Помоги проекту - поделись книгой:
– Ты нашла время остановиться и обсудить мой характер?
– Нет, ситуация была довольно… серьезная. Короче, я уже не помню, Ирен, возможно, я это придумала. Смотри! Я нашла в автобиографии Лолы рассказ о ее замужестве, послушай: «Итак, сбежав от брака с дряхлым стариком, страдающим подагрой, она потеряла мать, зато обрела мужа, у которого, как позже выяснилось, не было ни ума, за который она могла бы его уважать, ни сердца, за которое могла бы его любить. Сбежавшие жених с невестой, как лошади, закусившие удила… почти всегда разбиваются вдребезги».
– Определенно она написала этот пассаж, стоя по ту сторону телескопа, – заметила Ирен, – когда поступки молодости с высоты лет кажутся мелкими и глупыми.
Впрочем, примадонну больше интересовали не юношеские проделки Лолы, а ее репутация актрисы. Она снова принялась увлеченно читать.
– Вот, похоже на правду. Я что-то об этом слышала. Послушай отзыв о появлении Лолы на сцене парижского оперного театра: «Мадемуазель Лола Монтес очень красивая девушка, обладающая прекрасной фигурой и самыми потрясающими глазами в мире, однако она не умеет танцевать и не знает даже азов хореографии. Тело и глаза, которые она воинственно демонстрирует зрительному залу, не обезоружили зрителей – публика снисходительно поаплодировала первому выходу, но освистала второй танец с такой страстью, что решено было убрать имя мадемуазель Лолы Монтес с афиш».
– Какое унижение! – воскликнула я, поскольку для меня появиться на сцене все равно что летать – одинаково недостижимо. – Я бы больше и носа в театр не показала, после того как все газеты раструбили о моей неудаче. А у французов особенно злые языки. Как назывался тот скандальный танец?
– Какое-то личное изобретение Лолы. Как и вся ее биография, – пробурчала Ирен, с жадностью листая коллекцию купленных нами книг. – Невероятная женщина! Какой потрясающий обман! Какое нахальство! Ты только послушай, Нелл. Перед своим дебютом она знакомится в поезде из Саутгемптона в Лондон не с кем иным, как с графом Малсбери, и представляется вдовой испанского республиканца, который пытался сбросить с трона королеву Изабеллу Вторую и был убит.
– Но зачем изображать жену предателя?
– Потому что Лондон потерял голову от этого юного революционера, который отказался бежать и спасти свою жизнь. Лола заявила, что является его вдовой, оставшейся без гроша в кармане, и граф организовал для нее в собственном доме благотворительный концерт, где она продавала испанские веера и вуали. Именно граф познакомил Лолу с импресарио театра ее величества в Лондоне по фамилии Ламли, а тот в свою очередь представил подопечную лондонскому журналисту, ставшему ее хроникером.
– То есть ты хочешь сказать, что благодаря случайной встрече в поезде с графом о Лоле заговорил весь Лондон?
– Случайность – это первый акт в пьесе длиною в жизнь, Нелл. Все дело в том, как предприимчивые люди используют свой шанс. К примеру, мы с тобой встретились в Лондоне тоже по чистой случайности, и посмотри, что из этого получилось.
К счастью, подруга тут же вернулась к книгам, не дав мне возможности что-то ответить.
– Ты представляешь, что творила эта Лола Монтес сорок лет назад? Она была политической силой! Она вовсе не стремилась к интеллектуальной жизни, но была одной из самых просвещенных женщин своей эпохи. Что же до ее танцев, то она явно пошла против классического балета, когда начала исполнять фламенко, считавшийся танцем простонародья. Неудивительно, что критики не знали, что с ней делать, а потому старались перевести все в шутку. Послушай, вот статья о том, как Лола «впервые представила испанский танец английской публике».
– Ага, вот только эта самая английская публика не испытывала никакой потребности в знакомстве с испанским танцем.
Однако Ирен так увлеклась отчетом о премьере выступления Лолы, что вскочила и начала бурно жестикулировать.
– «Французская танцовщица, – декламировала она, подражая голосу Сары Бернар, – делала па лишь ногами и бедрами».
– Уже одно это кажется мне неприличным.
Однако Ирен мои возражения не остановили, как и всегда.
– «Испанцы танцуют всем телом; участвовали и губы, и глаза, и голова, и шея, и вся ее душа. Танец превратился в историю жизни. Лола Монтес – чисто испанская танцовщица и настоящая испанка. Нельзя превзойти ту страсть, что воплощена в танце паука[54], – томность, развязность, любовь, гордость, презрение, Один из шагов в этом танце, который называют „смертью паука“, – это поэзия мести. Голова танцовщицы откинута, глаза горят, а ступни яростно топчут воображаемое членистоногое – эта картина достойна кисти художника, и подобное зрелище вряд ли скоро позабудется».
Примадонна, изобразившая все описываемые движения и эмоции, ожидала моей реакции. Или, возможно, аплодисментов – с нее станется.
– Если бы ты исполнила подобные па в Шропшире, то окружающие решили бы, что у тебя припадок, и упекли в психушку до конца жизни.
– Именно поэтому в Шропшире и окрестностях нет Королевского театра. Но ты не услышала главного. Лола была такой же испанкой, как твоя левая нога! Это был потрясающий обман! Подделка! А вот что пишет престижная газета «Лондон таймс»: «Мы рады наконец увидеть испанский танец в исполнении настоящей испанки».
– Я вообще не думаю, что англичане нуждались или нуждаются сейчас во французских и испанских танцовщицах.
– А в ирландских мошенницах? – лукаво спросила подруга. – Я могла бы исполнить такую роль не хуже.
Это меня успокоило. Ирен развлекается, а не сожалеет о похождениях Лолы Монтес. Я попыталась соотнести дерзкую молодую особу, выдававшую себя за испанку, и одинокую женщину без гроша в кармане, которая становилась эпицентром скандала везде, куда бы ни направлялась, и при этом охотно тратила деньги на тех, кому повезло еще меньше, чем ей, и закончила свои дни в лоне Церкви, пусть и епископальной, но хоть не католической.
– Лола всегда заявляла, что иезуиты оклеветали ее и подвергли гонениям. Уверена, они и со мной проделали бы то же самое, если бы знали о моем существовании, или я о них.
Видимо, Ирен начала поддаваться чарам авантюристки. Судя по рассказам о последних годах жизни Монтес, некоего отца Хокса тоже очень тронуло преображение Лолы в конце жизни.
Но как мне самой оценить Лолу Монтес? Я не знала. Я привыкла иметь четкую точку зрения относительно любого предмета, но Лола Монтес поставила меня в тупик. Она раздавила мою врожденную уверенность в собственной правоте под топот мелькающих под юбкой ног, глядя сквозь вуаль десятилетий своими потрясающими синими глазами прямо мне в душу, требуя освободить ее на свой страх и риск.
Танцовщица в поисках паука задирала свои юбки много выше, чем это приличествует в общественном месте.
Она была самой смелой и отчаянной женщиной из всех, что ступали на землю, но при этом чрезвычайно умной и редкостно образованной.
Сан-Франциско, приют для пятидесяти тысяч душ, был построен лишь за четыре года до моего приезда. Здесь перед человеком открывались любые возможности. Дома из кирпича и камня росли как грибы. Новый театр вмещал три тысячи зрителей, и все они слышали о графине Ландсфельд.
Несмотря на отсутствие контракта и на то, что по прибытии мне пришлось уволить импресарио (снова!), я спустя пять дней дебютировала на сцене в «Школе злословия» Шеридана. Я знала роль леди Тизл, а местная труппа помнила пьесу.
Билеты по скандально высокой цене в пять долларов, то есть в пять раз дороже, чем в любом самом изысканном театре Нью-Йорка, разобрали мгновенно. Одна лишь премьера принесла в театральную кассу почти пять тысяч. Калифорния поистине была сказочной страной быстрого обогащения, и деньги за выступление тут платили немалые.
Пока труппа разучивала роли в моей фирменной пьесе «Лола Монтес в Баварии», я развлекала публику ролью немой русской сироты в водевиле Скриба «Ольга» и своей тарантеллой.
Калифорнийские критики сочли, что мои юбки ниже, а таланты выше, чем они ожидали, и баварская пьеса прошла на ура. Один критик даже сказал… так, где у меня эта вырезка из газеты… «Пьеса показывает Лолу игривой, капризной и безрассудной женщиной с добрыми намерениями, а не хитрым дипломатом и циничным лидером, каким ее обычно считают. Она увещевает короля с энтузиазмом республиканца-недоучки. История делает ей куда больше комплиментов, чем собственная пьеса».
Но разве не такой все хотели меня видеть? Флиртующей с революцией, в танце прокладывающей себе путь по опасному льду дипломатии. Достойная история не обещает хорошей пьесы. Ну или хорошей выручки. «Лола Монтес в Баварии» принесла мне шестнадцать тысяч долларов за первую неделю, и я обрела почти столько же друзей.
Да здравствует Калифорния!
Я пыталась уговорить дорогого Мишку, очаровательного скрипача, которого даже одно время поддерживал Финеас Барнум, организовать труппу для сольных выступлений, чтобы поехать в городки поменьше и на прииски, где пьесу в полном объеме просто невозможно поставить. Мишке я призналась, что собираюсь выйти замуж за Патрика Халла, с которым познакомилась на «Северянине» по дороге сюда. Злые языки сказали бы, что я привожу новых любовников и мужей из каждой поездки. Возможно; просто на суше я постоянно перемещаюсь с места на место, и у меня нет возможности подольше пообщаться с каким-то одним мужчиной.
– Зачем тебе замуж? – спросил Мишка. – Мне кажется, ты нашла источник молодости, который в разгаре лета плещется под чудесным светом твоих неповторимых глаз, напоминающих утренние звезды. По-моему, никто из мужчин никогда не сможет тебе соответствовать.
– Он потрясающий, мой дорогой Мишка, – ответила я ему. – Огромный, рычащий лев-ирландец. Красивый, и с ним мне весело. Честно говоря, я наслаждаюсь компанией мужчин, даже если они не придают особого значения любви. Халл сделал из меня настоящего Бенджамина Франклина, взял меня в редакцию «Сан-Франциско виг» и научил набирать газетный текст. (Я потом еще поражу своих друзей в Нью-Йорке этим талантом.) Я устала от постоянных переездов. Эта страна закатов представляет собой нечто большее, чем просто обилие золотых жил в земле. Я могу здесь поселиться, родить детей! Не смейся, Мишка! Не вечно же мне вести кочевую жизнь театральной актрисы!
Я прибыла в Сан-Франциско в начале мая, а к началу июля уже вышла замуж. Католическая церемония началась с того, что я поднесла две вазы с белыми шелковыми розами Деве Марии. Итак, Мария Долорес Элиза Розанна Ландсфельд Хилд (как я стала себя именовать после того, как вышла замуж во второй раз, за Джорджа Хилда, красивого, но слабого молодого человека, прижатого тетушкой к ногтю), сочеталась браком в третий раз и стала миссис Халл. Мы отпраздновали наш союз тортом, пирожными и сигарами! Мы с супругом перебрались к подножию сьерры, поскольку горные цепи напоминали мне о Гималаях, которые в детстве я видела в Шимле, и о прекрасных Альпах в любимой мною Баварии. Я не могла пожелать лучшего места для рождения ребенка.
К сожалению, счастье продлилось лишь два месяца, поскольку вскоре после того, как новоиспеченный супруг продал свою газету, стало совершенно ясно, что Халл намерен жить на мои деньги, а потому я вынуждена была выставить его за дверь. Развод? Я не могла в это поверить и, путешествуя инкогнито, снова подписывалась фамилией второго мужа, Хилда.
Разумеется, я сказала отцу Фонтейну, который проводил церемонию нашего бракосочетания, что мне двадцать семь, и ни словом не упомянула о нерасторгнутом браке с лейтенантом Джеймсом. По законам Англии меня, возможно, упекли бы за решетку навечно, но тот брак давно уже потерял всю законную силу в моих чувствах и мыслях. Дело давно минувшее!
Я не призналась, что мне тридцать два года и что я старше жениха. Мужья приходят и уходят, а факты официально протоколируются. У газетчиков есть пренеприятная привычка рыться в прошлом, отыскивая компрометирующие сведения, а вопрос возраста их всегда интересует…
Глава двадцать первая
Слишком много Поттеров
Я с большим нетерпением жду возвращения в Нью-Йорк, поскольку это единственный город в Америке, где я хотела бы жить…
Если бы кто-то сказал мне, что однажды я приеду в Нью-Йорк, чтобы отыскать мать моей подруги Ирен Адлер Нортон…
И если бы этот человек поведал мне, что в ходе расследования придется идти к епископу местной церкви и задавать ему вопросы о самой безнравственной авантюристке в мире…
Если бы тот же самый человек сообщил, что желание навестить священника епископальной церкви будет продиктовано необходимостью уточнить сведения, найденные в «морге», то есть в архиве одной из нью-йоркских газет… что ж, я бы трижды назвала его лжецом.
Увы, никто не предупреждал меня о грядущих злоключениях, а потому винить мне некого, кроме как саму себя и мою беззастенчивую компаньонку, которая готова была ввязаться в любую самую абсурдную ситуацию и превозмочь ее с помощью одной лишь напускной храбрости.
После этого вполне благопристойного визита мы совершили еще одну экспедицию к дракону, охранявшему архив «Нью-Йорк геральд». Он приветствовал наше возвращение в его тусклые подземные владения с некоторой дьявольской радостью.
Когда Ирен сказала, что мы ищем сведения о епископе Поттере, который служил в епископальной церкви в 1861 году, мистер Уимс снова провел нас по лабиринту проходов, не переставая кудахтать:
– Епископом теперь интересуетесь? Это вам в церковный отдел, где все конфессии соседствуют бок о бок, что в жизни редко увидишь. На одной, так сказать, церковной скамье.
Когда мы наконец остановились, его морщинистая рука, усеянная пигментными пятнами, махнула в сторону ряда полок, который казался длиннее, чем неф огромного собора. Сердце у меня екнуло, потом я чихнула.
– Будьте здоровы, мэм. Это все бумажная пыль. Ну, еще и всякие долгоносики, пауки и прочая гадость, что здесь обитает. Не удивлюсь, если вы вдохнули лапки дохлого паука. Да и сами газеты та еще дрянь. Типографская краска осыпается. Страницы гниют и крошатся, и это привлекает грызунов.
Теперь меня затошнило.
– Это не подходящее место для леди – я про газеты вообще, – даже редакция наверху, не говоря уже о подвале. – Он заговорил пронзительным голосом странствующего проповедника, жаждущего предостеречь свою паству.
– Чем раньше мы найдем то, что нужно, тем скорее уйдем отсюда, – проворковала Ирен, и если ласковый голос может отвращать гнев, то ее тон был сладок, как теплый мед.
– Думаю, да. Следите за юбками, а то будете мне тут подметать мышиный да крысиный помет, – предупредил нас Уимс и повел по середине прохода. – К счастью для вас, Поттер – очень почитаемая фамилия вот уже тридцать пять лет, и все еще таковой остается.
Мы переглянулись, и сердца наши радостно заколотились.
– То есть он все еще прелат[55] в Нью-Йорке? – уточнила Ирен.
– Наверное, – проворчал наш проводник. – О нем постоянно пишут в газете.
Возможно, епископ Поттер навещал Лолу на смертном одре лично, но, судя по записям о ее кончине, в последние часы у ее постели декламировал отрывки из Священного Писания некто преподобный Фрэнсис Листер Хокс. Когда я читала о смерти Лолы, то на глаза наворачивались слезы. Ирен же фыркнула и сказала, что разговоры у постели умирающего хорошо разыгрывать на сцене, а вот в жизни она им особо не доверяет.
Я думаю, если Лола окажется кающейся грешницей, примадонна будет разочарована не меньше, чем когда узнала, что ее возможная мать вызывающе вела себя на сцене.
– Вот, – мистер Уимс достал внушительную папку с полки. – Где стол, вы знаете, леди.
Вообще-то мы уже потерялись в лабиринте ярких электрических огней, светивших с потолка и отбрасывавших тени крупнее нас самих. Ирен не преминула сообщить об этом старику, и он отвел нас к рахитичному столу, на котором мы в первый раз раскладывали газеты. Вся пыль и грязь, которая осталась после нашего предыдущего визита, дожидалась нас.
Теперь мы имели дело с вырезками из статей, сложенными в один большой конверт с надписью «Поттер, епископ».
Как только шаркающие шаги мистера Уимса стихли вдалеке, превратившись в еле слышный шорох, Ирен начала доставать пожелтевшие вырезки из огромного конверта. Я выразила солидарность с нашим провожатым по поводу прискорбного состояния старых газет, чихнув еще несколько раз кряду.
Подруга бережно отодвинула газеты подальше от меня с видом матери, спасающей ребенка из пожара, и прошипела:
– На, возьми мой платок; мы же не хотим, чтобы чернила расплылись.
Она стала рассматривать коллекцию.
– Так, вот эти уже из последних… Посмотрим… Епископ Поттер, адрес – Епископальное собрание… Датируется весной. «Генри Кодман Поттер унаследовал кресло епископа Нью-Йорка…» Но этому объявлению всего два года! – Ирен нахмурилась и посмотрела на меня с удивлением. – Как он мог быть «епископом Поттером» в новостях за шестьдесят первый год и при этом стать епископом в восемьдесят седьмом? Не лошадь впереди телеги, а епископ вперед священника… – Ирен снова принялась рыться в пыльных вырезках. – Нашла! Генри Кодман Поттер был секретарем у своего дяди Хораса Поттера, епископа Нью-Йорка.
Мне не верилось в такое совпадение.
– Епископов Поттеров целых два. Должно быть, в новостях шестьдесят первого года говорится о Хорасе. Он умер всего два года назад, вот ведь незадача! – Примадонна топнула ногой по голому кирпичному полу, забыв о том, что может отправить пару пробегавших грызунов прямиком к их создателю. – Но ведь племянник может быть в курсе… как это у них называется в церковных кругах, Нелл?… того, что происходило в правление его дяди?
– Мне кажется, ты зациклилась на королях и монархах, – сказала я. – Вообще-то епископов выбирают или назначают, поэтому больше подходит слово «служба».
– Видимо, племянник оказался самым подходящим преемником. Попахивает династией. В любом случае если верить газетным статьям, то наш… то есть ныне здравствующий епископ Поттер своего рода реформатор, он поддерживает рабочие клубы, миссии, детские сады и облагороженные питейные заведения…
Я нахмурилась, услышав последние слова:
– Не понимаю, как можно облагородить питейные заведения.
– Ну, я вообще-то тоже, – наморщила носик примадонна. – Они и без того отлично работают уже несколько веков.
– А я про то, что столь безнравственные места невозможно облагородить. Они порочны по природе!
– Чего, видимо, не скажешь о нашей Лоле Монтес, судя по елейным рассказам о ее последних часах на этой земле. – Подруга ткнула указательным пальцем в имя Поттера в соответствующем заголовке. – Надо навестить нашего доброго епископа.
– Но как? Нельзя же просто позвонить и назначить встречу без серьезного повода.
– У меня есть очень серьезный повод.
– Какой, скажи на милость? – всплеснула я руками.
– Пожертвование на один из проектов епископа. Интересно, приюты Магдалины[56] все еще работают? Это подведет нас к разговору о покойной Лоле, которую мы горячо оплакиваем, поскольку она все завещала этому учреждению.
– Ирен, этот план не просто бесчестный и недостойный, но и потребует от тебя и впрямь внести некую сумму.
Примадонна пожала плечами:
– Ну что ж, нужно временами жертвовать чем-то во имя добра, а иначе какая польза в этом чудесном письме к агенту Ротшильда в Нью-Йорке. Уверена, милый мистер Бельмонт сможет перевести несколько сот долларов с моего парижского банковского счета в Нью-Йорк.
– Несколько сот долларов? Ирен, это слишком большая цена, чтобы поговорить с человеком, который, возможно, не знает ничего важного о Лоле Монтес.
Ирен засунула вырезки обратно в конверт:
– Это ради благого дела, Нелл, не забывай. Ничтожное пожертвование позволит нам получить аудиенцию у епископа.
– Нам? Я не собираюсь присутствовать при том, как ты обманываешь прелата!
– Не будь занудой, дорогая. Он даже не принадлежит к Англиканской церкви.
– Разве?
– Да, изначально принадлежал, но теперь они полностью американизировались, вот почему церковь называется Епископальной, так что они покинули лоно Английской церкви.
– Ох.
– И тебе не придется насмехаться над верой своего отца и все такое. Кроме того, причина у нас благородная.
– И какая же?
Поделиться книгой: