да жаль, не про него, потому что ни по-немецки, ни по-русски читать он еще не умел.
Очень скоро после этого тетушка основательно взялась за дело. Она стала учить Мишу немецкому и французскому, так как с детства говорила и на том, и на другом, а вот обучать мальчика русскому побоялась — сама сильна в нем не была.
А с арифметикой и географией знакомил его приходящий учитель — один из тех юношей, которым Эйлер преподавал свои великие премудрости. Был юноша тих и бесцветен, не больно хорошо одет, к тому же заикался, из-за чего сильно смущался, и Миша, еще не очень хорошо понимавший по-русски, не всегда улавливал, о чем толковал его наставник. И потому поначалу учение шло с трудом, через пень-колоду, пока не рассказали они обо всем Эйлеру.
Дедушка Лео подумал немного, пожевав в задумчивости губами, и сказал:
— Студент мой — человек серьезный и прилежный, и, стало быть, менять его на другого никакого резона нет. А что смущается он да заикается, то не беда: надобно уметь и с такими людьми ладить, стараясь вникнуть в те материи, кои он излагает. А материи, изволите ли знать, непростые, и не всяк взрослый их понять может. — И вдруг, оживившись, предложил: — А ну-ка, скажи мне, Мишель, чего, например, не понял ты на последнем уроке?
И Миша признался, что не понимает, как надо поступать с дробными числами, как делить дробь на дробь или же, наоборот, дробь на дробь умножать.
Дедушка Лео улыбнулся ласково и велел принести чернила, перья и бумагу. Старик и мальчик сели рядом, склонившись каждый над своим листом, а Августа устроилась чуть поодаль, но так, что ей было все видно и слышно.
Эйлер стал говорить по-немецки медленно и спокойно, отчеканивая каждое слово. Миша внимательно его слушал и аккуратно записывал то, что дедушка Лео диктовал. Одновременно все это Эйлер и сам записывал на своем листе. Потом, когда мальчик, просияв, признался, что сказанное понятно ему, дедушка Лео так же медленно и спокойно повторил то же самое по-русски и легко обнаружил, что именно не понял Миша из объяснений молодого учителя.
И тетушка Августа, не выдержав, воскликнула:
— Дядюшка Леонард! Даже я и то, сдается мне, поняла!
Эйлер поглядел на нее ласково и сказал:
— Другой раз принесу тебе книгу, чтоб и ты знала, чем это занимается старый Эйлер всю свою жизнь.
Августа с некоторым сомнением в голосе почтительно спросила:
— Неужели, дядюшка, стали писать вы мемуары?
И Эйлер ответил, смеясь:
— Когда профессор начинает писать мемуары, на нем как на ученом можно ставить крест. А я еще кое о чем размышляю. А принесу я тебе, Августа, новую свою книгу, которую скоро окончу.
— И что ж это за книга, дядюшка Леонард?
И старик ответил:
— Называется она «Письма о разных физических и филозофических материях, писанные к некоторой немецкой принцессе».
Мишенька ничего из ответа дедушки Лео не понял, а тетушка Августа хотя и поняла ненамного больше, все же из политесу воскликнула жеманно:
— Ах, сколь это премило и преинтересно быть должно!
Поделиться книгой: