Помоги проекту - поделись книгой:
– Я могу гарантировать, что расскажу всю правду о торговле младенцами, но не могу обещать, что помогу каждой жертве. Мне самой надо кормить матушку, а еще братьев и их семьи.
– Хм-м, – протянул Квентин в своей раздражающей манере, которая свойственна также Шерлоку Холмсу, а еще Нелл Хаксли.
– Ты хочешь помогать мне в расследовании или нет?
Стенхоуп кивнул.
– Я должна рассказать, что каждый желающий может купить младенца и никто не задаст ему никаких вопросов.
– Кстати, что случится с четвертым младенцем Гамильтонов?
– Окажется в приюте, я думаю: Роберт Рой уж точно не захочет его оставить. И кто сможет его винить?
– Жизнь и смерть дешево стоят во всем мире, Пинк. В некоторых местах нежеланных младенцев просто оставляют умирать на улице. Природу избирают способом казни, чтобы не замарать человеческие руки. Нью-Йорк ничем не хуже остального мира.
– Почему он не может быть лучше?
– Может, и будет, когда ты опубликуешь свою историю.
– Может. Ненадолго. В этом конкретном месте. Но мир не изменится.
– Может, и изменится. Ненадолго. В этом конкретном месте. И в других. Именно на это надеемся мы, агенты, даже понимая, что зачастую наши надежды тщетны.
Я кивнула. Было как-то странно торжествовать оттого, что я обнаружила связь Матушки Хаббард с продажей младенцев. Мне следует обнажать зло. Не исправлять его, а лишь обнажать. Хотя возможно, этого недостаточно.
Мы договорились с Квентином встретиться для дальнейшего расследования. Мне нужно было показать читающей публике образчик социального зла, чтобы шокировать ее и заставить возмутиться. Интересно, так ли сильно я отличаюсь от Джека-потрошителя?
Я вижу, что она не ладит с Новым Светом так же, как со Старым. Ей не найти покоя ни там, ни здесь… ей было бы лучше оставаться на четвертом или пятом континенте… Воспоминания о времени, проведенном ею в Баварии, приносят ей солидный доход, но… золото надолго не задерживается в ее руках.
Длительное путешествие по Австралии ясно показало мне: у меня больше нет сил ни на темпераментные танцы, ни на молодых любовников.
Кто знает, возможно, это был дальновидный поступок – составить завещание перед отъездом из Калифорнии, потому что я заработала приличные суммы на добыче кварца и в золотоносных предприятиях. Вложения, которые делал Дюжарье от моего имени, спустя некоторое время стали приносить доход, хотя собственная жизнь моего любимого оказалась трагически короткой. Я все еще оплакивала его.
Но когда я покидала Грасс-Валли и сам Запад, отправляясь в путешествие по Тихому океану к новому Золотому побережью, в Австралию, я ничего еще об этом не знала и пребывала в привычном для меня хорошем расположении духа.
Сначала были два долгих месяца путешествия из Сан-Франциско до Сиднея, потом длительные переходы по суше от города к городу этого огромного, чужого и необжитого континента.
Были и неизбежные препирательства внутри компании исполнителей, и «поединки на хлыстах» с моими недоброжелателями в местных газетах, ибо кто же не слышал о резвости моего характера и моего хлыста.
Был и неизбежный роман с ведущим актером, высоким и привлекательным комедийно-романтическим героем-любовником по имени Франк Фолланд. Он обеспечивал брошенную им в Цинциннати жену и детей, но сердце его было свободным от привязанностей, и в скором времени я там обосновалась.
Однако что-то довлело над моей душой и телом. Во время австралийского тура я не только утратила способность выходить на бис, но в некоторые вечера у меня просто не хватало сил ни актерствовать, ни жить вне сцены. Головные боли полосовали мой мозг не хуже ударов хлыста.
Австралию, подобно моей любимой Калифорнии, тоже сотрясала золотая лихорадка. На приисках меня обожали. Я завоевала старателей своими пьесами и тарантеллой. Кстати, они находили танец отнюдь не таким постыдным, как о нем говорили, и выражали свое неудовольствие по этому поводу.
И все же тур выдался исключительно прибыльным. Когда мы с Франком зафрахтовали трехмачтовую шхуну «Джун А. Фолкенберг», чтобы вернуться домой, я взяла его немецкую фамилию в знак перемен в моей судьбе, ибо Бавария навсегда стала для меня и домом, и истоком, и крестом.
Мы с Франком знали, что наши пути могут разойтись. У меня в груди чувство боролось с честолюбием: я могла бы поехать по экзотическому Востоку, а затем снова поселиться в Грасс-Валли; Франк же раздумывал, вернуться ли ему к своей семье в Нью-Йорке, или воссоединиться с женой в Цинциннати.
Нас ожидало бесконечное путешествие, во время которого мы должны были все решить.
Оказалось, все уже решено за нас. Наш союз подходил к концу. Ему было двадцать девять, мне тридцать пять (разумеется, я говорила ему, что мне тридцать). Однако зеркало мне подсказывало, что я стала выглядеть на свой настоящий возраст. Что-то подтачивало мои силы.
Седьмого июля корабль остановился в Гонолулу, чтобы отпраздновать, хоть и запоздало, День независимости, после чего продолжил плавание. В тот вечер за ужином мы отмечали двадцать девятый день рождения Франка. Шампанское лилось рекой, как амброзия на вершине Олимпа.
Франк вышел на палубу подышать воздухом. Молодой человек в расцвете сил, расслабленный хорошим вином и атмосферой праздника, смотрел на мириады лунных отражений, танцующих в водных бликах.
Корабль сильно качнуло на волне, и Франк исчез – с палубы и с лица земли.
Я рыдала, я билась в бешенстве, колотила себя в грудь до тех пор, пока не упала без сил. Как быстро, как незаметно и бесповоротно! Нелепая и невообразимая смерть.
Никакие письма к редакторам не изменят этого трагического факта. Некоторое время я была безутешна, безумна. Что мне оставалось делать в ловушке этого бесконечного путешествия? Я молила Бога забрать и меня, но Он не ответил. Я испытывала отвращение к себе, к своему эгоизму. У меня было достаточно долгих дней и ночей, чтобы наедине с собой подумать о своих ошибках.
Спустя восемнадцать дней из тумана Сан-Франциско появился пролив Золотые Ворота, и мне они показались тюремными вратами, открывающимися для того, чтобы поглотить мое сердце.
Я не могла даже думать о том, чтобы принести дурную весть родителям Франка и его несчастной брошенной жене и детям. Все, что я любила в Калифорнии и Грасс-Валли, меркло рядом с фактом гибели этого молодого и благородного мужчины в свой день рождения.
Я пыталась жить дальше. Сняла дом и наняла прислугу, нашла своего любимого пса Гипа и несколько других бездомных животных той же породы. Только собаки приносили мне радость. Мне нравилось, как они склоняли головы набок, глядя на болтливого белого какаду, которого я привезла из Австралии, и обладательницу роскошного оперения птицу-лиру, хвост которой напоминал по форме музыкальный инструмент.
Но даже мои дорогие любимцы не могли меня утешить. Почему я была так убита горем, почему так тяготилась собой?
Я выходила на сцену, но делала это без души. Душа покинула меня. За две недели я заработала четыре тысячи долларов, а душа так и не вернулась.
Сакраменто пал к моим ногам; тамошние жители плевать хотели, где моя душа. Перед тем как отправиться вверх по реке, я наняла «Дункана и Компанию», фирму, проводящую аукционные торги. У мистера Дункана была племянница по имени Айседора, которая немного танцевала.
Я сочла это добрым знаком, потому что всегда была суеверной, как и большинство артистов. Я поручила фирме Дункана продать все свои драгоценности, искрящиеся вехи моей жизни и путешествий, успехов и побед, чтобы отдать вырученные деньги в пользу двух маленьких детей Франка.
Своих детей у меня не было, кроме тех, кого я удочерила в своем сердце, – Лотты и некоторых других юных актрис.
Мое имя сделало из торгов сенсацию. В одной газете писали, что моя коллекция «непревзойденная, и сложно поверить, что она принадлежит одному частному лицу в США». Я ожидала выручить от двадцати до тридцати тысяч долларов. Пять тысяч человек пришли в демонстрационные залы Дункана, чтобы поглазеть на мои бриллианты, рубины и золото.
На душе у меня теплело от мысли, что мое прошлое может послужить будущему детей Франка. Моя жизнь уложилась в восемьдесят один лот, и все это ушло на аукционе в Сан-Франциско всего за десять тысяч долларов.
Позже мне сказали, что ценности оказались слишком дорогими для торгов в приграничном городе.
Вся моя жизнь теперь казалась мне обесцененной или, как минимум, значительно потерявшей в стоимости. В Сакраменто я выступала на представлениях, билеты на которые были проданы заранее, и первый же вечер исполнения тарантеллы принес самую большую выручку в истории театра «Форрест».
Мне казалось, что мое тело, как и мои драгоценности, продается по бросовой цене. Я вернулась в Грасс-Валли, но оказалось, что, пока я была в Австралии, город сгорел. Теперь он отстраивался заново. А я – нет. Все ушло безвозвратно, все превратилось в тлен и пепел.
Именно там, в Грасс-Валли, где мой любимый дом был выставлен на продажу, ко мне обратился удивительный джентльмен. Он был высок и силен, как любой житель приграничных территорий, и обладал довольно грубыми манерами, однако женщину, выступавшую на приисках, этим было не смутить. К тому же я знала его раньше. А еще он был неприлично богат, и это тоже мне было известно.
Там, в моем простом доме, наполненном прелестями европейского декора, он преподнес мне мои проданные на аукционе украшения.
Я потеряла дар речи от изумления, и он сказал, что выкупил их для меня и что они продавались слишком дешево, что такая красивая женщина не должна отказываться от вещей, которые делают ее еще красивее, а значит, могущественнее.
Я объяснила, что никогда не довольствовалась ролью просто красивой женщины и всегда стремилась достичь в жизни чего-то значимого. Он кивал, но не принимал мои слова всерьез. Мне кажется, этот человек просто не уважал слабый пол. Но он уважал богатство, и уважал то, что я создала свою карьеру с нуля, потому что сам начинал с того же.
Взамен за спасенные украшения он просил меня об одной услуге. В случае моего согласия он обещал не только оставить мне мои «побрякушки», но и заплатить детям Франка десять тысяч долларов, то есть такую же сумму, которую он выложил за мои драгоценности.
Он смеялся и даже похлопал меня по колену, но просил не о той услуге, о которой можно было бы подумать. Нет, он хотел от меня очень простой вещи, и она прекраснейшим образом совпадала с моими собственными планами. Я не должна была говорить ни одной живой душе о том, что он был в Калифорнии. Никогда.
В те дни я предавалась меланхолии и впервые в жизни не питала никаких надежд. Его просьба не противоречила моему новообретенному сознанию, приносила пользу детям Франка и позволяла мне сохранить украшения, которые имели для меня ценность, превышающую их рыночную стоимость, и не дать им разойтись по чужим рукам за копейки.
И я согласилась.
В то время этот человек был влиятельной персоной, а влиятельным персонам оказывать услуги очень полезно. Если только ты не торгуешь при этом душой. Но моя душа тогда была слаба, как и мое тело.
Мой дом в Грасс-Валли пережил пожар, и я его продала. Навестила его лишь один раз, чтобы взглянуть на свои розы, и ушла навсегда. Говорят, он все еще стоит, но находится слишком далеко, да и у меня больше нет желания гоняться за своим прошлым.
Я по-прежнему храню свои драгоценности благодаря предусмотрительности и щедрости этого человека: в данном случае эти два качества не противоречили друг другу.
Мне осталось лишь решить, что делать с ними дальше. Кто достоин получить их? Надеюсь, этот человек будет менее своеволен и упрям, чем я.
Вскоре после той встречи я станцевала тарантеллу в последний раз в театре «Метрополитен» в Сан-Франциско. Меня пригласил выступить управляющий этого заведения, Джуниус Бут, представитель прекрасного актерского семейства, в которое входили и два его брата, Эдвин и Джон Буты. Таким образом, я навсегда простилась с калифорнийской сценой.
Но это случилось уже после того, как я прочла в газетах о смерти моего бывшего мужа Джорджа Хилда в возрасте двадцати восьми лет. Он умер от туберкулеза.
У меня самой всегда были слабые легкие, поэтому я могу представить его предсмертную агонию. В память о его гибели я стала считать себя вдовой и вне сцены пользоваться именем миссис Хилд. В День благодарения, двадцатого ноября, я села в Сан-Франциско на пароход «Орисаба», принадлежавший почтовой компании «Пасифик мейл». Правда, мне не за что было благодарить судьбу, кроме как за моего предприимчивого благодетеля, который не пошел дальше поглаживания моего колена.
Утренние газеты объявляли о моем отбытии и оценивали мой доход за последний тур примерно в двадцать три тысячи долларов. Деньги всегда были результатом того, что я делала, но не обязательно причиной моих поступков, иначе я не могла бы так легко их тратить на себя и других.
Сундуки и чемоданы с вещами, которые я когда-то отправила в Калифорнию из Европы, теперь были погружены на «Орисабу», длинное, низко сидящее двухмачтовое судно, с парусами от носа до кормы. Большое колесо на левом борту подпирало высокую черную трубу, стоявшую ровно посередине судна и выдающую клубы черного дыма почти с той же интенсивностью, с которой я курю сигару или папиросу. Как обычно, команда, грузившая мой багаж, присвистывала и ругалась от количества и веса моих сундуков. Мне было сложно не согласиться с матросами. Вся моя жизнь казалась мне длинным товарным составом, тянувшимся позади меня, к этому же грузу относились и драгоценности, возвращенные влиятельным благодетелем.
Больше не будет Панамы с ее комарами размером с колибри и повозок с запряженными в них мулами. Мы направлялись в Никарагуа, страну, находившуюся севернее Панамы, где новая железная дорога, построенная для разведчиков месторождений золота, теперь перевозила пассажиров через перешеек Центральной Америки к пароходам, ожидающим их со стороны Атлантического океана.
Пассажирские поезда были наполнены солдатами удачи. Никарагуа казалась неизведанной страной. Я познакомилась с высоким седеющим солдатом из Теннесси по имени Уильям Уокер[76], который твердо намеревался освоить эту землю.
В те дни подобные заявления не были новостью. Ходили слухи, что я призывала своих сторонников сделать меня «императрицей Калифорнии». Собственно, почему бы и нет? Я была графиней Ландсфельд и некоронованной королевой Баварии – это я-то, простая ирландская девушка, выросшая в Индии.
Мы высадились в Сан-Хуан-дель-Сур на тихоокеанском побережье Никарагуа. Там пассажиры, направлявшиеся в Нью-Йорк, наняли современные экипажи до озера Никарагуа, затем пересели на суда, идущие по реке Сан-Хуан до Карибского побережья. Все мои многочисленные сундуки и чемоданы последовали за мной.
На побережье в Сан-Хуан-дель-Норте нас ожидал пароход «Теннесси». Мистер Уокер, «избранник судьбы» из Теннесси, остался там, покорять Никарагуа.
Я же поехала дальше вместе со своими сундуками и непосильной тяжестью горя. Я прибыла в Нью-Йорк шестнадцатого декабря, незадолго до Рождества, и не могу сказать, что меня там никто не ждал. Меня встречали старые друзья, которые теперь представляли нечто для меня совершенно новое: христианскую духовность. Там же был и мой джентльмен из Калифорнии, и семья моего потерянного любимого, Франка Фолланда.
Кто-то из них стал очень богат, кто-то знаменит, но никто не пользовался такой дурной славой, как я. В моем возрасте подобная слава не предмет гордости, а бремя.
Я приехала в Нью-Йорк. Моя последняя попытка покинуть его не удалась: статуя Свободы уже предъявила на меня свои права, и девушка из Слайго уже никогда ее не оставит, как и сотни тысяч умирающих от голода сыновей и дочерей Ирландии, нашедших здесь прибежище, как нашла его я, единожды и навсегда.
Глава тридцать восьмая
Фальшивка
Один из шагов называется «смерть тарантула»… сама поэзия мщения… Голова поднята и откинута, глаза сверкают, ноги с силой топчут воображаемое насекомое. Это зрелище достойно кисти живописца, его вряд ли легко забудешь.
– Надо найти миссис Бьюкенен, – сказала Ирен.
– Я полагаю, ты не о супруге бывшего президента.
– Нет, Нелл, хотя добраться до такой известной личности было бы куда проще.
– А что ты станешь делать, если отыщешь-таки эту ничем не примечательную миссис Бьюкенен?
– Хороший вопрос. Я хочу знать, была ли она жадной хищницей под маской участливой подруги. Боюсь, если так поставить вопрос, никакой информации я не получу, так что придется сказать, что я пишу биографию покойной Лолы.
– И как ты найдешь подругу Монтес?
– Раз в конце жизни она была рядом с Лолой, как и Церковь, то я думаю, епископ Поттер мог бы снова помочь нам. В конце концов, мы сделали щедрое пожертвование.
– Наверное, тебе стоит позвонить не ему лично, а его помощникам.
Ирен подумала, слегка наклонив набок голову.
– Полагаю, нет. Епископ наверняка хочет, чтобы предложение отца Хокса канонизировать Лолу осталось тайной. Уверена, идею сочли чудачеством стареющего человека, но отнеслись к ней терпимо, хоть она и попахивала сумасшествием.
– То есть ты не разделяешь взгляды отца Хокса на личность Лолы?
– Я думаю, она искренне раскаивалась в том, что всю жизнь давала волю собственному дикому нраву. Лола признает, что была взбалмошной с юности. Думаю, время смягчило ее характер, особенно годы, проведенные в Грасс-Валли, а потом еще и эта ужасная поездка в Англию, брак с обманщиком. В некотором смысле она всегда искала мужчину, который мог бы о ней позаботиться, даже если в своей независимости противилась любым проявлениям заботы. Я бы сказала, что в конце жизни она стала мудрой, но не святой.
Мне снова пришла в голову неприятная мысль.
– Ирен, учитывая, в каком ослабленном состоянии она была после удара, с ней легко было расправиться. Ты не думаешь, что кто-то истязал ее и потому от баснословного богатства ничего не осталось?
– Такое возможно, но удар наносит вред разуму, а из камня здравого смысла не выжмешь. Я надеюсь, что Лола умерла своей смертью, а в присутствии священника ей просто не могли сделать ничего плохого. Непрошеный визит жадной матери стал для нее худшей пыткой.
– Как печально.
– Решено. Посетим еще раз Епископальный клуб.
– Не уверена, что хочу и дальше обманывать священников.
– А мы их не обманываем, просто не предоставляем всю информацию. Надо пойти, Нелл. Тот юный отец Эдмонс, который так сиял при виде тебя, без сомнения, куда охотнее поделится сведениями, чем если я пойду одна.
– Чушь, Ирен, – отрезала я, но подхватила перчатки и шляпку.
Мы поехали на трамвае. Думаю, что подруга хотела ублажить мою скупую натуру. Пока мы тряслись в суматохе, вдыхая сопутствующие ароматы транспортного потока, я размышляла над тем, что и правда стала предметом интереса странных молодых людей. Может, дает о себе знать свободная атмосфера Америки? Или одежда из универмага? Или моя новая талия а-ля Нелли Блай? Или какая-то перемена во мне самой? Я не хотела интересоваться мнением Ирен, как не стала бы допытываться об этом у клерка в книжном магазине или у отца Эдмонса. И особенно у Квентина.
Мы взмокли, пока пешком шли два квартала до Епископального клуба. Когда мы спросили там отца Эдмонса, нам ответили, что его нет. После того как Ирен представилась, нас снова пригласили в приемную ожидать самого епископа.
– Милые дамы, – поприветствовал он нас, закрывая дверь за собой. – Чем могу служить вам сегодня?
– Мы хотели поговорить с отцом Эдмонсом, но его нет на месте.
– Я к вашим услугам, – ответил епископ и с готовностью улыбнулся. – Прошу, задавайте вопросы.
– Нас интересует миссис Бьюкенен, которая навещала миссис Гилберт в последние дни болезни. Мы хотели бы отыскать ее и поговорить с ней.
– Как жаль, что отец Хокс отсутствует.
Поделиться книгой: