Помоги проекту - поделись книгой:
Наконец мы добрались до улицы столь же сонной, как и весь Нью-Йорк в этот час. Шпион скрылся в пятиэтажном темном доме. Я присел на крыльце, чтобы меня не было видно с улицы, и закурил трубку.
Через два-три часа, когда бедняки, которые поддерживают жизнь огромного города, начнут приходить и приезжать, я расспрошу их, что это за дом.
Со стороны он напоминал один из бесчисленных пансионов, в которых живет основная масса ньюйоркцев. Но, как сообщил мне седой осведомитель, растягивая слоги на американский манер: «Это Епископальный клуб Нью-Йорка, сэр, там полно всяких важных церковников: епископов и тому подобных личностей».
Епископов и тому подобных. Королей и королев. Возможно, рыцарей и пешек, а еще ладей[47].
Глава восемнадцатая
Паутина
Пауки наступали, и балерина давила их ногой.
Они появлялись целыми тучами, волосатые чудовища с проворными лапками, расползались во все стороны по сцене, пытаясь забраться под нижние юбки миледи. Лола против пауков – вот что это было.
В ту ночь я проснулась еще до того, как потухли огни на улицах. Обрывки снов все еще плавали по краям темной комнаты, словно духи на спиритическом сеансе. Я видела Женщину в черном в центре огромной липкой паутины, но лицо ее скрывала вуаль.
Мне снилось, будто я смотрю из окна номера и вижу стаи пауков, которые спешат по нью-йоркским улицам, а в углу комнаты Квентин пойман в серебряные нити, напоминающие жемчужные ожерелья или паутинки с капельками росы. Женщина-паук в темном платье приближается, и у нее оказывается лицо Нелли Блай!
После такого парада ужасов я не могла снова уснуть.
Я тихонько зажгла керосиновую лампу и прислушалась, не разбудила ли своим шебуршанием Ирен в соседней комнате. Видимо, нет. Моя неуклюжая попытка не выдать себя принесла плоды.
Я не настолько себялюбива, чтобы нарушать чужой покой лишь потому, что сама лишилась сна. Кроме того, я хотела понять, что не дает мне уснуть и что можно с этим сделать. Я давно уже выучила, что лучшее лекарство от любой болезни – заняться чем-то полезным.
К несчастью, почти все мои вязальные крючки и нитки остались во Франции, в нашем доме, который мы на время оставили на попечение пары французских слуг.
Поэтому я села, облокотившись на подушки и сложа руки, и стала думать.
Для начала, я не могу ничего поделать с тем, что Квентин настойчиво ищет компании нашей знакомой Пинк. Он сказал нам с Ирен, что работа на Министерство иностранных дел потребовала от него прибыть в Америку и не спускать с нее глаз. Я вынуждена была согласиться, что обещание Пинк не распространяться о деле Джека-потрошителя в угоду правительствам сразу трех стран – штука весьма ненадежная. Но за годы службы Квентин научился перенимать обычаи туземцев даже в столь экзотических странах, как Индия и Афганистан. Нянчиться с сумасбродной журналисткой в полуцивилизованном городе вроде Нью-Йорка, должно быть, настоящее унижение для бедного Квентина. Но через некоторое время инстинктивное желание Пинк раздобыть какую-нибудь сенсацию возобладает над любыми разумными доводами. Единственное, что отвлечет дерзкую репортершу от недавней охоты за Джеком-потрошителем по всей Европе, – это сенсация на родных берегах, нечто такое, что само упадет в руки.
Если бы я смогла предоставить ей подобный дивертисмент, как говорят французы, то Стенхоупу не пришлось бы больше сопровождать ее в прогулках по Нью-Йорку.
Станет ли он тогда ухаживать за мной, я не могла предугадать, но моим величайшим желанием было освободить Квентина, чтобы он мог позволить Пинк действовать по своему усмотрению.
Маловероятно, что я смогу предложить сенсацию, достаточно интересную для девицы, которая по собственной инициативе проводила время в психушке или в борделе еще до того, как ей исполнилось двадцать пять, просто ради «сюжета». Да, о шокирующих условиях в подобных заведениях пора рассказать всю правду, но современные «женщины новой формации» обожают устраивать «крестовые походы», в то время как их гражданская сознательность приправлена стремлением к величию.
Я знаю, на что способна, и сенсации – последнее, что мне удастся обнаружить или спровоцировать.
Пока я ворочалась на прекрасном постельном белье, словно бы сама барахталась в паутине, в мозг пауком прокралась совершенно недостойная идея. Настолько недостойная, что я даже громко ахнула, а потом прихлопнула рот ладонью в надежде, что подруга меня не услышала. Поскольку Ирен такое слышать нельзя, ни за что на свете.
Я выскользнула из кровати, на цыпочках подошла к бюро, потихоньку, буквально миллиметр за миллиметром, открыла ящик и достала зашифрованный журнал, который мы с Ирен добыли в доме покойной мадам Рестелл.
Примадонна не хотела, чтобы этот приз достался Шерлоку Холмсу, но я сомневаюсь, что его заботят истории тридцатилетней давности о незаконнорожденных детях в семьях нью-йоркской знати. С другой стороны, с тех пор, как мы сюда приехали, я вскользь просматривала некоторые из статей мисс Пинк в «Уорлд», написанные под псевдонимом Нелли Блай. Как оказалось, она публикует не только «шокирующие» статьи, которыми славится, например, о своем аресте и о том, каким унижениям подвергаются женщины в тюрьме.
Недавно она поведала, как ездила на новомодном велосипеде, навестила боксера Джона Салливана[48] на тренировках и донимала его дерзкими (и тривиальными) вопросами: принимаете ли вы холодный душ? сколько вы зарабатываете?
Должна признаться, боксеры меня почему-то волнуют, хотя я никогда не признаюсь в этом вслух, да и неприятно думать, что у нас с мисс Пинк есть общие интересы. Помимо Квентина, как я могу предположить.
В любом случае, изучая журналистские приключения нашей бывшей союзницы, я отметила, что в последнее время ее часто отправляют на модные курорты вроде Ньюпорта, Наррагансетта, Бар-Харбора или Саратога-Спрингс, чтобы осветить «веселое времяпрепровождение» тех, кто мог похвастаться только деньгами.
Все эти названия были для меня пустым звуком, понятно, что туда ездили богачи, как в Бат[49]. Определенно мисс Блай и там с удовольствием нашла бы скандал… Если бы я только могла подкинуть ей пикантную историю, главные герои которой уже мертвы (чтобы не навредить живым)! Она отвлекла бы Пинк от наших дел.
Но для начала надо расшифровать проклятый журнал. Керосиновая лампа поблескивала в темноте, едва освещая страницы с непонятными буквами и цифрами, расползающимися по бумаге, словно черви. Ирен сказала, что у меня глаз наметан. Но хватит ли мне ума распутать узор?
Я с жаром взялась за работу.
Глава девятнадцатая
Вылазка за книгами
Агосто Брентано, сицилийский иммигрант, много лет держал газетный киоск перед отелем «Нью-Йорк»… Сколотив состояние на продаже американских и иностранных газет, он стал торговать книгами и пьесами, открыв в 1876 году «Дом книги Брентано». Магазин стал популярным местом встреч у театральной элиты.
Если ночью я намеревалась распутать загадку мадам Рестелл о тайных рождениях, которые имели место от тридцати до пятидесяти лет назад, то днем стало ясно, что нам с Ирен предстоит много работы, чтобы найти следы Лолы Монтес и ее скандальной истории.
Сначала мне показалось, что Ирен ищет не столько предков, сколько доказательства, будто одиозная авантюристка не имеет к ней никакого отношения, и это говорит о ее моральных принципах. Однако подругой руководили совсем иные интересы.
Это стало ясно, кода на следующий день мы поспешили в газетные лавки и книжные магазины Риальто, театрального района вокруг Юнион-сквер и Мэдисон-сквер.
Миссис Элизу Гилберт тут никто не знал, зато Лолу Монтес помнили все. В Доме книги Брентано, магазине, продававшем помимо прочих иностранных изданий газеты из Лондона и Парижа, мы обнаружили клерка, горевшего желанием показать нам всю коллекцию письменных сведений о мисс Монтес – или, на испанский манер, Ля Монтес.
Юноша не носил пиджака и был обладателем белоснежного целлулоидного воротника[51], броских подтяжек и неуемной энергии, свойственной этому огромному и изнуряющему городу.
– Лола Монтес? Вы натолкнулись на золотую жилу, леди! Кстати, о золотых жилах: у нас представлено и много книг о золотой лихорадке сорок девятого года, в которой Лола Монтес также фигурирует как старатель, неизменно яркий персонаж. Поскольку наш магазин располагается в самом сердце театрального района, у нас есть еще много текстов пьес, включая несколько рукописей, которые напрямую связаны с театральной карьерой леди, которую вы упомянули.
– Однако, – голос Ирен звучал холодно, как у вдовствующей герцогини, – не думаю, что она играла в театре.
– Еще как играла, во многих пьесах, мэм, включая историю ее собственной жизни, которая в те дни пользовалась особой популярностью. – Юноша остановил словесный поток, чтобы изучить выражение лица потенциальной покупательницы. – А, понятно. Вы прочли критику. Боюсь, у нас нет таких старых газет, в которых содержались бы отзывы о выступлениях Лолы Монтес, но книги обильно цитируют издания того времени. У Брентано вы найдете все, что вам нужно, обещаю. Хотите написать биографию этой потрясающе интересной дамы?
Он выжидающе посматривал то на меня, то на Ирен и, подозреваю, видел на обоих лицах одно и то же выражение ужаса, а то и отвращения. Неутомимый юноша пожал плечами:
– О ней пишут книги раз в пять лет, так что есть из чего выбрать. Кроме того, у нас имеются и ее собственные сочинения.
– Она писала книги? – В голосе примадонны слышалось такое же изумление, какое испытывала я.
– Да, а еще целые тома писем в газеты. Она вынуждена была защищать себя от того, что сама называла клеветой. Да, в старые времена использовали высокопарные слова. Она так же умело обращалась с пером, как и с хлыстом.
– Почему Америка в таком восторге от этой Лолы Монтес? – спросила я.
– Она поднимала шум всюду, где появлялась, а американцы тогда не были столь космополитичны, – объяснил клерк. – Приезд европейских знаменитостей всегда вызывал восторг. Ну, когда приезжал поэт Оскар Уайльд, я был еще ребенком, но помню, его турне с Востока на Запад всколыхнуло тогда всю страну.
– Он вообще-то не из Европы, – заговорила я тем же холодным тоном, что и Ирен. – Он из Британии. Англия – это отдельный остров, а не часть Европы.
– Но довольно близко, мэм, да и Европа – огромный континент. Что же тогда Британия, по-вашему, – форпост?
– Ах, если бы, – ответила я. – К несчастью, не настолько прочный, чтобы в тысяча шестьдесят шестом году сдержать французов[52].
Юноша с удивлением нахмурился:
– О чем вы, мэм? В любом случае прошло всего около десяти лет с тех пор, как Оскар прошелся по Бродвею, но я подозреваю, что говорить о нем и его бархатных панталонах мы будем не меньше, чем сплетничаем о Лоле и ее хлысте.
Я вздохнула. Тяжело вздохнула.
– Мы возьмем все, что у вас есть про нее, – сказала Ирен другим тоном, который я бы описала как мученический.
Клерк без оглядки умчался в подсобку. Вот это мне больше всего нравится и одновременно не нравится в Америке: если у вас в руках ридикюль или сумочка, то можете смело зайти в любое учреждение, и везде к вам отнесутся с полной серьезностью. Деньги решают всё.
Когда спустя полчаса мы покинули магазин, наши кошельки стали намного легче, избавившись от довольно большого объема монет и банкнот, зато обе руки были нагружены завернутыми в бумагу свертками.
На лице примадонны застыло мрачное выражение.
– Придется потрудиться. Из всех этих книг вполне получился бы парус, как мне кажется.
– Не волнуйся, Ирен. – Стопка была такой огромной, что пришлось прижимать ее подбородком за неимением третьей руки. – Такая знаменитость, как Женщина в черном, вряд ли могла остаться незамеченной за кулисами варьете.
– Будем надеяться. Но существуют же вуали. Надо нанять экипаж.
– У меня руки заняты, да и извозчики никогда не обращают на меня внимания.
– Я могу попробовать частично высвободить правую, – сказала Ирен и помахала рукой в перчатке над пачкой завернутых в бумагу книг, которые тоже прижимала подбородком.
Логично было рассчитывать, что кто-то из джентльменов заметит наше затруднительное положение и предложит помощь, но все спешили мимо с озабоченным видом, словно мальчишки газетчики, которым надо распродать свежий выпуск.
Ирен сунула два пальца в рот и свистнула во всю силу своих оперных легких, так громко, что остановились все экипажи в радиусе сотни ярдов.
Один из извозчиков подъехал первым, и мы сначала свалили на сиденье наши свертки, а потом уже забрались сами. А в поездке посвятили время тому, чтобы разделить добычу на стопки, которые можно нести в руках. Нам едва хватало места в экипаже на самом краешке сиденья, но едва мы успели все разложить, как уже выехали на Бродвей и оказались у входа в «Астор».
Ирен порылась в сумочке.
– Мне нечем заплатить извозчику.
Тут дверца экипажа открылась и коричневые свертки высыпались прямо к ногам портье. Пока я давала указания прислать носильщиков, чтобы перетащить книги в номер, Ирен сбегала в отель и достала деньги из сейфа.
К тому моменту, как экипаж освободили от нашей поклажи, она уже вернулась и сунула в неряшливую перчатку извозчика целый доллар.
Следующую пару дней нам предстояло провести наедине с литературным наследием Лолы Монтес, самой известной куртизанки века.
Для Ирен это было мрачное путешествие в прошлое, проливающее свет на жизнь женщины, которой моя подруга, возможно, была обязана своим рождением.
Для меня же не слишком приятное времяпрепровождение гарантировало ценную возможность удержать Ирен как можно дальше от Шерлока Холмса, вычурного дворца Вандербильтов на Пятой авеню и изуродованного трупа, который она увидела там в бильярдной.
С тех пор как Брэм Стокер много лет тому назад продемонстрировал Ирен тело утонувшего матроса на столе в своей столовой, она проявляла неестественное любопытство к подобным отвратительным вещам.
Я надеялась, что чудовищные преступления Потрошителя, по следам которого примадонна мчалась недавней весной, хоть как-то охладят ее неподобающее любопытство, но, боюсь, Ирен не из тех, кого останавливают приличия.
Это была еще одна общая черта, помимо курения и театральной карьеры, роднящая мою подругу с презираемой ею Лолой. Оставалось только надеяться, что настоящая мать Ирен умерла при родах или же была чахоточной домохозяйкой, чей овдовевший супруг вынужден был отдать единственную дочь тем, кто лучше умеет управляться с детьми. Почему в качестве воспитателей он выбрал бродячих артистов варьете, я понятия не имела. На самом деле, если бы семья Вандербильтов не фигурировала в деле, которым занимается ненавистный мне Шерлок Холмс, то я была бы счастлива поощрять надежды Ирен на то, что она давно потерянная наследница многомиллионного состояния. Быть незаконнорожденной дочерью промышленного магната куда как перспективнее, чем потомком дамы с сомнительным прошлым.
Глава двадцатая
Танец паука
Первые чувства всегда остаются нашими последними воспоминаниями.
Могла ли я подумать, что время, которое мы провели с Ирен, роясь в груде бумаг в поисках информации о Лоле Монтес, будет самым замечательным? Наверное, оно лишь представлялось таковым по сравнению с тем, какие катаклизмы ждали нас в дальнейшем.
Но в этот период затишья перед бурей страшный телефонный аппарат стал нашим новым союзником, поскольку мы сначала заказали в номер ужин, потом завтрак и обед, устроив пикник прямо на берегу моря книг, рассыпанных по ковру, разложенных на стульях и столе.
Нам ничего не оставалось, кроме как слоняться по номеру прямо в халатах, поглощая пирожные, фрукты, вино, сарсапарель (безалкогольный шипучий напиток, к которому я очень пристрастилась) и изрядные порции невероятных приключений этой необыкновенной женщины.
С радостью отмечу, что Ирен всегда первой зачитывала вслух какой-нибудь особенно нелицеприятный пассаж. Дошло до того, что я вопреки первоначальному своему настрою сочла должным как-то смягчить неприглядную картину жизни той, кого мы практически оживили.
Однако я с готовностью бросила первый и самый тяжелый камень в Лолу:
– Посмотри сюда! Она была ирландкой, Ирен, а вовсе не испанкой!
– Ирландкой? Тогда ей не стоит претендовать на роль моей матери. – Выражением лица примадонна попыталась как-то смягчить свои слова. – Прости, Нелл, но я считаю ирландцев прекрасными и смелыми людьми. В моей книге о ней такого не говорится. Ищи дальше!
– Ага! Я нашла, откуда на могиле взялось такое имя. При рождении ее назвали Элизабет Розанна, но мать всегда звала ее Элизой.
– Странно. Зачем указывать на надгробии уменьшительное имя? В этой книге написано, что она ненавидела мать за то, что та собиралась выдать дочь в возрасте четырнадцати лет за шестидесятичетырехлетнего генерал-майора, командира ее нового мужа. Боюсь, здесь я целиком и полностью на стороне юной Элизы. Собственная мать продает дочку начальнику отчима!
– Но такой брак дал бы Элизе статус в обществе и гарантии.
– Нелл! Четырнадцатилетняя девочка и старик шестидесяти четырех лет? Неужели ты не понимаешь, что это огромная разница в возрасте. Четырнадцатилетняя девочка, юная, пусть и рано созревшая, младше на… – Математика никогда не была сильной стороной Ирен, а потому она сосчитала на пальцах. – Боже, на целых пятьдесят лет! Подросток и старик, приближающийся к семидесятилетию! Это противоестественно!
– Ну да, – вяло согласилась я, хотя меня и саму неприятно удивило, что столь юную девушку сватали за старика. – Поэтому она сбежала с молодым солдатом?
– Но даже если бы ему было почти тридцать, он был бы вдвое старше ее.
– Но не могла же она выйти за четырнадцатилетнего!
– Если бы только жила в Средние века, когда дети из благородных семей были помолвлены едва ли не с пеленок. Может, ты и не видишь опасности в такой огромной разнице в возрасте, но, поверь моему опыту, нет ничего хорошего, когда у мужчины куда больше знаний и власти, чем у женщины.
– Но ведь у всех мужчин больше знаний и власти, разве нет? – спросила я, подумав о Квентине, который намного искушеннее меня, хотя и не настолько старше, разумеется. Кстати, сколько ему лет? Надо выяснить.
– Никакой справедливости! – воскликнула Ирен. – Однако именно такой порядок стремится поддерживать большинство мужчин.
– Ты говоришь как суфражистка!
– Но ею не являюсь. Я не столь смела.
– Ты-то? Да ты самая смелая из знакомых мне женщин.
Она покачала головой:
– Я признаю, что голодовка в определенных случаях – это отважный шаг, но не смогла бы пережить насильственное кормление[53]. Только представь отвратительный аппарат, который расширяет горло, разрывая нежные ткани, голосовые связки растягиваются… нет, я не смогла бы!
– Это все потому, что ты в силу профессии начала заботиться о связках с двадцатилетнего возраста, хоть и куришь мерзкие сигары и папиросы, которые определенно не идут на пользу голосу. Во всем остальном ты вполне могла бы сравниться с суфражистками в мужестве. Даже Шерлок Холмс считает тебя удивительно дерзкой.
– Дерзкой? – Она явно была польщена. – Откуда ты знаешь, Нелл?
Боже, откуда я знаю! Да оттуда, что заглянула в неопубликованные записки, в которых доктор Уотсон рассказывал о своем друге. Но в этом я признаться не могла, а потому просто сказала:
– Ну, он говорил нечто подобное, когда мы блуждали в подвалах трансильванского замка с Годфри и Брэмом Стокером.
Поделиться книгой: