Помоги проекту - поделись книгой:
– Как видно из истории, подобные зверства люди творят только по двум причинам: религиозный фанатизм и маниакальное стремление к личной выгоде.
Я заломила руки. Отца Хокса бесконечно жаль, его надо уважать за эту кончину, напоминающую распятие Христа, но нельзя относиться к старику с сомнением.
– И какая же выгода настолько велика, чтобы кто-то решился на подобные злодеяния? – потребовала ответа я.
В глазах Ирен блеснуло осуждение.
– Ты задала очень важный вопрос. А именно – кто и почему сделал это? Только что-то очень значительное… легендарное может потребовать подобных крайних мер. Я не религиозна, Нелл, ты это знаешь и недовольна этим… но в тот момент, когда я увидела растерзанное тело на бильярдном столе… я вдруг перекрестилась. Да, это была часть моей роли ирландской горничной, и такой жест не требует особых актерских талантов. Но мои чувства были искренними, что удивило меня саму. Я прочувствовала всю гнусность преступления, на которую могут ответить лишь высшие силы. Возможно, здесь действует зло, с которым мы столкнулись во время… наших последних расследований. Шерлок Холмс тоже счел смерть священника ужасной: он даже узнал меня в горничной лишь спустя некоторое время, когда к нему вернулось самообладание.
– Мне кажется, у этого господина нет того органа, что отвечает за религиозность.
– Да, он воплощение рассудка. Но то, что мы увидели, бросает вызов здравому смыслу. Я думаю, пылкий агностицизм мистера Холмса время от времени все же освещают отблески того, от чего он официально открещивается, как от суеверия.
– Почему тебя вообще заботит, что он думает или чувствует?
– Потому что если кто и может раскрыть это преступление, так это он, гений дедукции.
– Отлично! Вот пусть и займется.
– Да, а мы пока должны понять, что наши изыскания касательно Лолы Монтес могут увести нас довольно далеко от сентиментальных поисков матери.
– Например?
– Например, к поискам отца. Должен же он у меня быть. Хотя я и не убеждена, что родители необходимы, особенно в моем возрасте.
– Отлично. – Теперь речь о забытых мужчинах. – Учитывая репутацию Лолы, твоим отцом может быть кто угодно.
– Кто угодно на трех континентах, поскольку в период, когда я якобы появилась на свет, Лола путешествовала по Европе, Америке и Австралии, а привычка носить шали могла с легкостью скрыть деликатное положение.
– Тебе бы не хотелось узнать, кем был твой отец?
– Нет! – Ирен взволнованно встала со стула. – Мне кажется, что уже от одного родителя достаточно головной боли! – с жаром выпалила она. – В жизни Лолы не было мужчины, которого я хотела бы назвать отцом.
– Но он может оказаться принцем, или миллионером, или загадочным доктором Адлером.
– Или редактором газеты, или бродячим актером. Кем бы он ни был, он не остался с Лолой, когда она ждала ребенка.
Меня воспитал только отец, а потому я не отступала:
– А если это кто-то вроде Годфри.
Имя отсутствующего супруга тут же произвело на примадонну успокаивающий эффект.
– Ну, если бы он был как Годфри, то я тут же отправилась бы на поиски. Но разве есть еще такие? – Она улыбнулась и снова уселась на стул. – Ах, если бы мой дорогой муж был здесь! Он всегда вносит ясность в мои мысли. Да и у него самого родители необычные. Все-таки жаль, что я не послушалась своей интуиции и пустилась на поиски так называемой матери.
– Ох, Ирен. Предполагается, что материнство – это священное состояние. Все должно быть просто и невинно.
Ирен искоса посмотрела на меня, словно гувернантка на несмышленого малыша.
– Так не бывает, Нелл. Заруби себе на носу.
– Я? Но я не ищу потерянную мать.
– И то верно. – Ирен улыбнулась, вытащила папиросу и замерла. – Говоря о невинности или о ее отсутствии… некоторые из поздних биографов Лолы намекают, что она умерла вовсе не от удара, а от расплаты за прошлые грехи.
Я не знала, что сказать.
– Сифилис, Нелл, – заболевание, которое можно заработать, если ведешь такую беспорядочную жизнь.
Лицо мне залила краска, поскольку я слышала о «деликатных болезнях», но не знала, что конкретно скрывается за этим эвфемизмом. Сифилис. Звучит как имя греческого бога. Или я путаю с тем беднягой, что постоянно закатывает на гору камень, который скатывается вниз, и приходится начинать все сначала? Совсем как в наших поисках.
Ирен замялась, а потом продолжила:
– Обычно такие болезни передаются от мужчин к женщинам.
– Но не в браке, – быстро добавила я, чтобы провести некие моральные ограничения.
– И в браке тоже. Мужчины передают заболевание, потому что куда чаще женщин нарушают брачные клятвы. Так уж устроен мир. Все дело в… – Я с беспокойством наблюдала, как Ирен подыскивает подходящее слово. В итоге она пожала плечами, так и не найдя ничего благопристойного: – В большом количестве любовников.
Я поморщилась.
– Если Лола страдала от венерического заболевания, – продолжила вещать Ирен, наконец вставив папиросу в мундштук и загасив спичку, выполнившую свой долг, – то такие болезни наследуются. Любым из детей. Часто приводят к сумасшествию или смерти даже во втором поколении.
Через мгновение смысл ее слов дошел до меня. Если Лола и впрямь мать Ирен и страдала от «деликатной болезни»… мне кажется, я и сама чуть не перекрестилась, да простит меня король Генрих VIII[72].
Мне так и не удалось заснуть в ту ночь.
Я, конечно, слышала сплетни о том, как некоторые распущенные аристократы сходили с ума, и догадывалась о причине, но никогда не знала наверняка.
Теперь же этот ужасный призрак блуждал по нашему дому.
Глаза Ирен потемнели, как ониксы, когда она рассказывала об этом неприглядном факте. Но я поняла, что страшный вопрос беспокоил ее с того момента, как мы прочитали многочисленные биографии Лолы Монтес. Эта мысль пришла в голову искушенной Ирен куда раньше, чем она поделилась ею со мной.
Мы должны выяснить, является ли Лола ее матерью, иначе я не смогу спать… А что скажет Годфри! Ох, я тоже скучала по нему и его манере тактично объяснять сложные житейские вопросы. Раз это зло передается младшему поколению, то не передается ли оно и вообще кому угодно? Через недозволенный поцелуй, например? Не потому ли религии так строги в этих вопросах?
А Квентин… Нет, не буду думать об этом. Квентин никогда не сделал бы ничего такого, что повредило бы мне, и, уверена, он, как и моя подруга, достаточно искушен, чтобы знать, как избежать неприятностей.
Но Ирен ничего не может поделать с тем, кем была ее мать… и от чего та скончалась.
Я ворочалась в постели, злилась на собственное невежество, а ужасные мысли мучили меня все сильнее. Волосы сбились в колтун, тело охватила лихорадка, и когда волна холодного воздуха дунула из окна, я задрожала.
Сумасшествие и смерть.
В рассказах недоброжелателей Лола и так выглядела немного сумасшедшей. Но она вела себя как женщина, которая не признает ограничений, а в некоторых кругах это уже считается сумасшествием.
Есть только один способ избавиться от ужасной неопределенности. Нужно выяснить, является ли Лола матерью Ирен и как именно она умерла – сыграла ли тут свою роль страшная болезнь, называемая непонятным словом «сифилис».
Я понимала, что Ирен нельзя теперь отвлекать от этого расследования ввиду веских личных причин. А значит, надо сделать все, что в моих силах, чтобы расшифровать два документа, которые подруга умудрилась раскопать за три недели в Нью-Йорке. Первый – выцветшие, почти нечитаемые каракули, написанные предположительно рукой Лолы, которые мы нашли в скромном пансионе, где она умерла в 1861 году. А второй – закодированные данные о клиентах мадам Рестелл, занимавшейся подпольными абортами. Они обнаружились в оранжерее внушительного особняка, построенного этой печально известной дамой напротив дома Вандербильтов. Особняка, где «самую безнравственную женщину Нью-Йорка» так эффектно отправили в мир иной в 1877 году.
Я поднялась, зажгла лампу и принялась изучать оба документа. Я работала до тех пор, пока у меня не помутилось в глазах. В бумагах Лолы встречались и вполне читаемые фрагменты. Журнал Рестелл представлял собой бесконечные столбцы аббревиатур и цифр, которые казались смутно знакомыми, но смысла я пока не улавливала. Терпение и труд – вот моя единственная надежда. А между тем с утра мне пригодится свежая голова.
Я быстро, но истово помолилась, чтобы Лола Монтес оказалась не такой, какой ее описывали злейшие враги, а потом поклялась, что выясню правду о ней и меня не остановят даже те изверги, которые замучили отца Хокса.
После этого я помолилась еще и за Квентина, но о содержании молитвы я не поведаю даже собственному дневнику.
Глава тридцать шестая
Третий ребенок
Представление о том, что нужно объединить преступление, скандал и шокирующие обстоятельства с духом крестового похода, переданные словами умного и талантливого писателя, который выступает в чужом обличье, было сенсационным по своему характеру и совершенно новым в данной области.
Из дневника Нелли Блай
Я велела Квентину купить себе какую-нибудь новую одежду в универмаге, и он, посвистывая, удалился.
Этот молодой человек решил, что его так просто к ногтю не прижать. Ну ладно, посмотрим. Я вернулась и тоже отправилась за покупками на уличный рынок, где нашла ветхую шерстяную шаль, некогда вполне приличную, слегка поношенное дамское платье, и самую уродливую соломенную шляпку, какую только можно представить. Когда речь заходит о женском наряде, то шляпка – это самое важное, поскольку она высится над лицом и тот посыл, который она несет, лишь подчеркивает искренность лица. А я собиралась произвести впечатление бедной, но честной дамы.
Квентин, как только он вылезет из своего костюма, сшитого на заказ в Лондоне, и переоденется в одежду из американского супермаркета, вполне сойдет за моего хорошо сложенного новоиспеченного мужа.
Мы встретились возле моего дома на 86-й улице под пристальным взглядом моей матушки.
– Миссис Кокрейн, – поприветствовал Квентин мою мать, сопроводив приветствие одним из тех поклонов, какими британцы встречают несравненную Нелли Блай.
– Ох, мистер Стенхоуп! Пинк рассказывала мне, что вы очень приятный молодой человек и очень помогли ей в ее последнем предприятии. Имейте в виду, мою девочку никто не остановит.
– Да, я имел счастье лицезреть ее во всей красе на двух континентах, мадам, – произнес он, на удивление не слишком елейно. – Это честь – помогать ей.
Получив материнское благословение, мы отправились на очередной маскарад.
Квентин с уважением оглядел мой костюм:
– Просто и даже безвкусно, моя дорогая Пинк. Похоже, ты очень предана своей работе.
Я в ответ изучила его наряд:
– Одежда, купленная в универмаге, подчеркивает дух мелкого буржуа-выскочки. Если бы ты еще говорил на нормальном английском!
– А я и говорю, милочка моя, – произнес он с таким подлинным акцентом янки, что я опешила. – Сливаться с окружающим миром – вот главная добродетель шпиона. Если уж я умею говорить на урду, то освою и американское кряканье.
– Хорошо. – Я никогда не признаюсь, что мой план унизить Нелл и ее воздыхателя так прекрасно сработал в моих же интересах. Я остановилась и стянула с руки заштопанную хлопковую перчатку, слегка замусоленную на кончиках пальцев. – Последняя деталь.
Он смотрел на простое золотое кольцо, которое я купила на блошином рынке. Наверное, карат десять, все в зазубринах, хотя мне продали его как четырнадцать карат.
Квентин нахмурился:
– Я бы преподнес что-нибудь получше.
– Не забывай: я женщина, которая подцепила парня не из своего круга. Довольствуюсь малым. А деньги пойдут на покупку младенца.
– И сколько? – спросил он, вытащив очаровательно потрепанный кошелек из коричневой кожи. Видимо, тоже посетил блошиный рынок.
– Я пока не знаю.
– А где мы будем его покупать?
– В самых бедных районах Нижнего Ист-Сайда. Я знаю кое-какие имена преступников. Посмотрим, куда это нас приведет.
– И что это за имена? Возможно, мне они известны не хуже, а то и лучше, чем тебе.
– Джошуа Манн и его так называемая матушка, миссис Ти Анна Суинтон.
– Ти Анна? Что за имя для женщины?
– Не знаю, и мне плевать. Но это та старая ведьма, что помогала Еве Гамильтон, поставляя ей младенцев. Думаю, что ее гнусный сын Джошуа был Евиным сутенером в былые времена. Это семейка аферистов, которые обдурили Роберта Роя Гамильтона, когда он решил сделать из своей любовницы порядочную женщину, поскольку та уверила его, будто беременна.
– Должно быть, он простодушный человек.
– Да, в прошлом у Евы было несколько так называемых мужей, ведь она потрудилась в борделях Филадельфии и даже Нью-Йорка.
– Значит, первый малыш будто бы умер, почему?
– Никто не надеялся, что маленькая Ева захочет, чтобы ее ублюдок выжил.
– И эта женщина купила еще одного младенца, который тоже умер?
– Да, мы снова возвращаемся к простодушному Роберту Рою. – Я больше не желала иметь дело лишь с голыми фактами, поскольку судьба каждого из малышей оказалась весьма прискорбной. – Как я понимаю, матери этих детей пребывали в отчаянии, были бедны и голодали, как и их дети. Ни у кого из них не было и полшанса.
– Детей продают по всему миру, – заметил Квентин язвительным тоном, – и при обстоятельствах куда худших, чем в доме Гамильтонов.
– Третий ребенок не был похож на первого, а значит, покупку совершала не сама Ева, а Манн или миссис Суинтон.
– А четвертый?
– Ввел в заблуждение Гамильтона, но не няню.
– Она смелая женщина.
– За что и поплатилась.
– И где сейчас эта сладкая парочка… я имею в виду Манна и его «мамашу» миссис Суинтон.
– Выпущены под залог; им предъявлено обвинение в торговле детьми. Так странно, Квентин. Я не могу понять одного. Гамильтон решил перевезти свою необычную семью подальше от сплетен в Калифорнию, но им обоим не понравился Запад, и они поспешно вернулись обратно, а за ними в Атлантик-Сити перебрался и Манн с миссис Суинтон. Там они наняли ту же няню, которая видела третьего ребенка. Почему эта неприятная троица решила, что облапошит и няню?
– Возможно, если бы они наняли другую женщину, это вызвало бы подозрения у мужа. Она тут мелкая сошка. Просто помощница, от которой требовалось быть невидимой. Наверное, негодяи считали, что она не заметит подлога, как и ее хозяин.
– Жена и сама клубок противоречий. Она пошла под суд как Ева Гамильтон, она же Стили, она же Парсонс, она же Манн…
Поделиться книгой: