Однажды в Париже

Тогда, отбросив остатки благородства и заставив себя забыть о чести, лейтенант пошел ва-банк. Отбив очередной выпад здоровяка, он быстро перехватил кинжал за лезвие и метнул клинок… в молодого! Прием сработал: юный бандит пропустил бросок и со стоном рухнул на мостовую с кинжалом в груди.

Здоровяк, понятно, опешил на секунду, и это тоже стоило ему жизни, потому что Анри безо всякого сожаления разрядил в него пистоль, который выхватил из-за пояса, воспользовавшись заминкой.

Виктория получилась полной. Раненый бандит с перевязанной головой минутой раньше исчез в какой-то подворотне, посреди лужи с нечистотами корчился в агонии его молодой напарник, а третий, отброшенный пулей в упор, недвижно лежал у стены дома.

Анри обессиленно опустил руки с пистолем и шпагой. Как всегда после схватки, противно задрожали колени и нижняя челюсть, оружие будто враз налилось свинцом, спина покрылась холодным потом, а в ушах стоял тонкий звон — эхо близкого выстрела. И противно пахло пороховой кислятиной.

«Надо же, какие злопамятные оказались! — пришла отстраненная мысль. — С чего бы? Что-то не слышал я раньше о столь мстительных разбойниках… А ведь здесь не хватает еще одного — того труса, что успел удрать!.. Может, он стоит сейчас как раз вон за той телегой с горшками и размышляет, как бы получше укокошить несговорчивого месье…»

Де Голль внимательнее присмотрелся к телеге: вроде бы есть кто-то позади нее, но — не разглядеть. Тогда он вложил шпагу в ножны и нарочито медленно принялся заряжать пистоль. Попрятавшиеся во время драки случайные прохожие снова выбрались на улицу и, опасливо косясь на гвардейца и его поверженных противников, спешили разбежаться по своим делам.

Анри едва успел загнать пыж в ствол пистоля, как вдруг из-за кучи горшков на телеге просунулось шестигранное дуло мушкета и плюнуло длинным огненно-дымным языком в лейтенанта. Де Голля спасла воинская выучка. Его тело среагировало быстрее, чем мозг, и метнулось в какую-то нишу у ближайшего дома. Уже оттуда Анри выстрелил в узкий просвет между горшками на телеге, где заметил подозрительную тень.

Когда же он, выждав минуту и пригнувшись, перебежал к телеге, там никого не было.

— Странно! — громко сказал в пространство опустевшей улицы де Голль. — Кому же я так насолил?..

Ответом ему был только скрип полуотвалившейся ставни окна над головой.

Еще окончательно не придя в себя, Анри решительно отправился назад, к дому галантерейщика. К его искренней радости, д’Артаньян уже закончил свидание и теперь сидел в гостиной за столом, уставленным плошками и блюдами с разнообразной снедью. Видимо, хозяйка осталась довольна адюльтером с мушкетером и таким образом отблагодарила любовника.

— О, Анри, милости прошу! — воскликнул с набитым ртом д’Артаньян, делая радушный жест. — Присоединяйтесь, здесь хватит и на троих!

Де Голль хотел было отказаться, но неожиданно почувствовал дикий голод — наверное, тоже вследствие нервной разрядки после боя.

— С удовольствием, мой друг! — улыбнулся он и уселся напротив мушкетера.

Они подняли тост за дружбу кардинала и короля и приступили к молочному поросенку с яблоками и ячневой кашей. Но едва первый голод был утолен, де Голль решительно отложил вилку и кинжал.

— Шарль, я хочу попросить вас о помощи. Не смейтесь и не вспоминайте о вражде между мушкетерами короля и кардинала. Речь идет о судьбе женщины. Я говорю прямо: эта дама — моя покровительница. Она без всякой задней мысли, просто по доброте душевной, посоветовала его преосвященству принять меня на службу…

— Мадам де Комбале? — догадался мушкетер, уплетая за обе щеки жареную куропатку.

— Да. Я ей многим обязан. И сейчас, когда она попала в весьма неприятное положение, единственное, что я могу для нее сделать, это просить вас пойти вместе со мной к отцу Жозефу, чтобы рассказать о похищении кота, будь он неладен! — Де Голль в сердцах стукнул кулаком по столу, потом схватил стакан с вином и сделал приличный глоток. — Все в Пале-Кардиналь считают, будто суматоху с котами устроила именно мадам де Комбале, которой они надоели! Но если врагам этой дамы удастся удалить ее от его преосвященства… поверьте, лучше от этого никому не будет! Она добра и безобидна, а на смену ей может прийти настоящая интриганка, хитрая и злая.

— Скажите уж прямо: от этого пострадает ваша карьера, — помрачнел д’Артаньян. Ему вовсе не хотелось наносить тайные визиты обитателям Пале-Кардиналь, тем более — «серому кардиналу».

— Отнюдь, я не карьерист. Я готов вернуться в армию. Тем более скоро — война. Я солдат, Шарль, а не придворный…

Мушкетер отложил недоеденную птичью ножку, тоже отпил вина, побарабанил пальцами по краю стола и пробурчал:

— Если в роте узнают, что я ловил кардинальского кота, они меня со свету сживут!

— Да, языки у гасконцев острые, — усмехнулся Анри. — Я же наполовину бретонец, наполовину валлонец — и не такой языкастый. Но я человек прямой. Потому и прошу вас прямо: помогите. Больше некому.

Д’Артаньян снова помедлил, покрутил нечесаной после свидания головой и вдруг весело взглянул де Голлю прямо в глаза.

— А и черт с ними! Я помогу вам, Анри. Вы мне действительно очень симпатичны. Не каждый день в Париже можно встретить столь честного и открытого человека!

— Тогда идемте к отцу Жозефу без промедления, Шарль! — обрадовался де Голль. — Уверяю вас, он вовсе не плохой человек. Просто у него очень тяжелая жизнь и большая ответственность…

— Ну да. Не плохой… Только головы дворян почему-то летят направо-налево по его указке!

— Неправда! У нас казнят только предателей и изменников!..

— Ладно, ладно, не будем спорить, Анри. Допивайте вино и — в путь!

* * *

Отца Жозефа они застали за молитвой. Хотя до вечерней службы было еще далеко, капуцин усердно читал «Ангел Господень» в домовой церкви Пале-Кардиналь.

Молодые люди, не страдавшие излишней набожностью, предупредили секретаря кардинала о своем визите и вышли в сад дворца.

Солнышко пригревало совсем по-весеннему, и на прогалинах между кустов сирени и яблонями уже проглядывали первые бледно-зеленые стрелки травы.

— Давайте присядем где-нибудь, — предложил д’Артаньян, напряженно оглядываясь. — Не хотелось бы послужить поводом для новых сплетен.

— Хорошо. Идемте в римскую беседку, Шарль, — радушно отозвался де Голль. — В ней бывает разве что мадам де Комбале, но ей сейчас не до прогулок.

Беседка в форме ротонды и впрямь имела заброшенный вид — с облупившейся позолотой на витиеватых колоннах и балясинах ограждения и с выщербленным по краям круглым мраморным столиком посередине. Купол ее состоял из стеклянных и черепичных чередующихся полос.

— Да тут холодно сидеть, — заметил д’Артаньян, оглядывая мраморные скамьи.

— А мы и не будем садиться. Можем подождать и стоя, — пожал плечами де Голль. — Кстати, Шарль, вы владеете приемами боя в ограниченном пространстве?

— Кое-что мне показывал отец, кое-чему я научился у товарищей по службе…

— Ага. Значит, представление имеете?

— Ну да… А в чем, собственно…

Закончить мушкетер не успел, потому что Анри внезапно выхватил шпагу и атаковал его прямо через стол, который оказался между ними. Если бы не хорошая реакция, ранение в живот гасконцу было бы обеспечено. Но он смог увернуться от выпада и в свою очередь сделал финт: оттолкнувшись от скамейки, д’Артаньян высоко подпрыгнул и ударил де Голля шпагой сверху. Лейтенант словно ждал этого, потому что легко отступил на шаг и тут же увел кинжалом клинок мушкетера в сторону. Д’Артаньян приземлился мягко, по-кошачьи, и сразу, с полуприседа атаковал Анри боковым выпадом. Однако де Голль будто предвидел его бросок. Он играючи пропустил смертоносное лезвие у себя под мышкой, сделал неожиданный полуповорот на носках, одновременно ударив кинжалом плашмя по гарде мушкетерской шпаги, и… клинок гасконца со звоном улетел в другой конец беседки. Анри символически коснулся концом клинка груди изумленного противника:

— Туше, месье д’Артаньян!

— Тысяча чертей! — с неподдельным восхищением воскликнул тот. — Где же вы так научились драться, Анри?!

— В намюрской школе господина Деборда, — улыбнулся довольный де Голль, положил свое оружие на стол и достал из кармана кусок грубой ткани. — Меня отдал туда отец, едва мне стукнуло десять лет.

— Ловко вы меня обезоружили, — усмехнулся д’Артаньян, подобрал свой клинок и тоже подошел к столу. Посмотрел на шпагу лейтенанта, и глаза его округлились. — Да вы, похоже, времени зря не теряли, Анри! Кого же это вы приласкали с утра?

Де Голль проследил за его взглядом, увидел бурые разводы на стали, поморщился и принялся протирать лезвие тканью.

— Неприятная и загадочная история, Шарль, — начал он. — Помните громил, что напали на вас у дядюшки Жиро?

— Конечно!

— Так вот. Похоже, мы зря их тогда отпустили… Сегодня один из них, тот здоровяк, которого вы обезоружили отличным кроазе, в компании еще двух мерзавцев напал на меня недалеко от вашего жилища. Прямо на улице средь бела дня! Наверное, они следили за мной…

Де Голль кратко пересказал обстоятельства схватки. Гасконец только головой крутил да чертыхался, так что более лояльный к религии Анри вежливо напомнил ему:

— Поаккуратнее с выражениями, дружище. Вы ведь все-таки находитесь во владениях его преосвященства.

— Прошу прощения, мой друг!.. Действительно странно. — Д’Артаньян задумчиво почесал кончик своего длинного гасконского носа. — Зачем они затеяли с вами драку? Если хотели убить, проще было бы сразу пальнуть из мушкета. Решили поквитаться?.. Но по крайней мере тот здоровяк прекрасно должен был помнить ваши храбрость и сноровку!

— Есть и третий вариант. Их могли подослать.

— Для чего?

— Я занимаюсь поиском сочинителя зловредных и оскорбительных стишков, как вы помните. Поэтому легко предположить, что существует определенное количество людей, не заинтересованных в том, чтобы я его нашел…

Мушкетер перестал ухмыляться и внимательно посмотрел на де Голля.

— Если так, то выходит, вы разворошили осиное гнездо, Анри.

— Я его не разворошил, я на него наступил и даже не заметил! И это — самое неприятное. Тебя начинают кусать, а ты даже не представляешь, кто!..

В этот момент в беседку заглянул слуга и сообщил:

— Святой отец ждет вас, месье. В Белой гостиной.

* * *

— Ну, что ж, — медленно заговорил отец Жозеф, выслушав рассказ мушкетера, — господин д’Артаньян, видимо, сам Господь прислал вас к нам, дабы помочь в поисках пропавшего любимца его преосвященства. Надеюсь, вы не откажете нам в этой любезности?

— Если честно, святой отец, мне совсем не хочется обрести славу кардинальского прислужника, — хмуро сказал гасконец. — Но я дворянин и всегда плачу долги. Месье де Голль очень мне помог, и теперь я помогу ему.

— Хорошо, господин д’Артаньян, будем считать, что я не слышал вашего грубого высказывания в адрес его преосвященства. Сейчас не до лирики. Если вам удастся выследить и поймать похитителя, то… кардинал Ришелье умеет быть щедрым и великодушным.

— Благодарю за доверие, святой отец.

— А чтобы облегчить вам задачу, я дам в помощники одного весьма расторопного человека. — «Серый кардинал» хлопнул в ладоши. Из-за молочно-белой портьеры неслышно появился невысокий, поджарый монах-капуцин, подошел и молча замер напротив отца Жозефа. — Его зовут брат Паскаль. Бывший вор и проныра. Но Господь не оставил его и направил на путь истинный.

— Спасибо, святой отец, — серьезно кивнул д’Артаньян. — Помощник мне не помешает.

— Тогда — с Богом, дети мои! Но — чтоб без лишних ушей! Огласка в таком деле недопустима.

Все трое поклонились, и «серый кардинал» осенил их крестным знамением.

Едва они очутились в коридоре, как Паскаля буквально прорвало.

— Господа мушкетеры! Такое ответственное задание не худо бы спрыснуть стаканчиком доброго анжуйского?

— Мне подсунули помощника-пьяницу?! — притворно возмутился мушкетер, и де Голль, подыгрывая ему, насупил брови.

— Что вы, месье! — растерялся монах. — Я же только ради укрепления нашей дружбы…

— Мы с тобой не друзья. Запомни! — резко посуровел гасконец. — Ты — мой помощник и будешь выполнять все мои приказания. Уяснил?

— Да, месье… — Парень сник. — Я ведь хотел как лучше…

— Ладно, Шарль, угомонитесь, — вступился во всем жаждущий справедливости де Голль. — Паскаль ведь это от чистого сердца предложил. А помощник может позже и другом стать…

— Посмотрим. Сейчас нам необходимо где-нибудь присесть, желательно без лишних ушей, и обговорить наши планы. Подозреваю, в Пале-Кардиналь уши есть у каждой двери!

— Совершенно справедливо, месье!..

Они свернули за угол, направляясь к выходу из дворца, поэтому не могли видеть, как сзади приоткрылась одна из неприметных боковых дверок, и в коридор выглянула женщина в наброшенной на голову вуали. Она прислушалась к удаляющимся шагам, потом прошептала самой себе: «Вперед, Сюзанна! Это твой шанс!..» — и решительно направилась вслед за мужчинами.

Глава седьмая, в которой лейтенант де Голль пошел объясняться с дамой сердца, а подрался с носильщиками портшеза

Разговор с д’Артаньяном оказался, наверное, самым трудным в жизни де Голля. Он ненавидел просьбы — пусть даже нужно было попросить капитана гвардейцев кардинала, господина де Кавуа, о вполне заслуженном недельном отпуске.

А вот разговор с Люси Карлайл еще только предстоял.

После совместного визита к маркизе де Рамбуйе они не виделись несколько дней. А ведь нужно было вместе посетить еще один салон. Загадочный сочинитель вполне мог процветать под крылышком известной всему Парижу красавицы Нинон де Ланкло.

Эта юная женщина вела себя так, что должна была стать пугалом для всех благопристойных особ, однако парижане признали ее право на абсолютную свободу. Нинон не имела предрассудков, жила в свое удовольствие, находя и изысканную пищу для ума, и радости для тела. Это сильно огорчало ее поклонников. Красавица считала тягу к мужчине лишь телесной прихотью, не затрагивавшей ни души, ни ума. Любовники горько жаловались на ее непостоянство, но те, кого она считала друзьями, хвалили ее верность.

Нинон называли куртизанкой, но куртизанкой особенной! В отличие от своей приятельницы Марион Делорм, она не торговала телом и от мужчин принимала в подарок лишь цветы. Говорили, что Нинон, молясь Богу, просила Господа создать из нее не «честную женщину», а «честного человека».

Если салон маркизы де Рамбуйе был в расцвете славы, то салон, где хозяйкой была Нинон де Ланкло, совсем недавно появился на свет. Красавица не ставила целью непременно обыграть маркизу. В конце концов, ей минуло всего девятнадцать лет, и она не видела в изящных искусствах смысла человеческого существования. Но мужчины летели к ней, как пресловутые мотыльки к манящему огоньку.

Философия Нинон имела несколько странное происхождение. Хотя ее мать была жива, девочку воспитывал отец-эпикуреец. Религиозная мать мечтала вырастить из дочери монахиню, а веселый отец учил дочь жить радостно, нанимал преподавателей музыки, пения, танцев, декламации. Результат вышел неожиданный: ничто в мире так не пугало девушку, как законный брак. Она не желала расставаться со своей свободой.

«Еще в детстве я часто задумывалась о несправедливости судьбы, предоставившей все права мужчинам и совершенно забывшей о нас. С тех пор я стала мужчиной!..» — говорила она. И, поскольку дамы, по-мужски бравшие в руки оружие во время Религиозных войн, уже стали бабушками, а до Фронды, научившей дам по-офицерски командовать отрядами солдат, еще оставалось немало времени, эти слова звучали как философическая шутка, не более.

Родители Нинон умерли, когда ей еще не было шестнадцати, оставили ей довольно приличное состояние, и можно было ожидать, что девочка, воспитанная на книжках и стихах, понаделает глупостей. Однако Нинон поступила удивительно практично. Уже тогда решив, что у нее не будет семьи, она весь свой капитал обратила в пожизненную ренту. В результате ее ежегодный доход составил десять тысяч ливров. Доход не слишком большой, но и не маленький.

Анри не был знаком с Нинон де Ланкло, хотя в любой толпе узнал бы ее маленькую, хрупкую и стремительную фигурку. Кроме того, она была белокожей и синеглазой брюнеткой — сочетание редкое и прекрасное. Она улыбалась, как ангел, и щурилась, как бесенок. Летом Анри несколько раз встречал Нинон: однажды — в церкви, еще раз — на Новом мосту. Он как-то видел: она каталась в большой лодке по Сене в обществе кавалеров и музыкантов. Но де Голлю даже в голову не приходило завести знакомство.

Он уже заранее боялся идти с леди Карлайл к Нинон. Обязательно ведь найдется болтун и донесет Катрин де Бордо, что лейтенанта де Голля видели в таком-то вертепе. Уже визит к маркизе де Рамбуйе оказался губительным для той симпатии, которую, как Анри надеялся, испытывает к нему Катрин. А уж сплетня о визите к мадемуазель де Ланкло станет последним гвоздем, забитым в крышку гроба сердечного увлечения лейтенанта…

Размышляя на эту невеселую тему, де Голль и шел к леди Карлайл. Он заранее представлял, что скажет вышколенная светская дама о его поведении в отеле Рамбуйе. А спорить с дамами Анри не умел — не было возможности научиться.

В это же самое время Люси обдумывала, как бы выяснить, что за странный господин околачивается возле ее дома и пытается завести амуры с камеристкой Амели.

Странного господина высмотрела верная Уильямс. Она с годами приобрела несокрушимую нравственность и считала долгом присматривать за живущей в доме молодежью.

Кормилица, оставшаяся со своей повзрослевшей воспитанницей и немало с ней путешествовавшая, знала несколько сотен слов по-испански, по-немецки и по-французски. Понять все, о чем щебечут камеристки-француженки, она, конечно, не могла, а вот выслеживать их — запросто. И делала она это с огромным удовольствием.

Если бы Люси взяла в Париж свою камеристку-англичанку, одной заботой было бы меньше. Мэри не знала французского языка и не поняла бы парижских комплиментов. Но нужны были именно француженки, умеющие причесать на модный лад, знающие, где купить самые лучшие ленты и чулки, к тому же имеющие тот особый парижский вкус, отсутствия которого в салонах и при дворе не прощают.

— Они встречаются в переулке, куда выходят ворота заднего двора, — доложила Уильямс о своих наблюдениях. — Он — хорошо одет, как и должен быть одет здешний горожанин. Но лично я не понимаю, как мужчина может носить штаны цвета неспелого яблока?..

Люси было лень разбираться, с каких пор кормилица полюбила черный цвет и стала считать его единственным подходящим для кавалера.

— И что, Уильямс, они целуются?