Большая книга ужасов – 15

– Случайно?! – Брови учителя поползли вверх, и видно было, что он с трудом сохраняет самообладание. Владимир Петрович даже подумал, что стал жертвой заранее спланированного, хитроумного розыгрыша. Вот только от этого тихого, вежливого мальчишки он такого никак не ожидал. – Если такие чертежи получаются у вас случайно, то вы, молодой человек, гений! Жаль, что у нас обычная школа, а не гимназия для особо одаренных личностей. Так что гениев здесь понимают с трудом. – Он развел руками и посмотрел на часы. – Но если за оставшиеся до звонка двадцать минут талант снизойдет до обычного задания и выполнит его, то, пожалуй, его четвертная оценка может остаться без изменений.

Антон, с трудом унимая дрожь в руках, все-таки сумел напрячь все силы и начертил то, что требовалось. Получилось, конечно, не так аккуратно, как обычно, но все-таки он справился. Все это время он ощущал у себя на груди какую-то пульсацию; загадочный знак словно ликовал от того, что ему удалось сбить с толку своего обладателя. После звонка Владимир Петрович посмотрел чертеж и вроде бы остался доволен.

– Что ж, Антон, – назвал он его по имени, и это было хорошим признаком. Значит, гнев уже прошел. – На первый раз эта случайность окажется без последствий. Но постарайся, чтобы таких случайностей на моих уроках больше не было.

– Спасибо, Владимир Петрович! – выдохнул Антон с облегчением. На этот раз ему повезло, но было ясно, что теперь можно ждать любых неприятностей. Так что необходимо было постоянно за собой следить.

И проблемы не заставили себя ждать. Надо же было такому случиться, что в этот самый день в школе затеяли медосмотр. И начали как раз с их класса. Почти все были этому рады: ты на совершенно законных основаниях бродишь по школе во время урока, проветриваешься, заходишь в медкабинет, не спеша возвращаешься назад. В конце концов, осмотр – это не какая-нибудь прививка. Но Антона предстоящее событие повергло в сильнейшее беспокойство. Знак на груди при осмотре мог бы не заметить разве что слепой. А школьная медсестра, Ирина Львовна, была, как назло, очень внимательным и дотошным человеком. Такая даже прыщ не пропустит. Сразу начнет спрашивать, что да как. А что он сможет ответить?..

В медкабинет вызывали прямо с урока, по нескольку человек. Антон сидел как на иголках. Мальчик очень надеялся, что очередь до него дойти не успеет, а уж там, дальше, после урока, он чего-нибудь придумает. Но этот урок вела классная, и она специально предупреждала выходящих, что медосмотр – это не повод полчаса гулять по школе. Так что дело продвигалось быстро. Особо тянуть время никто не отваживался. Услышав свою фамилию, Антон обреченно направился к выходу.

– Что это у тебя такой вид, будто ты собрался зубы лечить? – спросил Сережка, попавший в ту же группу.

– Да я… Это… – Антону очень хотелось поделиться своей проблемой хоть с кем-нибудь, но не рассказывать же об этом Сережке! Еще засмеет. Решит, будто он так сильно перетрусил на кладбище, что никак не отойдет. – Просто в туалет сильно хочется, – сказал он первое, что пришло в голову, и вдруг подумал, что это выход. Можно пересидеть там до тех пор, пока дело до следующего класса не дойдет. А там, пока о нем вспомнят через несколько дней, может, все и пройдет.

Антон немедленно приступил к осуществлению своего плана. Первым делом он посмотрел, не исчез ли иероглиф, но тот был на месте, яркий и заметный. Оставалось только ждать и выходить уже после звонка. Классная, конечно, может разозлиться, но что поделать, если у человека живот подвело! Но планы оказались сорваны. Надо же было такому случиться, чтобы в туалет с инспекцией зашел сам директор! Он иногда вылавливал здесь прогульщиков и курильщиков. Вот и сейчас он решил проверить, не отлынивает ли кто от занятий. Выяснив, что у Антона медосмотр и что он забежал сюда на минутку, директор лично проследил за тем, чтобы мальчик пошел куда положено. Таким образом, Антон под его подозрительным взглядом вынужден был проследовать в медицинский кабинет.

«А может, это и хорошо, – думал мальчик, расстегивая рубашку. – Может, у меня просто какая-то странная, редкая болезнь? Вот сейчас Ирина Львовна ее распознает, и тогда…» Он уже представлял себе, что достаточно будет намазать знак на груди какой-нибудь мазью и тот моментально исчезнет. И уже никогда не будет его тревожить… Эти размышления были прерваны возмущенным возгласом Ирины Львовны:

– Вон отсюда! И пока не смоешь эту гадость, не смей сюда приходить!

Антон ожидал расспросов, удивления, но никак не такой бурной реакции. Ведь медсестра даже не осмотрела как следует его знак. Почему она сразу решила, что нарисовал это он сам? Да если даже и нарисовал: что тут такого? Мальчик растерянно посмотрел на свою грудь и не поверил собственным глазам. Вместо иероглифа, ставшего уже таким знакомым, на груди красовалось неприличное слово. Кое-как одевшись, он выскочил из медицинского кабинета, но готов был поклясться, что заметил, как во время одевания ругательство исчезло и линии сложились в привычный рисунок.

Антон долго ломал голову, но не находил ответа. Неужели это массовые галлюцинации? Или какая-то особенно сложная игра света? А вдруг это какая-то защита от посторонних глаз? Но как такое может быть?

По пути из школы домой Антон каждый раз проходил мимо церкви. У него никогда не возникало особого желания туда заходить. Когда-то его окрестили, но к религии он относился безразлично. Он не мог назвать себя ни верующим, ни атеистом; скорее всего, он просто об этом не задумывался. Но сейчас ему вдруг пришла в голову мысль: если ему не помогла медицина, то вдруг поможет религия? Он слышал о случаях исцеления даже безнадежных больных. И мальчик внезапно вспомнил фильм о стигматах: ранах, которые появляются у особо впечатлительных людей от нервных переживаний. Чаще всего это бывает на месте ран Христа. Но это у глубоко верующих. А вдруг его знак той же природы? И получился от кладбищенских впечатлений? Тогда священник может что-нибудь посоветовать.

Полный румяный батюшка с окладистой рыжей бородой встретил его приветливо, но в то же время немного настороженно. Дети, особенно без сопровождения взрослых, заглядывали в храм нечасто, и он, похоже, опасался какого-нибудь подвоха. В церкви, помимо него, было только несколько старушек в платочках, которые тоже подозрительно косились на юного прихожанина. Антон уже даже подумал, что напрасно сюда зашел, но просто так уходить было неловко, тем более что священник уже заговорил с ним, спросив, что его сюда привело.

– Понимаете, тут такое дело… Мне надо с вами поговорить… – пролепетал Антон, отчего-то покраснев.

– Смелее, сын мой, – хорошо поставленным, приятным голосом подбодрил его священник, решив, что мальчик чего-то натворил и теперь хочет исповедаться. Он отвел его в специальную комнату и приготовился слушать.

– Мне… Я… Я должен показать вам кое-что, – все так же неуверенно проговорил Антон, расстегивая рубашку дрожащими пальцами.

Брови попа поползли вверх. Он был страшно удивлен и никак не мог понять, что же означает такое странное поведение. Батюшка до того растерялся, что даже не находил нужных слов, чтобы остановить мальчика. С таким прихожанином ему доводилось сталкиваться впервые. И вдруг, когда Антон наконец справился с пуговицами, лицо попа исказилось гневом и из румяного сделалось багровым.

– Ах ты, собачий сын! Да как ты посмел! В Божьем храме! – гремел его голос под церковными сводами.

Антон взглянул себе на грудь, подумав, что священника так рассердил его иероглиф, что поп усмотрел в нем что-то оскорбительное. Или опять повторилась та же история, что и с медсестрой?! Но все оказалось гораздо хуже. На груди у него красовались три шестерки, библейское число зверя, символ дьявола. Неудивительно, что батюшка пришел в такую ярость, приняв его, наверное, за какого-нибудь сатаниста. Поняв, что оправдываться сейчас не только бесполезно, но и небезопасно, Антон схватил свою школьную сумку и пулей вылетел из храма. При этом он успел обратить внимание, что знак опять принимает прежние очертания и, как ему показалось, радостно пульсирует. А сзади продолжали звучать анафемы попа и проклятия внимающих ему старушек, переполненных отнюдь не христианскими чувствами.

После этого случая мальчику стало окончательно ясно, что делиться с кем-нибудь своей бедой не имеет никакого смысла. Так он не только обижал людей, но и наживал себе лишние неприятности, которых у него сейчас было и без того предостаточно. Со своими проблемами он оставался один на один.

Весь остаток дня Антон ходил сам не свой. Несколько раз он ловил себя на том, что начинает вычерчивать загадочный иероглиф. Так было и когда он собирался делать уроки, а очнулся с карандашом в руке и тщательно изображенным узором на листе бумаги. И во время ужина, когда рука с вилкой словно сама стала вычерчивать линии прямо на картофельном пюре, вызвав большое неудовольствие мамы. Стоило на минуту потерять над собой контроль, как проклятый «сувенир» напоминал о себе…

На следующее утро грудь горела так, словно на нее положили крапиву. Проснувшись, Антон даже не удержался от стона. Линии на узоре сделались еще жирнее, словно были проведены маркером, и, как показалось мальчику, в них появился красноватый отлив. Несмотря на долгий сон, Антон чувствовал себя совершенно разбитым, как будто всю ночь занимался тяжелой физической работой. Даже до ванной комнаты он доковылял с трудом, как старый дед.

Антон долго стоял перед зеркалом, изучая изменение в узоре, придумывал самые фантастические варианты, как от него избавиться, вплоть до хирургической операции, и тут случилось непредвиденное. Раздался резкий хлопок, как будто кто-то взорвал петарду, и все зеркало покрылось сетью трещин. Но что самое удивительное, они повторяли линии иероглифа на памятнике и его груди. Нервы мальчика не выдержали: он закрыл лицо руками и закричал. На крик прибежали родители.

– Как ты умудрился его разбить? – спросил отец.

И тут Антон разрыдался. Это была самая настоящая истерика. Он понимал, что нужно остановиться, что ведет себя как глупый, невоспитанный малыш, но ничего с собой поделать не мог. Слезы лились градом, а он кричал что-то о том, что зеркало разбилось само, что он ни в чем не виноват, что его напрасно оговаривают и в чем-то подозревают… Мальчик с трудом пришел в себя минут через десять, да и то с помощью валерьянки, которой ему щедро накапала мама.

Смущенный такой реакцией, отец попробовал дать случившемуся правдоподобное объяснение. Он сказал, что стекло старое, влажность в ванной большая, перепады температур существенные, – вот зеркало и не выдержало. Мама же вспомнила о том, что это плохая примета, но тут же стала говорить, что все это глупости и что пугаться тут совершенно нечего. Антон послушно кивал, но он-то прекрасно понимал, что перепады температур и приметы тут совершенно ни при чем. Ведь трещины в стекле никак не могли случайно повторить линии мучившего его знака.

«Знак! Как родители могли не заметить, что на груди у меня точно такой же?!» – лихорадочно размышлял Антон. И тут он с удивлением обнаружил, что сидит в рубашке. То ли он сам в панике надел ее, не желая, чтобы родители видели его символ, то ли кто-то из них заботливо накинул ее ему на плечи, пока его приводили в чувство. А может, знак на время исчез? Ведь сумел же он видоизмениться в медицинском кабинете! Ненадолго мальчик забыл о жжении в груди, но теперь оно возобновилось с новой силой. «Сегодня надо обязательно что-то предпринять!» – обреченно подумал Антон, имея в виду и знак, и безумные поручения. И едва он так решил, как боль моментально прекратилась. Она словно напоминала ему о предстоящем деле, но, выполнив свою функцию, исчезала.

Глава 7

Повторный визит

Школьный день прошел на удивление спокойно. То ли подействовало внутреннее обещание Антона что-нибудь сегодня предпринять, то ли мальчик просто очень внимательно за собой следил, стараясь не расслабляться ни на минуту. Он даже постоянно держал перед собой черновик на случай, если ему вдруг захочется порисовать, но на этот раз черновик остался невостребованным. Ирина Львовна, по-видимому, никому жаловаться на вчерашнее происшествие не стала, так что никаких новых неприятностей у Антона не было. Но и старых ему вполне хватало, чтобы чувствовать себя неуютно.

И все-таки мальчик еще не созрел для того, чтобы отправляться на поиски неизвестной книги. Уж слишком нелепым и нереальным выглядело это поручение. Так что, выйдя из школы и постояв некоторое время в раздумье, он решительно зашагал в противоположную от дома сторону. Видевшие его могли подумать, что он отправился в гости к Сережке, но Антон шел на кладбище. Он решил внимательно осмотреть черный памятник, чтобы окончательно решить для себя, что из ночных приключений происходило во сне, а что наяву.

День выдался солнечный и теплый. В такую прекрасную погоду не хотелось думать ни о чем плохом, и даже кладбище казалось не таким мрачным. Антон, конечно, ступил на его землю с некоторым трепетом, но без большого страха. В этот раз ему не пришлось идти через маленькую калитку, и он спокойно прошествовал через главный вход мимо меланхолично посасывающего трубку сторожа, вышедшего погреться на солнышке. Народу было совсем немного, а когда Антон прошел чуть дальше, люди перестали встречаться вовсе. Это слегка поубавило его энтузиазм, он ожидал, что присутствие людей вокруг придаст ему смелости и добавит безопасности. Но тем не менее мальчик решил идти до конца. Антон понимал, что, пока не сделает этого, тайна иероглифа не даст ему покоя.

Мальчик думал, что ему придется поплутать, прежде чем нужный монумент отыщется. Ведь в прошлый раз он бежал к нему сломя голову, спасаясь от погони, да еще в темноте. Но ноги словно сами несли его к черному памятнику, и вскоре тот замаячил вдали. При свете дня царившее там запустение бросалось в глаза еще больше. Становилось ясно, что похороненные здесь люди давно забыты, и было неудивительно, что сюда мало кто заглядывал.

С приближением к цели своего пути Антон стал испытывать какую-то дрожь. Он приписал это разыгравшимся нервам, хотя и сам не был до конца уверен в таком объяснении. Вроде бы весеннее солнце светило по-прежнему, и день был еще в самом разгаре, но Антону казалось, что вокруг сгущаются сумерки и к тому же заметно похолодало. Настроение и решительность сразу упали почти до нуля, и мальчик уже успел пожалеть о своей инициативе. Но какая-то сила влекла его вперед.

Около самого памятника Антон уже дрожал как в лихорадке. Ему казалось, что кругом холодная темная ночь. Наверное, когда мальчик очутился здесь в прошлый раз, он чувствовал себя даже лучше. Несколько минут он только смотрел на эти своеобразные, заросшие плющом, черные ворота. Наконец Антон протянул дрожащую руку к растению в том месте, где, по его воспоминаниям, должны были находиться надпись и знак. Ему хотелось сорвать эту ветку, чтобы быстрее докопаться до тайны, но сейчас такое поведение показалось бы ему граничащим со святотатством, и он только осторожно приподнял листья.

Сначала мальчика захлестнула волна радости. Ему показалось, что там ничего нет, а значит, и остальное ему только приснилось. Но, присмотревшись, он понял, что это место чем-то испачкано. То ли сюда каким-то путем попало слишком много грязи, что за сто лет, в общем-то, неудивительно. То ли кто-то специально замазал то, что здесь находилось. Антон протянул руку, чтобы очистить этот участок странного памятника, но этого не потребовалось. Буквы сами стали проступать на поверхности. Надпись оставалась той же самой. Вот только под предыдущим годом появился еще один: 2003.

«Неужели через сто лет здесь могли похоронить кого-то еще? – недоумевал Антон. – Да еще за те несколько дней, что меня тут не было? И надпись сделали в таком же странном стиле: ни имени, ни фамилии, только одна дата». Нет, никаких признаков того, что здесь кто-то побывал в последние дни, а тем более копал, не наблюдалось. Может, кто-то решил глупо подшутить и выбил на камне еще одну цифру? Но тогда зачем было это скрывать: ведь сюда все равно никто не заглядывает. Шутник бы, наоборот, выставил все напоказ. Да и памятник нашел бы другой, на более видном месте. К тому же надпись сделана мастерски, в том же стиле, что и все остальные. Простой хулиган так не смог бы: написал бы мелом, и все. А хороший мастер не станет такой ерундой заниматься. Антону оставалось только думать, что вторую цифру он в тот раз просто не заметил. Хотя ему казалось, что после такого внимательного осмотра он не мог ничего пропустить.

Антон совсем упал духом. Теперь он думал, что и человек в черном был столь же реален, как и все остальное. Он даже стал боязливо оглядываться по сторонам. Ему казалось, что «хозяин памятника» где-то рядом и наблюдает за ним. А место здесь было такое глухое, что днем шансов на помощь в случае чего было бы ненамного больше, чем ночью. «И черт меня дернул сюда прийти!» – думал Антон, но почему-то не уходил, словно ожидая чего-то.

В этот момент под надписью появился иероглиф. Он выступил внезапно и ярко, засияв рубиновым светом, как будто был выложен из драгоценных камней. В то же мгновение Антон ощутил, как близнец этого знака у него на груди радостно запульсировал. Символы словно увидели друг друга. Мальчик почувствовал, как какая-то сила толкает его к памятнику. Ему хотелось опять прикоснуться к его гладкой поверхности, ощутить тепло… Но он прекрасно помнил, что за этим последовало в прошлый раз. Всплыли в памяти и угрозы незнакомца, его рассказы о карах за непослушание. Антон напряг всю свою силу воли. На лбу у него от напряжения выступили капельки пота, а знак на груди нестерпимо болел, притягиваемый к памятнику словно магнит к железу.

Усилия Антона не пропали даром. Он все-таки сумел сделать шаг назад. Наверное, двигаться в этот момент ему было не легче, чем космонавту, испытывающему при взлете огромные перегрузки. Но дальше дело пошло. Мальчик пятился назад, как рак, не в силах оторвать взгляд от светящегося иероглифа, который гипнотизировал его, словно удав кролика. На очередном шаге он обо что-то споткнулся и упал на спину, больно ударившись об ограду. Но это спасло его от наваждения. Антон почувствовал, что теперь он свободен – ничто его больше не держит. И шишка на затылке была за это явно не слишком высокой ценой.

Каким-то шестым чувством мальчик понимал, что ему надо избегать смотреть на черный памятник, а особенно на иероглиф на нем. Иначе вся эта борьба может начаться сначала. Он поднялся с земли и, отводя глаза и пошатываясь, как после тяжелой битвы, побрел прочь, к выходу. Мальчик чувствовал себя совершенно разбитым, и ему казалось, что двигаться быстрее он бы не смог, даже если бы за ним гнались все злодеи мира. Но, как выяснилось, он ошибался.

Его взгляд упал на один из обычных, ничем не примечательных памятников – у самой тропинки. Что-то в нем показалось мальчику странно знакомым. Он присмотрелся и вдруг с ужасом обнаружил, что с памятника смотрит его фотография! Антон закрыл глаза и потряс головой, желая отогнать галлюцинацию, но фото никуда не исчезло. С памятника смотрел он сам, там стояли его фамилия и имя, его день рождения… Там была и дата смерти, но Антон, не выдержав этого зрелища, отвел глаза. Это было уже чересчур: живому и даже вполне здоровому человеку смотреть на собственную могилу!

На глаза мальчику попался другой памятник. На нем было то же самое! Антон затравленно огляделся: со всех сторон на него смотрел он сам. На всех крестах и памятниках, покуда хватало глаз, были его фото, имя и даты. Ему показалось, что он слышит тихую траурную музыку и насмешливое уханье совы. Больше мальчик выдержать не мог. Заставляя себя не глядеть по сторонам и смотреть только под ноги, Антон помчался к выходу. Ему казалось, что если он хоть немного промедлит, то останется здесь навсегда…

Остановился Антон, только почувствовав, что кто-то держит его за плечо. «Все! Попался!» – промелькнула у него в голове страшная мысль. Мальчик попытался вырваться, но рука держала его слишком крепко. К тому же у него почти не осталось сил, и он запросто мог бы упасть. Антон хотел закричать, но так задохнулся во время бега, и во рту у него все настолько пересохло, что ему удалось издать лишь нечленораздельный хрип.

– Ты куда это так несешься? Может, кто обидел? Или испугался чего? – услышал мальчик слегка ворчливый, но добродушный голос. Только тут Антон понял, что уже успел добежать до выхода, а остановил его удивленный таким поведением сторож. Сначала охранник подумал, что это несется какой-то хулиган, набедокуривший на кладбище и теперь улепетывающий от того, кто это заметил. Но, увидев, как напуган мальчишка, он понял, что здесь что-то не так.

– Я… Там… – только и смог произнести Антон, который никак не мог оправиться от испуга и отдышаться.

– Ладно, потом расскажешь, что там, – рассудительно произнес сторож, поняв, что сейчас от мальчишки толку не добиться. – Пойдем-ка пока со мной.

Сил возражать у Антона не было, и он лишь согласно кивнул. Почему-то он вдруг проникся доверием к этому спокойному старичку, который уж точно был далек от всякой чертовщины. Отчего-то мальчишке казалось, что, пока он рядом с этим человеком, с ним ничего не случится. Сторож отвел его в свою каморку у входа на кладбище и стал отпаивать чаем. Через несколько минут мальчик более-менее успокоился и был по крайней мере в состоянии связно излагать свои мысли, которые тоже пришли в относительный порядок.

– Ну а теперь рассказывай, что с тобой стряслось, – сказал сторож, увидев, что его гость пришел в норму. Старичок удобно устроился в допотопном скрипучем кресле-качалке, раскурил трубку и приготовился слушать.

Антон оказался в некотором затруднении. Он просто не знал, с чего начать. Рассказать о той ночи на кладбище? Вряд ли сторож одобрил бы такое поведение. Еще подумает невесть что. Да и кто поверит такому рассказу? В лучшем случае решит, что ему все приснилось. Конечно, у Антона было доказательство: знак на груди. Но после двух печальных опытов он вовсе не горел желанием показывать кому-либо свой иероглиф. Ничего, кроме лишних неприятностей, это не сулило. Впрочем, и сегодняшний случай был не лучше. Мальчик почему-то твердо верил, что если вернуться назад с кем-нибудь, то никаких его фотографий там не окажется, а памятники будут выглядеть как всегда. И тогда над ним только посмеются. Или, того хуже, примут за сумасшедшего. Но утверждать, что ничего не случилось, тоже глупо. Не станет же нормальный человек просто так нестись сломя голову и дрожа от страха?! Молчание затягивалось, а что-то сказать было надо. Нельзя же просто так встать и уйти! Антону вовсе не хотелось обижать этого симпатичного старичка, отнесшегося к нему с таким участием.

– Там есть такой черный памятник, похожий на ворота… – дрожащим голосом начал он свой рассказ, еще не зная, о чем будет говорить дальше. К его удивлению, сторож понимающе кивнул, как будто ожидал, что мальчик скажет именно это.

– Так я и думал, – задумчиво произнес он, пустив колечко дыма. – И что же ты увидел? Что стряслось на этот раз?

– Мне показалось, что там был странный человек в черном, – взволнованно произнес Антон, несколько приободренный словами собеседника. Он подумал, что если неприятности происходили не с ним одним, то ему могут поверить. По крайней мере не сочтут за сумасшедшего. Но рассказывать обо всем, тем более незнакомому человеку, ему все-таки не хотелось. Поэтому он ограничился всего несколькими словами, причем не о самой невероятной части своих злоключений. – И потом какие-то загадочные надписи на памятниках…

– Не смущайся! – подбодрил его сторож. – Если надумаешь, как-нибудь потом расскажешь. Я-то давно здесь сижу, не первый десяток лет. Тут во многое, хочешь не хочешь, поверишь. Темное это место, нехорошее. Так что не огорчайся, там и не такие, как ты, так пугались, только пятки сверкали. Разве что штаны не пачкали! Хотя и такое бывало… – Старик опять затянулся дымом и, видимо, погрузился в воспоминания. Антон замер в ожидании продолжения. Ему казалось, что сторож может порассказать много интересного. Скучно, наверное, тут сидеть целыми днями одному, когда и поговорить-то почти не с кем. И его ожидания не были обмануты.

– Редко кто в ту часть кладбища заходит, – продолжил старик после солидной паузы. – Могилы там старые, так что близких почти не осталось, сами много лет как померли. Но дело-то не только в этом. Неуютно там себя чувствуешь. Будто что-то нехорошее случиться должно или кто-то злой за тобой следит. Вроде и нет никого, а жутко. Уж на что я привычный человек, и то без нужды туда не захаживаю. Хотя по службе и положено. А уж если кто посторонний забредет… – он махнул рукой. – Порой вроде все нормально, а иной раз такого страху натерпится, что заикой навек останется.

– А что, и черного человека видели? – не выдержал Антон очередной долгой паузы.

– Видели! – кивнул сторож. – Как не видеть! Правда, все больше вечером или ночью. Обыкновенно, когда луна полная. И птицы там какие-то чудные летают. И сам памятник, тот самый, «черные ворота», будто преображается. Только не все об этом рассказывают. Чаще удирают со всех ног, а потом сидят бледнее полотна и дрожат. То ли даже рассказывать страшно, то ли боятся, что засмеют.

– Что же это за памятник такой?! – спросил Антон, потрясенный этими словами, которые еще совсем недавно, до случившегося с ним, принял бы за страшную сказку или простую болтовню чудаковатого деда.

– Памятник старинный, – задумчиво протянул сторож. – Про него тебе лучше Кузьма Егорыч расскажет. Тот, что до меня здесь служил. Он уж совсем старый стал, но помнит многое. Хочешь послушать? Я тебя к нему отведу. Живет-то он неподалеку. Я к нему иногда захаживаю.

Антон молча кивнул. Он был очень заинтригован. К тому же это было едва ли не единственной возможностью приподнять завесу мучившей его тайны. Мальчик и представить себе не мог, сколько же лет должно быть этому Кузьме Егоровичу, если даже отнюдь не молодой сторож называет его стариком.

Глава 8

Рассказ старого сторожа

Кузьма Егорович жил тут же, рядом с кладбищем, в ветхом домике, который в возрасте мог соперничать со своим хозяином. Увидев бывшего сторожа, Антон подумал, что этому человеку, наверное, никак не меньше ста лет. Так что, если память у него была в порядке, он многое мог бы порассказать. Несмотря на почтенный возраст, взгляд у старика был очень живой, а в глазах светился интерес к неожиданным посетителям.

– Вот, Кузьма Егорыч! Еще одного испуганного привел, – прокричал сторож. Видимо, старик был туговат на ухо. – Интересуется черным памятником.

– Что ж, если интересуется, можно и рассказать, – прошамкал хозяин дома, заметно оживившись. – А что, там опять пошаливает? – Сторож кивнул. – Да, плохо дело! Я-то уж думал, все успокоилось. Давненько там ничего не случалось. Столько лет прошло! А ты, парень, садись, не смущайся. В ногах-то правды нет, а рассказ долгий.

Антон осторожно присел на краешек пыльного стула, которым, похоже, давно никто не пользовался. Его немного удивило, что сторожа, старый и новый, говорят о происходящей вокруг памятника чертовщине совершенно спокойно. То ли дело было в привычке, то ли специфическое место работы способствовало философскому восприятию жизни.

– Раньше здесь мой отец работал. А до него дед, – начал Кузьма Егорович. – Многое я от них слышал. А что-то еще мальчишкой сам видел. Место это еще тогда нехорошим было. Много там всякого случалось. – Он замолчал, собираясь с мыслями.

Антон не решился его поторопить, набрался терпения. Сторож же, наверное, привык к неторопливой манере своего предшественника. Он опять раскурил свою трубку и приготовился слушать рассказ, который, по-видимому, слышал уже неоднократно. Может, ему хотелось послушать еще раз, а может, он просто решил, что это куда приятнее, чем сидеть у кладбищенских ворот.

– Жил в этом городе больше ста лет назад, еще до революции, один очень странный человек, – продолжил наконец Кузьма Егорович. – Богатый человек, из дворян. Имени его уж никто и не вспомнит. Даже откуда он в наш городок прибыл, никто не знал. Только не был он похож на других богачей. Другие-то, бывало, по балам, по театрам, на охоту. А этот сидит сиднем в своем доме. Хорошо, если раз в месяц на улицу выглянет. И то больше по ночам. Из себя-то был высокий, сам бледный как смерть, а волосы как вороново крыло. И ходил всегда весь в черном. Бывало, завернется в плащ, шляпу поглубже надвинет, только кольцо с красным камнем на пальце сверкает. Идет по улице, так все в стороны шарахаются. Даже городовой подальше отойдет, чтобы ненароком взглядом не встретиться. Уж очень он умел страх нагонять. Вроде бы ничего такого не делает, а всем боязно. Его даже прозвали «черный барин».

Антон нервно заерзал на стуле. Слишком хорошо описание этого дворянина подходило к «хозяину памятника». Вплоть до рубина на пальце. Но ведь тот жил больше ста лет назад и должен был давно умереть! Если только кто-нибудь ему подражает. Или какой-нибудь потомок отыскался. С такими же внешностью, вкусами и странностями.

– Разное про него судачили, – продолжал Кузьма Егорович, не замечая, как встрепенулся слушатель, а может, просто не обращая на это внимания. – Кто-то говорил, что, мол, просто чудак. Иные, что преступление совершил и скрывается. А полицмейстеру, дескать, приплачивает, чтобы тот смотрел сквозь пальцы. А некоторые бабки, из особо богомольных, поговаривали, будто «черный барин» душу дьяволу продал, чернокнижием занимается и чертей у себя в доме принимает. Вроде глупость, а многие верили. И дом у него был под стать.

Речь Кузьмы Егоровича текла ровно и немного монотонно, почти без задержек. Видимо, рассказывать об этом ему приходилось неоднократно.

– Тоску нагонял жуткую. Там и окон-то почти не было. Первый этаж вообще замурован наглухо, а на втором такие узкие, что разве что кошка проскочит. Там потом и жить-то никто не захотел. Вон, развалины до сих пор стоят. Может, знаешь.

Антон вспомнил руины в одном из переулков, на пустыре, который городские власти все никак не начинали застраивать. Да и частные фирмы почему-то не проявляли к этим местам большого интереса, предпочитая другие районы. Впрочем, насколько он помнил, место это было непривлекательное, открытое всем ветрам.

– Что там внутри было, никто не знал. В гости-то он никого не звал. Даже близко не подпускал. Да и если б звал, не пошли бы к нему. Разве из любопытства. – Кузьма Егорович сделал паузу, словно прикидывая, проявил ли бы он такое любопытство при случае. – Да и сам он ни к кому не ходил. Редко-редко заглянет к букинисту. Или в аптеку: наберет там каких-то порошков и уйдет, ни слова не говоря. Только почтальону тяжко доставалось. Вечно «черному барину» какие-то журналы приходили, посылки тяжелые. Идет туда, бывало, почтальон и дрожит как осиновый лист. Просунет письма в ящик, посылку под дверь поставит, позвонит и бежать. А хозяин на порог выйдет, усмехнется, и назад.

Жил с ним только слуга. Такой же мрачный и странный. Он, видать, и готовил, и убирал. За продуктами тоже ходил. Во всем господину подражал: и в плащ завернется, и шляпу надвинет. Только получался смех один. Его-то никто не боялся, смеялись все. Бывало, бегут за ним мальчишки и дразнятся. Да что там говорить: как лягушка и вол из басни. Как лягушка ни надувайся, с волом ей не сравняться. Я так думаю, господина боялись, потому как он действительно такой был, по натуре. А тот только притворялся да подражал как мартышка.

Высказав эту мысль, старик назидательно поднял палец. Но дополнительного внимания ему привлекать и не требовалось: гости и так прислушивались к каждому слову, завороженные неторопливым повествованием.

– Но это еще только цветочки! – продолжил Кузьма Егорович, довольный таким эффектом. – Дальше этот господин сделался еще страннее. Хотя, казалось бы, куда уж больше! Стал бродить по кладбищу, все чаще по ночам, особенно в полнолуние. Боялись его пуще призраков и упырей, хотя тогда в них сильно верили. Не то что сейчас. А ему хоть бы что! Такого любой упырь испугается. Наконец выбрал он на кладбище глухое местечко и купил его заранее. Все так поняли, что он и после смерти хочет быть от людей подальше. А через несколько месяцев прибыли к нему рабочие во главе с инженером. Откуда-то из-за границы. Все почему-то думали, что немцы. И с собой что-то большое и тяжелое привезли.

Кузьма Егорович внимательно обвел глазами слушателей, словно прикидывая, догадаются они или нет, что будет дальше. Сторож, слышавший рассказ неоднократно, ничем этого не выдавал и все так же посасывал трубку, а Антон, хотя в голове у него и мелькали смутные догадки, не спешил их высказывать.

– Рабочие-то все на кладбище что-то копали, на его участке, а иногда и в доме возились. Ох, и любопытно всем было! Но только как их ни расспрашивали, ничего не выходило. Да и по-русски они с трудом изъяснялись. Скажут: «Мой контрахт не позволяйт!» – и молчок. Правда, одного из них подпоить удалось, но толку было мало. Говорил, что «дело нехороший», что «памятник жифой человек нельзя», и все тут. Только и поняли, что заказал себе этот чудак памятник при жизни.

– Тот самый? – не выдержал Антон очередной паузы.

– Тот самый, – подтвердил Кузьма Егорович, не обидевшись, что его перебили. – Но это, конечно, потом узнали. А тогда все старушки в один голос утверждали, что примета нехорошая, что нельзя так поступать и что этот дворянин-де скоро помрет. И надо же: вроде глупые приметы, чего на них внимание обращать! А ведь действительно, вскоре как немцы уехали, этот чудак и помер. Слуга его как-то лунной ночью к врачу прибежал, доктор пришел, а тот уже не дышит. И, главное, спокойно так лежит, безмятежно, даже улыбается. Только не по-доброму, а будто над кем-то смеется. Кажется, будто заснул и вот-вот встанет. Скажу по правде, грешным делом, никто его смерти не огорчился. Но хоронить-то все равно надо любого человека. Вот тогда-то и оказалось, что и памятник у него был заранее готов. И гроб какой-то особый, весь черный, с загадочными письменами, а изнутри словно не гроб вовсе, а постель с крышкой. И даже могила загодя вырыта, только сверху прикрыта. И что самое странное, на памятнике дата смерти заранее выбита, будто предвидел али руки на себя наложил.

Кузьма Егорович даже понизил голос и стал говорить шепотом, дойдя до этого, самого напряженного момента.

– Даже мертвого этого человека побаивались. Посмотрят издали, и бегом назад. Ни один поп по нему панихиду служить не захотел, как по нечестивцу. А может, тоже боялись. Даже могильщиков-то насилу уговорили его хоронить да памятник ставить. А уж на что привычные люди. Заплатили им хорошо да напоили допьяна, только тогда и согласились.

Как его схоронили, так все вроде как вздохнули свободнее, – продолжал Кузьма Егорович, немного передохнув. – Только недолго это продолжалось. Хотели его слугу порасспросить: что да как. Были подозрения, что он барину на тот свет помог отправиться. Да только после похорон его никто не видел. Думали, сбежал, а вроде вещи все на месте. Только человека нет. Имущество хозяина к казне отошло. Правда, вещей у него почти и не было: книги редкие (они в библиотеку пошли) да мебель кое-какая. А вот дому применения так и не нашли. Никто там долго оставаться не мог: страшно становилось, голова болела… Так и стоял запертый.

А вскоре чертовщина и началась. Кто на кладбище к его могиле подойдет и долго там пробудет, так становится сам не свой. По себе знаю. – Кузьма Егорович рассмеялся сухим смешком. – Было дело, по молодости да по глупости пришел туда вечером и жду. И такой меня страх обуял, что дольше десяти минут не вытерпел. Только пятки засверкали. А потом весь день больной был. Но ничего, оклемался.

Антон хотел спросить, что это была за болезнь. Он подумал о том же символе, что и у себя. Но перебивать старика, ушедшего в воспоминания, не решился.

– Первым черного человека увидел местный дурачок, Ивашка. Бежит по городу как-то ночью и кричит: мертвые, мол, из могил поднимаются! Конец света! Никто ему, конечно, не поверил. Посмеялись только. А потом и другие что-то подобное стали видеть: вполне почтенные люди, не пьяницы, не больные. Правда, случалось это только в лунные ночи. И то не во всякие. Городской голова сначала решил, что какие-то озорники шутки шутят, и повелел изловить. Да куда там! – Кузьма Егорович опять рассмеялся. – Долго никто не появлялся, а потом один полицейский так напугался, что заикой стал. Чего только не делали: даже поп молебен отслужил, чтобы нечистую силу изгнать. Да только все без толку. Так что это место все стороной обходить стали. Даже днем. Хотели было памятник снести, да по закону не положено. Землю-то на кладбище покойный дворянин навечно выкупил.

– И что же, так ничего и не предприняли?! – не выдержал Антон.

– Потом революция грянула, война. Не до памятника стало. – Кузьма Егорович или не услышал вопроса, или просто не хотел отвлекаться от своего плавно текущего повествования. – А как советская власть укрепилась, начали с предрассудками бороться. Комиссар местный, как услышал про черного человека и памятник, так решил всем доказать, что это все поповские выдумки. В доме какой-то склад устроили, а на могилу ночью комсомольцев послал, чтобы показать, что ничего страшного там нет и быть не может. Только комсомольцы с перепугу такого стрекача задали, аж пятки сверкали. Ох и ругался он на них! Даже расстрелять грозился за распространение вредных слухов.

Только напрасно он так, – грустно усмехнулся старик. – Скоро он сам в этом убедился. На следующий день комиссар отправился к этому памятнику. Любопытных много собралось. И я там тоже был. Произнес он, значит, антирелигиозную речь о предрассудках. А потом берет какую-то кирку – сейчас, говорит, я разрушу памятник эксплуататору. Как ударил один раз, так и упал замертво. Врачи потом сказали, что вроде сердечный приступ. Только люди шептались, что это его «черный барин» наказал. С тех пор к этой могиле много лет никто старался близко не подходить. Новый-то комиссар из местных был, знал, что к чему. Дело он замял, а памятник больше трогать и не пытался. Только наказал, чтобы никто лишнего не болтал. А двоих даже посадили. Тех, кто язык за зубами держать не смог. Такие-то вот дела!

– А что же дальше? – спросил Антон.

Старик сделал такую долгую паузу, что мальчик решил, будто рассказ уже закончился.

– Дальше? – Кузьма Егорович пожал плечами. – Дальше ничего особенного. То ли то, что там есть, угомонилось, то ли люди поосторожнее стали. Только черного человека видели с тех пор всего несколько раз. Правда, было дело, нашли около памятника однажды покойника. Но решили, что сам помер. В дом в войну бомба попала, так что склад оттуда перенесли. А вот руины снести так и не удосужились. До сих пор стоят. – Старик опять замолчал, как будто проверяя, не забыл ли что-то сказать. – Если черный человек снова появился, как бы беды не вышло, – неожиданно добавил он. – А если ты его видел и ничего с тобой не случилось, считай, повезло.

Антон, к сожалению, не мог отнести себя к везунчикам. Случилось, да еще как! Вот только поведать об этом он так и не решился. Кузьму Егоровича, утомленного собственным рассказом, потянуло в дрему, и сторож с Антоном, распрощавшись со стариком, вышли на улицу. Уже вечерело, и мальчик решил, что ему лучше поспешить домой. С него хватило и дневных впечатлений на кладбище, а услышанный рассказ лишний раз убедил его в серьезности происходящего.

– Ты это… Если что, заходи! – сказал ему на прощание сторож, таким оригинальным образом предлагая помощь. Он чувствовал, что у мальчишки не все в порядке, но лезть ему в душу не хотел. Если захочет, сам расскажет. Затем он не спеша отправился к своему месту, в очередной раз раскуривая трубку.

– Что это тебя занесло в наши края? – услышал Антон знакомый голос. Едва отойдя от кладбища на несколько десятков метров, он столкнулся с Сережкой. – У тебя вид такой, словно с привидением встретился.

– Почти! – буркнул Антон. – Просто мне в тот раз так понравилось, что не удержался и зашел еще. – Он все еще сердился на Сережку за тот случай, положивший начало его неприятностям, и хотел немножко поддеть его.

– Ну-ну! Раз нравится, гуляй! – задумчиво ответил Сергей. После этого он еще долго смотрел Антону вслед, пытаясь понять, что же с ним происходит в последние дни. Неужели человека так изменила одна ночь?!

Глава 9

Старинная книга