Наш Современник, 2005 № 09

Россия, как и весь бывший СССР и частично страны соцлагеря, перешла на централизованное отопление в соответствии с коммунистической установкой, предполагавшей максимальную зависимость человека от государства. По этой причине сметались деревни и частное жилье в городах и строилось типовое панельное жилье, где проживали десятки миллионов „человекоединиц“. В то же время в странах ЕС, несмотря на давнюю урбанизацию, и ныне доля центрального отопления составляет немногим более 6 % (в РФ почти 40 %)».

Эти утверждения, приведенные как аргументы очевидно рискованной программы, лишены логики. Частично их можно объяснить сохранившимися остатками рыночной утопии, частично — примитивным низкопоклонством перед Западом. К выбору типа теплоснабжения совершенно не имеют отношения ни «коммунистическая установка, предполагавшая максимальную зависимость человека от государства» в СССР, ни «давняя урбанизация» в Западной Европе. Централизации отопления в СССР как раз способствовал тот факт, что быстрая урбанизация у нас происходила позже, чем в Западной Европе, то есть в те годы, когда уже возникла технология теплофикации — совместной выработки электрической и тепловой энергии на теплоэлектроцентрали. Было бы просто глупо этой технологией не воспользоваться, строя новые города и районы.

Кстати, «коммунистическая установка» предполагает отмирание государства. А уж если «зависимость от государства» вызвана тем, что государство надежно и почти бесплатно снабжает жилище человека теплом, как это было в советское время, то дай Бог каждому такой зависимости. Вспомним, как о такой зависимости умоляли замерзающие жители Владивостока, вместо того чтобы требовать полной свободы рынка и либерализации цен на газ и мазут. Люди просили продлить им советский мезозой (выражение А. Б. Чубайса).

Но вернемся к главному — разумно ли нам имитировать западный тип отопления? Вспомним, как складывался тип жизни подавляющего большинства населения России — славян, угро-финских и тюркских народов центральной полосы. Они тяготели к лесам или лесостепной полосе, и с незапамятных времен у них сложилась высокая культура отопления. Без нее жизнь в нашем климате была бы невозможна. Если говорить о русских, то русская печь и русская баня на длительный исторический период стали неотъемлемой частью нашей культуры и наших представлений о приемлемом образе жизни. Энергоносителем для этой системы отопления и горячего водоснабжения служили дрова.

Может показаться странным, но на Западе, где в силу гораздо более мягкого климата хорошее отопление означало, конечно, комфорт, но не было жизненной необходимостью, эта культура осталась недоразвитой. Там скорее совершенства достигла кухонная плита, но жилые комнаты не отапливались или отапливались очень скудно (жаровни, камины, грелки в постель). В результате советский человек, попадая зимой в какой-нибудь типичный (даже богатый) сельский дом где-нибудь в Испании, поражался тому, как там страдают люди от холода. На улице перед домом стоит «мерседес», а в доме люди кутаются в пледы, стучат зубами около очага (типа камина). Хотя на улице всего-то — 1Сo. Например, в Испании сравнительно недавнее (конец 80-х годов) распространение разновидности наших «буржуек» воспринималось как замечательный прогресс.

Историк Фернан Бродель пишет: «Средиземноморские зимы… напоминают стихийное бедствие, которое неожиданно наступает после шести месяцев жары и к которому жители Средиземноморья никогда не могли или не умели подготовиться… Сколько путешественников, дрожащих от холода в ледяных покоях алжирского или барселонского дома, говорили себе, что нигде они так не мерзли, как на Средиземном море!»1. Подтверждаю исходя из личного опыта, что это — истинная правда, даже в начале ХХI века.

В общем, в России отопление испокон веку было одной из важнейших сторон жизни, над его совершенствованием трудилась творческая мысль, мастера этого дела всегда были в почете, и техническая культура находилась на высоком уровне. У Запада было по-другому, и требование власти РФ перенимать в этом вопросе опыт именно Запада, а не исходить из собственного есть следствие утраты рациональности.

Экономические преимущества ТЭЦ настолько очевидны, что в документах специалистов они принимаются как данность, не подвергаемая сомнению. Даже те энергетики, которые сегодня взяли на себя роль пропагандистов децентрализации теплоснабжения, обычно начинают свои статьи и доклады с признания преимуществ советской системы. И вся их пропаганда основывается на том, что нынешняя хозяйственная система, к сожалению, не в состоянии поддерживать столь высокий технологический уровень теплоснабжения, как советское хозяйство. Буржуйки — потолок мысли реформаторов.

Начальник Отдела энергоэффективности «Мосгосэкспертизы» В. И. Ливчак написал: «Централизованное теплоснабжение на базе теплофикации — это большое достижение нашей страны, которое благодаря трудам В. В. Дмитриева, Л. А. Мелентьева, С. Ф. Копьева, Е. Я. Соколова, С. А. Чистовича выдвинуло Россию на передовые позиции в этой области в мире и стало предметом подражания в других странах… Президент США Клинтон в своем очередном обращении к стране отметил необходимость развития централизованного теплоснабжения»1.

Вот вам парадокс — Запад перенимает советский опыт и довольно быстро строит централизованные системы, а мы эти системы забрасываем и пытаемся имитировать вчерашний день в буквальном смысле слова отсталого Запада.

После 1991 г. все ТЭЦ передали в РАО ЕЭС, и когда там уселся Чубайс, он в своем стремлении «сделать, как на Западе» дошел до безумных действий, противопоставив, где мог, производство электричества и тепла — уничтожая великое преимущество ТЭЦ. Насколько антихозяйственна экономическая система, созданная в 90-е годы правительством имитаторов, говорит невероятное по своей дикости положение промышленных предприятий, которые в советское время построили ТЭЦ для своих технологических нужд, а избыточное тепло подавали в городскую теплосеть. При приватизации ТЭЦ перешли государству. И тепло с этих ТЭЦ оказалось предприятиям недоступно по цене!

В Докладе экспертов правительства сказано о ТЭЦ: «Они обычно находятся на территории предприятий, построены в основном для них и работают в общем технологическом цикле. Тепловые сбросы ТЭЦ используются для целей отопления городов. Неправильная тарифная политика РАО ЕЭС привела к тому, что, даже имея ТЭЦ на своей территории, заводы стали строить свои котельные».

Да и население, похоже, не отдает себе отчета в том, насколько ненормальным является то положение, которое создали реформаторы ради внедрения «конкуренции»: части единой системы жизнеобеспечения страны, переведенные на отношения купли-продажи, при малейшей нестыковке начинают друг против друга разрушительную «экономическую войну». Отключая за копеечные неплатежи энергоснабжение, например водопровода, больницы или стоящей на боевом дежурстве части ПВО, РАО ЕЭС наносит стране в целом ущерб, иногда в миллионы раз превышающий сумму неплатежей. И это считается нормальной рыночной практикой! Она не меняется даже в те дни, когда правительство говорит о небывалых экономических успехах РФ и профиците госбюджета.

Идея переделать теплоснабжение РФ по западным образцам имеет параноидальные черты (хотя эта интеллектуальная аномалия часто используется для маскировки корыстных интересов вполне рациональных людей). Но вся властная верхушка и значительная часть госаппарата оказались настолько подавлены этим императивом имитации Запада, что в течение 12 лет вели убийственную для страны политику — был почти полностью прекращен капитальный плановый ремонт теплосетей, в результате чего в настоящий момент вся система теплоснабжения находится на грани полного краха.

РФ и Болонская конвенция. Другой красноречивый случай имитации — присоединение РФ к Болонской конвенции об унификации системы высшего образования в Европе (этот документ подписал в ноябре 2003 г. В. В. Путин).

Суть дела такова. В 1999 г. страны Европейского Союза договорились о создании «единого образовательного пространства», и эта договоренность была зафиксирована в виде Болонской декларации, согласно которой к 2010 г. вся Западная Европа должна иметь единую систему высшей школы. Болонское соглашение подписали 33 из 45 стран Европы.

В отношении РФ слово «унификация» является эвфемизмом, ложным благозвучным обозначением, ибо ЕС ничего от российской системы не берет, никакого синтеза систем не происходит. РФ обязуется сменить свою систему на ту, что принята в ЕС, обязуется имитировать чужую систему.

Надо подчеркнуть, что совершенно никакого общественного диалога в связи с предстоящей сменой отечественной системы высшего образования не было. До сих пор мало кто вообще слышал об этой Болонской конвенции. Насколько я мог понять на совещании заведующих кафедрами общественных наук в марте 2004 г., преподаватели вузов не имеют никакого представления о сути предстоящих изменений. Большинство надеется, что это — очередная блажь министров и как-то удастся ее пересидеть, как сидели во время набегов славяне в болотах, дыша через тростинку. Кто-то наверняка пересидит, но многое утонет.

Проведем краткий методологический разбор этого казуса.

Начнем с того, что сама процедура «присоединения» организована внутри РФ иррационально. Есть очевидный факт: власть почему-то хочет эту штуку с нашей системой образования проделать. Больше мы ничего не знаем и никакой возможности узнать не имеем. Зачем? Почему? Объяснения, которые дают чиновники, всерьез принять невозможно. В них не вяжутся концы с концами. Но прежде чем перейти к проблеме аргументации, надо же понять хотя бы сам тезис, саму цель, которую ставят реформаторы.

На международном семинаре «Интеграция российской высшей школы в общеевропейскую систему высшего образования: проблемы и перспективы» (Петербург, декабрь 2002 г.) тогдаший министр образования РФ В. Филиппов заявил, что у российской высшей школы нет иного выхода (!), кроме как интеграция в общеевропейскую зону высшего образования. По сути, здесь и заявлено, что имитация является сама по себе высшей ценностью, это цель, которая не требует никакого оправдания, она самодостаточна (как говорят американцы, «она стоит на своих собственных ногах»). Это — символ веры реформаторов, мотив, чуждый рациональности.

Министру образования говорить такие вещи не к лицу, и ему приходится искажать понятия. Советское высшее образование было именно интегрировано в общеевропейскую и мировую образовательную систему, и определялось это не формальным признанием или непризнанием дипломов, а тем фактом, что советские специалисты понимали и знали язык современной науки и техники, нормально общались на этом языке со своими зарубежными коллегами, сами «производили» образцы научно-технической культуры, адекватные современному состоянию мировой системы (в чем-то хуже, в чем-то лучше, не об этом речь). Но интеграция в систему как раз не означает имитации, потери своей идентичности. Национальная система образования интегрируется в мировую (или общеевропейскую) как элемент, связанный с другими элементами, но вовсе не «растворенный» в каком-то одном элементе. Министр В. Филиппов неправомочно (и скорее всего недобросовестно) назвал проект имитации, растворения отечественной системы образования интеграцией. Речь идет об утопической, невыполнимой, но опасно травмирующей наше образование попытке его ликвидации как культурной сущности с заменой каким-то эрзацем, нежизнеспособным клоном-ублюдком мифической «общеевропейской» системы.

Поражает тот факт, что огромное сообщество вузовских преподавателей РФ апатично и покорно приняло к сведению этот замысел. Российская система высшего образования складывалась почти 300 лет. Это один из самых сложных и дорогих продуктов отечественной культуры, но еще важнее тот факт, что это и матрица, на которой наша культура воспроизводится. И уклад высшей школы, и организация учебного и воспитательного процесса, и учебные программы являются важнейшими факторами формирования сообщества специалистов с высшим образованием — интеллигенции. Заменить все эти сложившиеся в отечественной культуре факторы на те, что предусмотрены Болонской конвенцией, значит существенно изменить всю матрицу, на которой воспроизводится культура России. Это достаточно очевидно, и можно было ожидать от всего академического сообщества РФ гораздо большего внимания к замыслу реформаторов. Но это сообщество как будто утратило навыки рефлексии и предвидения.

С другой стороны, поражает и самонадеянность реформаторов, их неспособность соизмерить свои силы и масштаб задачи. Высшая школа относится к тому классу больших систем жизнеустройства, которые формируются исторически, а не логически. Уверенность, что подобную систему можно вдруг переделать по полученному в Болонье чертежику — механистическая утопия, которая могла зародиться лишь в очень неразумной голове (хотя что-то не верится в искренность такой неразумности).

Но допустим, что такая мысль все же зародилась. В этом случае то сообщество, которое мы по привычке называем интеллигенцией, обязано было, через разные каналы, добиться от этих высших чиновников изложения резонов для такого странного шага. Грубо говоря, потребовать от них листа бумаги, на котором слева были бы перечислены выгоды, а справа — издержки и потери. Желательно с указанием, кто и в какой форме эти издержки («социальную цену») будет покрывать.

Но ни чиновников, которые такие листки могли бы приготовить, ни интеллигенции, которая такие листки могла бы попросить, в РФ теперь не водится. Что-то мы делаем в порядке самодеятельности, практического значения это не имеет, но хотя бы в качестве учебных задач послужит.

Какие же резоны, пусть обрывочно, мы услышали? Вот, например, в конце декабря 2003 г. газеты взяли интервью у представителя «группы Шувалова» — заместителя главы Администрации президента, отвечающего за разработку «общенациональных» программ, о которых говорил В. В. Путин в Послании 2004 г. Газета пишет: «Не менее радикальные структурные реформы группа Шувалова предлагает провести в сферах здравоохранения и высшего образования. Их цель также заключается в относительном уменьшении прямого госфинансирования медицинских и образовательных учреждений. Что, безусловно, разгрузит бюджет…

Система высшего образования должна быть подвергнута более чем радикальной реформе. Для начала оно станет двухуровневым, как в большинстве цивилизованных стран (сходная система уже внедряется и в России — например, на нее десять лет назад перешел Российский университет дружбы народов1). На первом этапе (три-четыре года) готовятся специалисты самого широкого профиля. В других странах им, как правило, выдаются дипломы бакалавров. Затем происходит специализация до уровня магистров. Такая система убивает двух зайцев: экономит бюджетные деньги (один и тот же профессор читает лекции большему числу студентов, большинство студентов раньше заканчивают обучение) и повышает профессиональные умения новых специалистов»2.

В этом объяснении, данном «группой Шувалова», отсутствует логика. Когда в результате реформы один и тот же профессор вынужден читать лекции большему числу студентов, а большинство студентов заканчивают обучение на два года раньше, профессиональные умения новых специалистов никак не могут повыситься, они именно понижаются. Экономятся ли при этом бюджетные деньги или они бросаются на ветер, из этих рассуждений вывести нельзя, тут требуется не логическое, а содержательное изучение вопроса.

Из того факта, что при советской системе наши вузы готовили специалистов высокого класса при очень скромных по сравнению с западными странами затратах, можно сделать предположение, что советская система была гораздо экономнее, чем эта «болонская». Но не только в деньгах тут дело! После запуска первого советского спутника влиятельный американский обозреватель У. Липпман написал: «Немногие посвященные в эти дела и способные понимать их говорят, что запуск такого большого спутника означает, что Советы находятся далеко впереди этой страны (США) в развитии ракетной техники. Это их лидерство не может быть объяснено некоей удачной догадкой при изобретении устройства. Напротив, оно свидетельствует о наличии в СССР множества ученых, инженеров, рабочих, а также множества высокоразвитых смежных отраслей промышленности, эффективно управляемых и обильно финансируемых»3. Он написал именно о системе образования. Именно эту систему сейчас и пытаются уничтожить. Если бы это делалось за деньги, то за очень большие.

Объяснения других чиновников (хотя их нельзя и назвать объяснениями) еще более абсурдны. «Российские дипломы должны быть понятны западному работодателю», — пояснил В. Филиппов. Ну можно ли было ожидать такого довода от министра большой страны, тем более министра образования! И ведь такие вещи говорятся перед целым собранием профессоров, академиков и ректоров — и хоть бы что. Многие даже стали поддакивать: мол, новая система, копирующая западную, облегчит положение за границей тех молодых россиян, которые поедут попытать счастья на западном рынке труда.

С какой стороны ни посмотри, это нелепость. Во-первых, даже самому крутому бюрократу не пришло бы в голову ломать отечественную систему образования ради формального удобства 1–2 % выпускников, отправляющихся на чужие хлеба.

Во-вторых, уже сотни тысяч выпускников советских и российских вузов уехали и хорошо устроились на Западе, и тамошние работодатели не посмотрели на форму их бумажек. А суть этих бумажек как раз «была понятна западному работодателю». Буржуи — люди разумные, и их интересовали те знания и навыки, которыми обладали эти молодые россияне, а не форма дипломов.

Сейчас ректоры средних европейских университетов добиваются у своих министерств квот на контракты для доцентов и кандидатов наук из российских вузов и НИИ «второго эшелона». Местные профессора физических, математических и других факультетов ежатся, но признают, что людей с подобным послужным научным списком их университет не смог бы найти во всей Европе, даже за тройной оклад. И бродят наши малахольные кандидаты в джинсах по лужайкам европейских кампусов, обсуждают по-русски какие-то задачи, а все на них смотрят с тревогой и почтением. Через несколько лет после нашего «присоединения» к Болонской конвенции они уже там бродить не будут, наши бакалавры и магистры станут стандартным унифицированным товаром.

Не будем «читать в сердцах» и подозревать злые намерения у всех этих министров и администраторов президента — Филиппова, Шувалова, Грефа и пр. Но объективно, независимо от их намерений, действительная имитация «Болонской системы» означала бы как раз лишение выпускников российских вузов тех конкурентных преимуществ на европейском интеллектуальном рынке, которые они пока что имеют. Втягивание РФ в эту систему имеет смысл только как средство устранить одного из сильных конкурентов.

Что же должно быть изменено согласно подписанной конвенции? Как было сказано выше, уклад вуза, организация учебного процесса и программы. Эти вещи взаимосвязаны. Уклад — это прежде всего отношения между студентами, а также между студентами и преподавателями. В высшей школе, унаследованной от советского времени, большую роль играет студенческая группа. Она сплачивается и организацией занятий — единой программой, совместной работой в семинарах и практикумах, совместным проживанием части группы в общежитии. Группа действует как важный социальный организм, который обеспечивает и взаимную поддержку, и взаимопомощь студентов в учебе, и воспитательное воздействие коллектива. Это дает студенту навыки бригадной коллективной работы в лаборатории, цехе, КБ. Различие в способности к такой работе между дипломниками и аспирантами российского вуза и их сверстниками в среднем европейском университете настолько разительно, что в него невозможно поверить, пока не убедишься сам на практике. Поэтому средний по способностям выпускник нашего вуза, работая в коллективе, оказывается на голову выше, чем его западный сверстник примерно таких же потенциальных способностей.

Европейские университеты, напротив, идут по пути дальнейшего углубления индивидуализации уклада студенческой жизни. Важным средством для этого стало введение кредитов — множества курсов, каждому из которых присваивается «стоимость» в виде количества условных эквивалентных учебных часов. Из числа этих курсов, перечисленных в программе по каждой специальности, студент выбирает достаточное их число по индивидуальному плану и проходит их вне какой-либо стабильной группы (и даже часть из них вне какого-то определенного университета). Переход на такую систему является обязательным для стран, подписавших Болонскую конвенцию1.

В советском вузе отношения преподавателей со студентами строились по принципу «учитель — ученик» и «мастер — подмастерье». Это были отношения с сильным личностным началом и интенсивными личными контактами — сродни отношениям в средневековом ремесленном цехе. Если же рассматривать вуз как «фабрику» или как предприятие по предоставлению образовательных услуг (а так университет и рассматривается в философии неолиберализма), то советская система внешне выглядела как расточительное использование дорогой рабочей силы преподавателей. В разных культурах критерии дешевизны и дороговизны различны.

Болонская конвенция предполагает обязательный переход на обезличенные отношения «преподаватель — студент» по принципу купли-продажи услуг. «Группа Шувалова» видит в этом только экономию бюджетных денег, тогда как на деле происходит разрушение уклада русского университета. С соответствующим снижением уровня выпускников. Социолог В. Глазычев пишет: «Помнится, „яблочники“ более всех ратовали за вступление в Болонский процесс — одно это должно бы насторожить, ведь они всегда учили, что главное для России — через силу, через голову, наизнанку вывернувшись, быть как все. Быть как все, даже и в том редком случае, когда то, что мы имеем (имели), при всех прегрешениях против истины и здравого смысла, явственно лучше, чем у всех прочих, собравшихся в новоевропейское стадо… Всяк, кому доводилось читать лекции в западных школах, знает, как поднимаются волосы на голове от вопиющего невежества большинства тамошних студентов… Причина проста. Когда мои европейские коллеги узнавали, что в моем кефирном заведении на одного-трех пятикурсников приходится один преподаватель, они в тоске заламывали руки: у них-то один преподаватель на тридцать-сорок душ, ибо университету нужно исправно платящее за учебу студенческое месиво»1.

Зря только В. Глазычев полагает, что «причина проста». Дело не только в количественных соотношениях. Если число «продавцов услуг» увеличить в десять раз, они не превратятся в Мастеров и Учителей.

Согласно Болонской конвенции все подписавшие ее государства должны перейти на двухступенчатую систему образования. Три или четыре года студент обучается по упрощенной программе и получает диплом бакалавра. Затем желающие могут пройти дополнительный курс обучения (1–2 года) и получить диплом магистра. У нас, как известно, была принята система пятилетнего обучения, в котором последний год был посвящен научному исследованию или инженерно-технической разработке, после чего следовала защита диплома (дипломного проекта). Таков был профиль подготовки специалиста.

Наши энтузиасты Болонской системы обходят эту проблему и делают вид, что различия носят формальный характер. Мол, отучатся наши студенты 4 года — вот и бакалавры. А потом сделает, кто хочет, обычный наш дипломный проект — вот и магистр. Это или сознательная ложь, или следствие полного непонимания сути. Наши 4 курса и диплом вовсе не являются двумя разными разделенными ступенями. Они — неразрывно связанные части единого процесса. Когда 1 сентября первокурсник приходит в аудиторию нашего вуза, его с первой минуты обучают как полного специалиста. С первой лекции, на первом же семинаре его готовят к самостоятельному исследованию или проекту, без этого венца его обучение будет неполным, а многое из того, что ему дано за 4 года, — ненужным (и даже неусвоенным). На Западе первокурсника сразу начинают готовить как бакалавра. Разница примерно такая же, как учить человека на врача или на фельдшера, — и эта разница существует с первого занятия. Фельдшера нельзя потом просто «доучить» до врача за год.

В течение десяти лет (с 1989 г.) я выезжал, иногда подолгу, читать лекции в испанских университетах (в основном в университете Сарагосы, одном из ведущих в Испании). Стиль занятий и экзаменов основной массы студентов, будущих бакалавров, был такой, что по нашим меркам его вообще нельзя было считать присущим высшему учебному заведению, даже если сравнивать с типичным педагогическим институтом в Воронеже или Пскове. При том, что ресурсы этих испанских университетов (здания, оборудование, библиотеки и зарплата преподавателей) просто несопоставимы с тем, что имеют наши вузы. И эти университеты стали именно «общеевропейскими» — не только потому, что Испания активно приняла предусмотренные уже и Болонской конвенцией формы, но и из-за того, что в этих формах идет массовый обмен студентами, так что, скажем, в Сарагосе постоянно учились большие группы студентов из Франции, Германии, Нидерландов и т. д. Они большой разницы со своими университетами не видели.

Никто в ходе нынешних смятых дебатов даже не затронул вопроса о принципиальной разнице между двухступенчатым и российским образованием и не сказал, какой смысл ломать отечественную систему образования, которая не вызывает нареканий, кроме «непонятности наших дипломов для западных работодателей». Западная система переучивания бакалавров в магистров исключительно дорога, реально мы ее не сможем применить в РФ в достаточно массовом масштабе, эта программа будет профанацией. Страна останется без полноценных специалистов.

Смена уклада, организации и типа программ в действительности скрывает фундаментальное, качественное изменение типа образования, подобное тому, что претерпела европейская средняя школа в период буржуазных революций. Тогда новое общество получило от традиционной европейской культуры школу «университетского» типа, которая давала целостное представление о мире.

Гуманитарная культура передавалась из поколения в поколение через механизмы, генетической матрицей которых был университет. Он давал целостное представление об универсуме — Вселенной, независимо от того, в каком объеме и на каком уровне давались эти знания.

Буржуазное общество, в отличие от сословных обществ, породило совершенно новый тип культуры — мозаичный.

Мозаичная культура воспринимается человеком в виде кусочков, выхватываемых из омывающего человека потока сообщений. В своем кратком изложении сущности мозаичной культуры известный специалист по СМИ А. Моль объясняет, что в этой культуре «знания складываются из разрозненных обрывков, связанных простыми, чисто случайными отношениями близости по времени усвоения, по созвучию или ассоциации идей. Эти обрывки не образуют структуры, но они обладают силой сцепления, которая не хуже старых логических связей придает „экрану знаний“ определенную плотность, компактность, не меньшую, чем у „тканеобразного“ экрана гуманитарного образования»1. Мозаичная культура и сконструированная для ее воспроизводства новая школа («фабрика субъектов») произвели нового человека — «человека массы». Это полуобразованный человек, наполненный сведениями, нужными для выполнения контpолиpуемых опеpаций. Человек самодовольный, считающий себя обpазованным, но обpазованным именно чтобы быть винтиком, — «специалист».

О нем с пессимизмом писал философ Ортега-и-Гассет в известном эссе «Восстание масс»: «„Специалист“ служит нам как яpкий, конкpетный пpимеp „нового человека“ и позволяет нам pазглядеть весь pадикализм его новизны… Его нельзя назвать обpазованным, так как он полный невежда во всем, что не входит в его специальность; он и не невежда, так как он все-таки „человек науки“ и знает в совеpшенстве свой кpохотный уголок вселенной. Мы должны были бы назвать его „ученым невеждой“, и это очень сеpьезно, это значит, что во всех вопpосах, ему неизвестных, он поведет себя не как человек, незнакомый с делом, но с автоpитетом и амбицией, пpисущими знатоку и специалисту… Достаточно взглянуть, как неумно ведут себя сегодня во всех жизненных вопpосах — в политике, в искусстве, в pелигии — наши „люди науки“, а за ними вpачи, инженеpы, экономисты, учителя… Как убого и нелепо они мыслят, судят, действуют! Непpизнание автоpитетов, отказ подчиняться кому бы то ни было — типичные чеpты человека массы — достигают апогея именно у этих довольно квалифициpованных людей. Как pаз эти люди символизиpуют и в значительной степени осуществляют совpеменное господство масс, а их ваpваpство — непосpедственная пpичина демоpализации Евpопы»2.

Чем отличается выросшая из богословия «университетская» школа от школы «мозаичной культуры»? Тем, что она на каждом своем уровне стремится дать целостный свод принципов бытия. Спор об этом типе школы, которая ориентировалась на фундаментальные дисциплины, идет давно. Нам много приходилось слышать упреков в адрес советской школы, которая была построена по такому типу, за то, что она дает «бесполезное в реальной жизни знание». Эти упреки — часть общемировой кампании, направленной на сокращение числа детей, воспитываемых в лоне «университетской культуры».

Французские авторы, социологи образования пишут: «В то вpемя как в „полной средней“ школе естественные науки излагаются систематически и абстpактно, в соответствии с научной классификацией минеpального, pастительного и животного миpа, помещая каждый объект в соответствующую нишу, в сети „неполной практической“ школы естественные науки излагаются с помощью эмпиpического наблюдения за непосpедственной окpужающей сpедой. Систематизация здесь даже pассматpивается как нежелательный и опасный подход. Как сказано в инстpукции Министерства, „учитель должен стаpаться отвлечь учащихся от систематического наблюдения. Вместо статического и фpагментаpного метода изучения пpиpоды, pазделенной на дисциплинаpные сpезы, пpедпочтителен эволюционный метод изучения живого существа или пpиpодной сpеды в их постоянной изменчивости“… Это псевдоконкpетное пpеподавание позволяет, измышляя тему, устpанять баpьеpы, котоpые в „полной средней“ школе pазделяют дисциплины. Тем самым обучению пpидается видимость единства, игpающая кpайне негативную pоль. В одном классе „полусредней практической“ школы целый месяц пpоходили лошадь: ее биологию, наблюдения в натуpе с посещением конюшни, на уpоке лепки и pисования, воспевая ее в диктанте и сочинении»1.

В начале 90-х годов я был в Испании, где в это время проводилась реформа школы — страна переходила к европейским стандартам. Один философ, с которым мы были знакомы заочно, по публикациям, стал крупным чиновником ЕЭС по вопросам образования, он проводил в Испании совещание по этой реформе и пригласил меня: авторитет советского образования был тогда высок, и они хотели послушать кого-нибудь из СССР.

То, что я услышал, было прекрасной иллюстрацией для книги французских социологов — массовой школе Испании было рекомендовано перейти от дисциплинарного типа образования к «модульному». Какие-то фирмы уже разработали к тому времени 18 модулей, которые переводились на европейские языки и включались в программы. Речь на совещании шла о модулях, уже переведенных на испанский язык. Мне, еще «на новенького», все это показалось театром абсурда, просто сознательной ликвидацией нормального среднего образования. Уже не было физики, химии, географии, а был, например, модуль под названием «Вода и водная проблема в Кении». В нем вскользь давались кое-какие сведения о воде — а потом просто идиотская проблема «воды в Кении». Почему, кстати, испанские подростки должны обсуждать проблемы неизвестной им Кении, когда в самой Испании всегда стояла и сегодня стоит жгучая проблема с водой? Но главное, конечно, это сам отказ от дисциплинарного («университетского») строения всей картины мира.

Теперь систему образования, основанную на мозаичной культуре, на Западе распространяют и на университет. Даже Ю. Афанасьев, перестройщик, каких мало, отзывается об этом процессе как-то неуверенно. Он говорит формальные вещи, но за ними слышны принципиальные сомнения, которые он, как почетный антисоветчик, стесняется высказать открыто. Он говорит в интервью: «Дело в том, что болонская модель кроме двухуровневой структуры высшего образования предполагает две базовые вещи: модульный подход и кредиты. Модульная система означает отказ от предметного преподавания и введение целенаправленно расширенных образовательных программ, в которых дисциплинарные границы расширены и рассматриваются совсем иначе, чем в архаичных традиционных формах»2.

К чему лукавить, «архаичные традиционные формы» присущи университетской культуре, модульный подход — мозаичной культуре. Для России переход к болонской модели означает прерывание всей ее исторической культурной траектории. Так и продолжает Ю. Афанасьев «скользить» по вопросу: «Если вдуматься, переход на модульный принцип организации учебного процесса оказывается невозможен, так как он противоречит стандартам, утвержденным в России. Российские стандарты составлены попредметно. И здесь прежде всего потребуется перекройка всей системы довузовского образования, что вообще выпускается из виду. Пути решения, направления стыковки здесь не найдены. И следом возникает другая серьезная проблема — социальная, кадровая, если хотите… Примерно на одну треть придется сокращать состав преподавателей, а это, согласитесь, для всех непростая и крайне болезненная операция».

Мол, если уж убиваете, то не так болезненно. Хоть морфию дайте… Но зря думает Ю. Афанасьев, что «перекройку довузовского образования выпустили из виду». Не выпустили, а как раз и ведут, не мытьем так катаньем.

И на фоне всей этой суеты с «интеграцией в образовательное пространство Европы» звучат успокаивающие слова Послания В. В. Путина Федеральному собранию РФ 2004 г.: «Хочу подчеркнуть: российское образование — по своей фундаментальности — занимало и занимает одно из ведущих мест в мире. Утрата этого преимущества абсолютно недопустима».

Михаил Делягин[2]

ОДИНОЧЕСТВО РОССИИ: ПОСЛЕ СНГ

Серия «цветных» революций в самых различных государствах постсоветского пространства резко изменила ближайшее окружение России, создав качественно новую геополитическую реальность.

К сожалению, руководство России до сих пор не демонстрирует в явной форме не только необходимой корректировки своей политики (как внешней, так и внутренней), но и простого осознания масштаба произошедших изменений.

ПРИНЦИП «БОЛЬШОГО РАЗМЕНА»

Анализируя внешнеполитические действия российского руководства в первую «пятилетку Путина», трудно избавиться от ощущения последовательной сдачи всех возможностей влияния в «дальнем зарубежье». Уход с принципиально значимых в стратегическом отношении военных баз в Лурдесе и Камрани (в первом случае — под аккомпанемент заведомо не соответст-вующих действительности обещаний развернуть спутниковую группировку), крайне сдержанный подход к сотрудничеству со многими традиционными партнерами, несамостоятельная позиция в международных организациях, списание колоссальных долгов (которые, даже будучи безнадёжными, являются инструментами влияния), превратившее бедствующую Россию в крупнейшего донора «третьего мира», — этот перечень можно продолжать.

Однако продолжение политики Горбачева вряд ли было вызвано одним лишь желанием перещеголять его в масштабах уступок развитым странам и, соответственно, добиться от их населения большей любви, а от политических элит — большей признательности.

Горбачёв, помимо личных мотивов, насколько можно понять, был движим идеей возвращения СССР в «цивилизованный мир», в «мировое сообщество». Нынешнее руководство страны, более прагматичное, как представляется, преследовало более конкретную цель — «обменять» остатки влияния в «дальнем зарубежье», которое оно унаследовало от СССР и с которым, в общем, не знало, что делать, на признание развитыми странами его доминирующей роли в рамках СНГ — на постсоветском пространстве, за исключением «подобранной» Евросоюзом Прибалтики.

Этот принцип, насколько можно судить, не только не выдвигался официально и не рекламировался, но и вообще не озвучивался. Тем не менее никаких иных разумных и логичных объяснений внешней политики первой «пятилетки Путина» найти не удаётся.

Конечно, принципиальное отсутствие специализированных структур, занимающихся анализом, выработкой и согласованием (как с собственными «внутриполитическими» ведомствами, так и с иными государствами) внешней политики России, не может не накладывать определённого отпечатка на осмысленность и адекватность действий государства в этой сфере.

Однако даже знаменитое «ситуативное реагирование» всё равно не может осуществляться вне некоей общей парадигмы — пусть неформализуемой и неосознаваемой, но подразумеваемой большинством участников внешнеполитического процесса.

Представляется, что не столько идеология, сколько схема «большого размена» с развитыми странами, и в первую очередь с США, — мы вам отказ от унаследованной инфраструктуры влияния на значимые на вас регионы, а вы нам — право преимущественного влияния на наших соседей — достаточно внятно объясняет как общую направленность, так и конкретные недочёты внешней политики России последних лет.

Представляется весьма существенным, что эта схема в целом была успешно реализована. Какими бы конспирологическими бреднями ни оправдывали кремлёвские политтехнологи свою безграмотность и нечистоплотность, ставшие причиной сокрушительного фиаско в Украине, сейчас можно считать полностью доказанным, что представители США на всём протяжении «оранжевой революции» были поразительно корректны. Как минимум, они не противодействовали ни возможной победе Януковича, ни потенциальной реализации более жёстких сценариев, связанных с его последующей поддержкой со стороны официальных российских властей*.

События в Киргизии вообще оказались полной неожиданностью для развитых стран, глубоко разочарованных ничтожностью киргизской «демократической» оппозиции.

И даже в Грузии, где роль западных фондов была широко разрек-ламирована, принципиально значимую часть революционных задач на самом важном, первом этапе выполнили, как можно понять, российские акторы, нацеленные на скорейшее решение ряда конкретных проблем (например, прекращение крайне болезненных полётов самолётов с системой АВАКС вдоль южных границ России, организация совместного патрулирования границы).

Таким образом, несмотря на отсутствие оформления, лишь подразумеваемый его участниками «большой размен», по-видимому, всё-таки был осуществлён в силу объективного совпадения стратегических интересов: до самого последнего момента Запад был готов передать глобальную ответственность за состояние несущественного, но потенциально опасного для себя постсоветского пространства российской бюрократии.

И эта схема рухнула из-за одностороннего нарушения её не развитыми странами, но российской бюрократией, ещё раз блистательно доказавшей свою неспособность к управлению чем бы то ни было. Конечно, сыграла свою роль и пресловутая административная реформа, разбившая параличом государственный аппарат, однако она лишь сделала более явными неисправимые недостатки бюрократии, полностью освободившейся от контроля со стороны общества.

СМЫСЛ ПОСТСОВЕТСКОЙ ИНТЕГРАЦИИ

Анализ последствий резкого сокращения влияния России на постсоветском пространстве требует прежде всего раскрытия значения для неё постсоветской интеграции.

С лёгкой руки отдельных российских политиков стало модным считать СНГ исключительно «ликвидационной конторой», призванной обеспечить «цивилизованный развод» и смягчить для России «фантомные имперские боли». Если трактовать значение СНГ лишь в этом, узком смысле, то его миссия действительно завершена, потребность в нём отпала, и оно должно окончательно переродиться в клуб региональных лидеров, которые время от времени ведут друг с другом ни к чему не обязывающие разговоры и иногда реализуют совместные гуманитарные программы.

Возможно, такой подход к СНГ как к одному из механизмов постсоветской интеграции и верен, однако постсоветская интеграция как таковая обращена не только в прошлое, но и в будущее.

Причина этого заключается не только в общетеоретических, но, тем не менее, представляющихся правильными представлениях о региональной интеграции как единственном способе выживания относительно слабо развитых стран в условиях неуклонного обострения международной конкуренции.

Главная потребность в постсоветской интеграции, причём потребность именно России, носит сугубо практический характер и связана с тем, что Советский Союз, при всей разнородности его территории, являлся единым живым организмом, в значительной степени трансформировавшим все свои части и сделавшим их зависимыми друг от друга.

В результате за пятнадцать лет, прошедших после разделения Советского Союза на национальные республики, удалось решить лишь негативную задачу разрушения большинства хозяйственных, политических и человеческих связей, соединявших эти республики в единое целое.

Решить же позитивную задачу — обеспечить способность этих государств к успешному развитию — так и не удалось. Более того, несмотря на отдельные безусловные успехи, ни одно из этих государств не демонстрирует способности к самостоятельному развитию и, следовательно, к нормальному существованию и в будущем. (Единственным исключением, и то с весьма существенными оговорками, может быть признана лишь Россия.)

Безболезненность выхода Польши, Финляндии и Прибалтики из Российской империи после Великого Октября во многом была обусловлена тем, что эта империя, при всех своих недостатках, «воспитывала», оцивилизовывала часть народов до уровня, позволяющего им самостоятельно существовать в Европе, и затем, хотя и в результате катастрофы, отпустила их в самостоятельное плавание. В этом заключалось её принципиальное отличие от западных империй, которые давали независимость, в том числе и не подготовленным к самостоятельному развитию народам, что вело к социальным катастрофам и деградации, как, например, это имеет место в большинстве государств современной Африки. И распад СССР был страшен не сам по себе, а именно тем, что независимость получили общества, ещё не готовые к ней, еще не доросшие до возможности самостоятельно управлять своей судьбой. Фактически отказавшись от своего влияния на них после распада СССР, Россия, прикрывшись риторикой о чужой свободе и чужих правах, проявила преступную безответственность, принесшую неисчислимые несчастья в первую очередь якобы освобожденным ею народам.

Во всех постсоветских государствах сложилась неадекватная бюрократия, не то что уступавшая по своим качествам советской, но и вообще неспособная обеспечивать грамотное управление. Ни одно из них не является экономически самостоятельным и не может успешно существовать, опираясь на собственные возможности (даже богатейшая Украина, как показывает практика, не может обеспечить свои нужды без воровства российского газа). Ни одно из них (за исключением буквально засыпанной европейской помощью Прибалтики) не может обеспечить приемлемый уровень жизни.

Принципиально важно, что это является не только наследием «разлагающего влияния тоталитарного режима», которое в принципе может быть когда-нибудь изжито, но и результатом объективных, то есть неустранимых экономических предпосылок.

Для России это означает, что она окружена полукольцом территорий, неспособных к саморазвитию и нуждающихся во внешней поддержке, причём не только и не столько финансовой, сколько политической, организационной и моральной. По сути дела, в постсоветских странах, большинство из которых прошли через массовое изгнание «русскоязычного» населения (по сути дела, этнические чистки) и массовую же эмиграцию специалистов, приведшие к подлинным социальным катастрофам, надо заново создавать общества.

При этом развитые страны взялись за решение этой задачи только в наиболее цивилизованной части постсоветского пространства — Прибалтике. Даже при самом оптимистичном взгляде в будущее мы не можем предполагать, что они расширят сферу своей реальной ответственности ни на что, кроме опять-таки небольшой Молдавии. (Китай, опираясь на Шанхайскую организацию сотрудничества, проявляет большой интерес к стабилизации Средней Азии, но не только не сможет, но и не захочет делать это в одиночку, без участия России.)

Это означает, что все остальные страны постсоветского пространства будут либо развиваться при действенной помощи России, либо не будут развиваться вообще, продолжая деградацию.

Доминирующий в последние пятнадцать лет либерально-бухгалтерский подход, в соответствии с которым Россия в первом случае будет тратить деньги, а во втором — экономить их, к сожалению, неадекватен, ибо деградация постсоветского пространства ведёт к возникновению хаоса и его неизбежной экспансии на территорию России.

Хаотизация отторгнутых Россией постсоветских государств неминуемо означает и хаотизацию нашей страны. И борьба с хаосом на дальних постсоветских рубежах будет не только значительно более плодотворной, но и значительно более экономной, чем борьба с этим же хаосом внутри нашего общества.

Грубо говоря, если руководство России не хочет получить в Москве второй миллион не интегрирующихся с коренным населением азербайджанцев, оно должно приложить усилия для нормализации развития Азербайджана и обеспечения неуклонного повышения уровня жизни его населения.

Если руководство России хочет остановить пандемию наркомании, оно должно обеспечить развитие Таджикистана, позволяющее его населению зарабатывать на жизнь созидательным трудом, а не только транзитом афганского героина.

А такое обеспечение объективно требует неуклонного углубления и наращивания постсоветской интеграции.

Понятно, что усилия подобного рода могут быть длительными и, соответственно, успешными только в том случае, если они носят взаимовыгодный характер и предусматривают коммерческую выгоду для негосударственных участников, в том числе и со стороны России. Экономическая основа может быть довольно простой и основываться на разумном подходе России к собственному внутреннему рынку — как товаров, так и рабочей силы — и своей территории.

Постсоветские государства привыкли считать доступ на внутренний рынок России и возможность транзита через её территорию чем-то само собой разумеющимся — едва ли не собственными природными ресурсами. Между тем простое уважение их суверенитета требует от России отношения к ним как к равноправным и, соответственно, обособленным субъектам международной жизни, в том числе и в части доступа к российским рынкам и территории.

Это не означает некоего «нового изоляционизма» — просто Россия должна начать по-хозяйски относиться к своим владениям и, в частности, воспринимать свои рынки и свою территорию именно как свои, а не как находящиеся в собственности или, по крайней мере, свободном доступе всех желающих. В рамках данной парадигмы логично рассматривать доступ к своему рынку и к своей территории не как священный долг по отношению к своим соседям, а как оказываемую им услугу, в ответ на которую логично добиваться встречных услуг. Значимой частью последних может стать не только уважение государственных интересов России, но и предоставление российскому капиталу преимущественных прав на приобретение тех или иных объектов собственности и особый статус граждан России на территории соответствующих стран. Эти встречные услуги станут и своего рода «платой за развитие».

ПРОБЛЕМА СОТРУДНИЧЕСТВА С УКРАИНОЙ

В настоящее время уже практически не вызывает сомнений, что «оранжевая революция» на Украине поставила жирную точку на интеграционистских иллюзиях в отношении СНГ в его современном виде. Действительно, только представители российской бюрократии с её блистательными навыками самоотверженного игнорирования реальности могут делать вид, что жесткая европейская ориентация нынешнего руководства Украины сохраняет жизнеспособность идеи Единого экономического пространства. Ведь нежелание Евросоюза даже говорить о возможном в сколь угодно отдаленном будущем присоединении Украины отнюдь не отрицает встречных, односторонних шагов украинского руководства, не только разрушающих возможность углубления интеграции с Россией, но делающих неизбежным определенное разъединение экономик двух стран.