История Манон Леско и кавалера де Грие

Тогда я не побоялся рассказать Манон о пропаже в Шальо, и утешить ее в этом печальном известии, наняв меблированный дом, где мы и поместились роскошно и в безопасности. Тибергий за это время часто навещал меня. Его нравоучения не прекращались. Он не переставал толковать мне о вреде, который я наношу своей совести, чести и будущности. Я по-дружески выслушивал его увещания, и хотя у меня не было ни малейшего расположения им следовать, я все же был благодарен ему за его рвение, зная его источник. Порой я шутя подсмеивался над ним, даже в присутствии Манон, и увещевал его не быть совестливее множества епископов и других духовных лиц, которые отлично умеют сочетать любовницу с бенефицией.

Поглядите-ка, – говаривал я ему, указывая глазами на свою, – и скажите, разве есть проступки, которых не оправдывала бы такая прелестная причина?

Он выносил все терпеливо. Он довольно далеко простирал свою снисходительность, но когда он заметил, что мое богатство увеличивается и что я не только возвратил ему сто пистолей, но нанял новый дом и, удвоив расходы, погрузился более, чем когда, в наслаждения, то вполне переменял и тон, и обращение. Он жаловался на мою закоренелость; он грозил мне небесным наказанием и предсказал отчасти те несчастия, которые не замедлили на меня обрушиться.

Невозможно, – сказал он, – чтоб большие деньги, которые помогают вам вести беспорядочную жизнь, доставались вам честным путем. Вы их приобретаете неправильно; также они будут похищены и у нас. Самым страшным Божьим, наказанием было бы то, если б вы пользовались ими спокойно. Все мои советы, – добавил он, – оказались для вас бесполезны, я отлично предвижу, что скоро они станут вам просто скучны. Прощайте, неблагодарный и слабодушный друг! Пусть все ваши преступным наслаждения исчезнут, как тень! пусть ваше счастье и деньги погибнут бесследно, а вы останетесь одиноким и нагим и почувствуете суетность благ, безумно вас опьянивших! Тогда я вновь буду расположен любить вас и оказывать вам услуги, но теперь я разрываю с вами всякое общение и презираю жизнь, которую вы ведете.

Он произнес эту апостольскую речь в моей комнате, на глазах у Манон. Он встал, чтоб уйти. Я хотел удержать его, но Манон остановила меня, сказав, что он сумасшедший и удерживать его не затем.

Его слова произвели на меня некоторое впечатление. Я замечаю различные случаи, когда мое сердце чувствовало необходимость возврата к добру, потому что воспоминание о них придавало мне отчасти силу в самых несчастных обстоятельствах моей жизни.

Ласки Манон в одно мгновение рассеяли огорчение, причиненное мне этой сценой. Мы продолжали нести жизнь, которая ней состояла из любви и удовольствий. Увеличение нашего состояния удвоило нашу привязанность. У Венеры и Фортуны не было более счастливых и нежных рабов. Боги! к чему звать землю юдолью зол, когда на ней можно вкушать такие сладкие наслаждения? Но, ах! их сущность в их быстропролетности. И если б они длились вечно, то разве можно бы предположить иное блаженство? И наши наслаждения настигла общая участь, то есть они длились недолго и за ними последовали горькие сокрушения.

Мой выигрыш был столь значителен, что я подумывал поместить куда-нибудь часть денег. Моим слугам была известна моя удача, особенно моему камердинеру и горничной Манон, перед которыми мы говорили не стесняясь. Эта девушка была хороша собой. Мой камердинер был в нее влюблен. Они имели дело с господами молодыми и невзыскательными, и подумали, что их легко обмануть. Они составили замысел и выполнили его, для нас столь несчастливо, что повергли нас в такое положение, из которого нами не было возможности подняться.

Однажды г. Леско давал нам ужин, и мы воротились домой около полуночи. Я стал звать камердинера, а Манон свою горничную; ни тот, ни другая не явились. Нам сказали, что их никто не видел с восьми часов и что они ушли, велев вынести несколько ящиков, согласно, как они говорили, полученному от меня приказанию. Я отчасти предчувствовал истину, но мои предположения были превзойдены тем, что я увидел, войдя в мою комнату. Замок в моем кабинете был сломан и с деньгами были похищены все платья. Пока я один раздумывал о случившемся, вошла Манон, вся в испуге, и объявила мне, что такое же грабительство произведено и в ее комнате.

Удар показался мне столь жестоким, что только благодаря чрезмерному умственному усилию я не разразился криками и слезами. Страх, что мое отчаяние сообщится и Манон, заставил меня принять притворно спокойный вид. Я шутя сказала, ей, что вымещу убыток на каком-нибудь глупце в Трансильванской гостинице. Но мне показалось, будто она так поражена нашим несчастием, что ее горесть скорее могла опечалить меня, чем моя притворная веселость поддержать ее.

– Мы погибли, – сказала она со слезами на глазах.

Напрасно усиливался я утешить ее ласками. Мои собственные слезы выдали мое отчаяние и ужас. Действительно, мы были ограблены до того, что у нас не осталось ни рубашки.

Я решился тотчас, же послать за г. Леско. Он, посоветовал, мне отправиться сейчас, же к г. начальнику полиции и г. главному прево Парижа. Я туда отправился, но на великое для себя несчастие, ибо, сверх того, что как моя попытка, так и те, которые я заставил предпринять названным двух чиновников, не привели ни к чему, я дал Леско возможность переговорить с сестрой и внушить ей за время моего отсутствия согласие на ужасающее решение. Он сказал, ей о г. де-Ж, М., старом, сластолюбце который роскошно оплачивал свои наслаждения, и в таком виде; представил ей, как ей будет выгодно пойти к нему на содержание, и что в том смущении, в каком она находилась, благодаря нашему несчастию, она согласилась на все, в чем ему вздумалось убеждать ее. Эта честная сделка была заключена до моего возвращения, а исполнение было отложено до завтра, когда Леско успеет предупредить г. де-Ж. М.

Я застал его еще у себя; но Манон легла у себя в комнате и приказала своему лакею передать мне, что она нуждается в отдыхе. Леско ушел, предложив мне несколько пистолей, которые я и взял.

Было около четырех часов, когда я лег в постель; я долго раздумывал о способах поправить свое состояние и заснул поздно, так что не мог проснуться раньше одиннадцати или двенадцати часов. Я быстро встал и пошел осведомиться о здоровья Манон; мне сказали, что она вышла с час назад со своим братом, который заезжал за ней в наемной карете. Хотя эта поездка с Леско и показалась мне таинственной, но я насильственно подавил в себе всякие подозрения. Прошло несколько часов, в течение которых я читал. Наконец, не будучи в состоянии совладать с тревогой, я стал прохаживаться большими шагами по комнатам. В комнате Манон я увидел запечатанное письмо, оно лежало на столе. Письмо было адресовано мне; я узнал ее почерк. Я со смертельным содроганием распечатал его. Оно было написано в следующих выражениях:

«Клянусь тебе, дорогой мой кавалер, что ты идол моего сердца и что только тебя я могу любить так, как люблю; но, душечка, разве ты не видишь, что в том состоянии, в каком мы очутились, верность просто глупая добродетель? Иль ты думаешь, что можно нежничать, когда нет хлеба! Голод привел бы нас к какой-нибудь роковой ошибке; я в одно прекрасное утро отдала бы последний вздох, думая, что вздыхаю от любви. Я тебя обожаю, верь этому, но дай мне время устроить наше счастье. Горе тому, кто попадется в мои сети! я стану работать, чтоб мой кавалер был богат и счастлив. Мой брат известит тебя о твоей Манон и о том, как она плакала, видя необходимость бросить тебя».

Мне трудно было бы описать, в каком состоянии я очутился после чтения письма, ибо до сегодня я не знаю, какого рода чувство волновало меня тогда. Это одно из тех исключительных положений, подобного которому не приходится испытывать; другим объяснить их нельзя, потому что они не имеют о том понятия; трудно их уяснить хорошенько и самому себе, потому что они единственные в своем роде и не могут быть даже сближены с каким-нибудь другим известным чувством. Однако каковы бы они ни были, несомненно, что в них входили горесть, досада, ревность и стыд. Хорошо, если к ним не примешалась и любовь!

– Она меня любит, и я охотно тому верю; но разве она не была бы чудовищем, – восклицал я, – если б ненавидела меня? Кто имел когда-либо такие права на чье либо сердце, какие я имею на нее? Что ж мне еще остается сделать для нее, после, того, как я пожертвовал ей всем? И все-таки она меня бросила! и, неблагодарная, думает, что обезопасила себя от моих упреков тем, что говорит, будто она не перестала любить меня. Она боится голода, великий Боже! что за грубость чувств и как дурно отплатила она мне за мою деликатность! А я не боялся же его, я, так охотно рисковавший ради нее впасть в нужду, отказываясь от будущности и спокойной жизни в отцовском доме; я, обрезавший себя во всем до самого необходимого, только б удовлетворять ее прихотям и капризам! Она говорит, что обожает мена. Если б ты обожала меня, неблагодарная, то я прекрасно знаю, с кем бы ты посоветовалась; ты, по крайней мере, не бросила бы меня, не простившись. У меня надо спросить, какие жестокие страдания чувствуешь, расставаясь с тем, кого обожаешь. Надо лишиться рассудка, чтоб по доброй воле решиться на это.

Мои сетования были прерваны посещением, которого я никак не ожидал: пришел Лески.

Палач! – вскричал я, схватив шпагу, – где Ланон? что ты с ней сделал?

Это движение испугала его; он отвечал мне, что если мне угодно таким образом принять его, когда он пришел сообщить мне о величайшей услуге, какую он только мог мне оказать то он уедет сейчас же, и никогда не ступит ко мне ни ногой. Я бросился к двери, и тщательно ее запер.

Не воображай, – сказал я, оборачиваясь к нему, – что ты можешь снова провести меня как дурака и обмануть меня выдумками; или защищайся, или отыщи мне Манон.

Эх, какой вы горячий! – сказал он. – Да я затем только и явился. Я пришел объявить вам о таком счастье, какого вы и не ожидали, и вы, может быть, и сознаетесь, что хотя несколько обязаны им мне.

Я потребовал, чтоб он немедленно объяснил все. Он рассказал мне, что Манон, будучи не в силах, вынести страха бедности и особенно мысли, что мы сразу должны переменить обстановку, просила его познакомить ее с г. де-Ж. М., который считался человеком великодушным. Он не побоялся сказать, что сам подал ей совет; ни того, что раньше, чем свезти ее, подготовил почву.

– Я свез ее к нему нынче утром, – продолжал он, – и этот честный человек был до того очарован ее достоинствами, что пригласил ее тотчас же отправиться с ним на дачу, где он хочет провести несколько дней. Но я, – добавил Леско, – сразу постиг, в какое выгодное положение это может его поставить, а потому дал ему прямо попить, что Манон, понесла значительные потери, и до того подзадорил его щедрость, что он тут же подарил ей двести пистолей. Я сказал ему, что для подарка это превосходно; но что в будущем сестре потребуются большие расходы; что она сверх того обязана заботиться о младшем брате, который у нас остался на руках после смерти отца и матери, и что если он считает, что она достойна его уважения, то, конечно, не дозволит ей страдать об этом бедном мальчике, которого она считает за другую свою половину. Этот рассказ растрогал его. И он обязался нанять удобный дом, для вас, и Манон; ведь вы-то и есть этот братец-сиротка; он обещал, что даст приличную обстановку и станет выдавать вам ежемесячно по четыреста ливров чистоганом, а это составит, если я умею считать, четыре тысячи восемьсот в год. Перед отъездом в деревню, он отдал приказ управляющему нанять дом и чтоб к его приезду все было готово. Тогда вы увидите Манон, которая поручила мне расцеловать вас за нее тысячу раз, и уверить, что она больше, чем когда, вас любит.

Я сел, и стал раздумывать об этом странном повороте в моей судьбе. Чувства во мне до того разделились, и были вследствие этого столь смутны, что их трудно определить, и я долго не отвечал на множество вопросов, которые поочередно предлагал мне Леско. В этот миг честь и добродетель пробудили во мне некоторое угрызение совести, и я со вздохом обращал взоры к Амьену, к родительскому дому, к семинарии святого Сульпиция, ко всем местам, где я жил в невинности. Какое огромное пространство отделяло меня от этого счастливого состояния! Я видел его только издали, как тень, которая привлекала еще мои взоры и желания, но была уже не в состоянии возбудить во мне силы.

– Вследствие какого рокового обстоятельства, – говорил я, – я стал преступен? Любовь страсть невинная, каким же образом она превратилась для меня в источник бед и распущенности? Кто мешал мне вести с Манон спокойную и добродетельную жизнь? Отчего я не женился на ней раньше, чем она отдалась мне? разве отец, который меня так любит, не согласился бы, если б я неотступно просил его о деле законном? Ах! сам отец нежил бы ее, как прелестную дочь, слишком достойную, чтоб стать женой его сына; я был бы счастлив любовью Манон, привязанностью отца, уважением честных людей, благами фортуны и спокойствием добродетели. Гибельный поворот! Какую подлую роль предлагают мне разыгрывать! Как! и я разделю?.. но можно ли колебаться, когда Манон уже решила, и я, не согласившись, лишусь ее.

– Г. Леско, – вскричал я, закрывая глаза, как бы для того, чтоб устранить столь огорчительные размышления! – если у вас было намерение оказать мне услугу, то я благодарю вас. Положим, вы могли бы избрать путь более честный, но дело уж кончено, не правда ли? что ж, подумаем, как воспользоваться вашими заботами и выполнить ваш проекта.

Леско, которого мои гнев, сопровожденный слишком долгим молчанием, поверг в замешательство, был в восторге, видя, что я принял совсем, иное решение против, того, которого он, опасался; он, вовсе не отличался храбростью, в чем я впоследствии имел случай убедиться.

– Да, да, – поспешно отвечал он мне, – я оказал вам великолепную услугу и вы увидите, что она доставит нам больше выгод, чем вы ожидаете.

Мы стали совещаться, каким образом устранить недоверие, которое может, забраться в голову г, де-Ж. М., насчет нашего родства, когда он увидит, что я и больше, и старше, чем, быт, может, он воображает себе. Мы не придумали иного средства, как то, что я должен разыграть перед ним простоватого провинциального юношу намеревающегося поступить в духовное звание, и что я ради этого стану ежедневно ходить в коллегию. Мы решили также, что в первый раз, когда я буду допущен до чести раскланяться с ним, я оденусь поплоше.

Он воротился в город через три, или четыре дня. Он сам привез Манон в дом, который его управляющий поспешил устроить. Она тотчас же известила Леско о своем возвращении, а тот дал знать мне, и мы отправились к ней. Старый любовник уже ушел от нее.

Невзирая на самоотречение, с которым я подчинился ее воле, я, при виде ее, не мог заглушить в себе сердечного ропота. Она нашла, что я печален и томен. Радость увидеть ее вновь не превозмогла вполне огорчения, причиненного ее неверностью. Она, напротив, казалось была в восторге от удовольствия, что видит меня снова. Она упрекала меня в холодности. Я не удержался и у меня, в сопровождении вздохов, вырвались слова: коварная и неверная.

Она сначала посмеялась над моей простоватостью, но когда она заметила, что мои взоры постоянно с печалью останавливаются на ней, и ту муку, которую мне приходится переживать вследствие перемены, столь противной моему характеру и желаниям, то ушла одна в свою спальню. Через минуту я последовал за нею. Я застал ее всю в слезах. Я спросил, ее о чем она плачет.

– Тебе не трудно было бы догадаться, – сказала она мне; – подумай сам, зачем мне жить, если мой вид способен только вызывать у тебя мрачное и печальное выражение? Ты уже час здесь, а еще ни разу не приласкал меня, и на мои ласки отвечаешь величественно, точно султан в сериале.

Послушайте, Манон, – отвечал я, обнимая ее, – я больше не могу скрывать от вас, что сердце мое в смертельной горести. Я не стану теперь говорить о тревоге, в которую повергло меня ваше непредвиденное бегство, ни о жестокости, с какой вы бросили меня, не сказав мне и слова в утешение, ваша прелесть заставила бы забыть меня о том. Но разве вы думаете, что я без вздохов и слез, – продолжил я, – причем у меня на глазах показались слезы, – могу подумать о той печальной и несчастной жизни, которую вы принуждаете меня вести в этом доме? Устраним и мое происхождение, и мою честь; эти доводы слишком слабы, чтоб соперничать с такою, как моя, любовь, но самая любовь… или вы полагаете, что она не стонет, видя, как она дурно вознаграждается, или верней, как сурово обходится с нею неблагодарная и жестокая любовница?..

Она прервала меня.

Послушайте, кавалер, – сказала она, – зачем мучить меня упреками, которые в ваших устах терзают мне сердце? Я вижу, что оскорбляет вас. Я надеялась, что вы согласитесь на составленный мною план, ради того, чтоб немного поправить наши обстоятельства, и я стала приводить его в исполнение, не говоря вам ни слова, из желания пощадить вашу деликатность; но вы его не одобряете, и я от него отказываюсь.

Она добавила, что просит меня быть снисходительным только на сегодня; что она уже получила двести пистолей от своего старого любовника и что вечером он обещал принести ей жемчужное ожерелье и другие драгоценности, а сверх того половину условленного годичного содержания.

– Дайте мне только взять от него подарки, – сказала она мне; – клянусь, он не может похвалиться, будто получил что-нибудь от меня, потому что я доселе откладывала все до возвращения в город. Правда, он более миллиона раз поцеловал мне ручки, и справедливость требует, чтоб он заплатил за это удовольствие, а принимая во внимание его богатство и года, пять или шесть тысяч франков право не дорого.

Ее решение было для меня приятнее надежды получить пять тысяч франков. Я имел, возможность узнать, что в моем сердце еще не вполне исчезло чувство чести: оно радовалось, что удалось избегнуть позора. Но я был рожден для кратких радостей и долгих страданий. Фортуна меня извлекала из одной пропасти единственно для того, чтоб повергнуть в другую. Когда я тысячью ласк доказал Манон, как меня осчастливила эта перемена, я сказал, ей, что следует сообщить о ней г. Леско, дабы мы сообща могли принять меры. Он сначала поворчал, но четыре, или пять тысяч ливров, наличными легко наставили его войти в наши виды. Было решено, что мы все втроем будем ужинать с г. де-Ж. М., и по двум причинам: во-первых, чтоб позабавиться милой сценой, когда меня будут выдавать за школяра, брата Манон; во-вторых, чтоб помешать старому развратнику слишком развернуться перед моей любовницей, – на что он полагает будто имеет право, столь щедро заплатив вперед. Мы с Леско должны были удалиться, когда он пойдет в комнату, где будет намереваться провести ночь; а Манон, вместо того, чтоб следовать за ним, обещала нам выйти. Леско взял на себя труд позаботиться о том, чтоб карета ждала нас у ворот.

Настал час ужина, и г. де-Ж. М. не заставил себя дожидаться. Липко был в зале вместе с сестрой. Первым делом старик предложил красавице ожерелье, браслеты и жемчужные серьги, стоившие все вместе не менее тысячи экю. Затем он отсчитал полновесными луидорами сумму в две тысячи четыреста ливров, составлявшую полугодовое содержание. Он подсластил свой подарок множеством нежностей во вкусе старого двора. Манон не могла отказать ему в нескольких поцелуях; таким образом, она приобрела право на деньги, которые он передал ей. Я стоял у двери, насторожив уши в ожидании, когда Леско позовет меня.

Когда Манон заперла деньги и драгоценности, он вошел и, взяв меня за руку, подвел к г. де-Ж. М. и приказал мне сделать ему реверанс. Я отвесил два или три глубочайших поклона.

– Извините, – сказал ему Леско, – он совсем невинный ребенок. Как видите, у него совсем не парижское обхождение, но мы надеемся, что он понемногу образуется. Вы будете часто встречаться здесь с этим господином, – добавил он, обращаясь ко мне; – постарайтесь же хорошенько воспользоваться таким прекрасным примером.

Старому любовнику, по-видимому, было приятно меня видеть. Он два или три раза потрепал меня по щеке, сказав, что я хорошенький мальчик, но что в Париже надо за собой присматривать, потому что тут молодые люди легко вовлекаются в распутство. Леско стал уверять его, что я от природы так благоразумен, что только о том и толкую, как бы сделаться священником, и что все мое удовольствие состоит в богомольи.

– Я нахожу, что он похож на Манон, – сказал старик, взяв меня за подбородок.

Мы так близки с ней по плоти, – отвечал я с наивным видом; – что я люблю сестрицу Манон как самого себя.

Слышите? – сказал он Леско. – Он не глуп. Жаль, что мальчик не получил светского образования.

Ах, сударь! – возразил я, – и у нас в церквах я видел многих, да и в Париже, надеюсь, найду людей глупее меня.

Каково! – сказал он, – для мальчика из провинции просто удивительно.

За ужином весь разговор был почти в том же роде. Ветряная Манон несколько раз взрывами смеха чуть не испортила дела. Ужиная, я нашел случаи рассказать ему его же собственную историю и грозящую ему злую участь. Леско и Манон трепетали во время моего рассказа, особенно когда я с натуры рисовал его портрет; но самолюбие помешало ему узнать в нем себя, и я закончил все так ловко, что он первый нашел, что это ужасно смешно. Вы увидите, что я не без причины распространился об этой дурашливой сцене.

Наконец, настал час идти спать. Мы с Леско ушли. Его проводили в его комнату, а Манон. выйдя под каким-то предлогом, присоединилась к нам. Карета ждала нас за три или четыре дома, и теперь подъехала, чтоб мы сели. В тот же миг мы уехали подальше из этого квартала.

Хотя в моих собственных глазах вся эта проделка была чистым мошенничеством, я не считал ее самой скверной из тех, за которые мне приходилось упрекать себя. Меня более беспокоили деньги, которые я выигрывал в карты. Впрочем, мы воспользовались ею столь же мало, как и другими, и небу было угодно, чтоб более слабый проступок получил более строгое наказание.

Г. де-Ж. М. вскоре заметил, что разыграл дурака. Не знаю, предпринял ли он какие-нибудь попытки открыть нас в тот же вечер; но он пользовался такими влиянием, что поиски его не могли остаться долго бесплодными, а мы были достаточно безрассудны, рассчитывая, что Париж велик и что от его квартала до нашего далеко. Он не только разузнал, где мы живем и в каком положении паши дела, но и то, кто я таков, какую жизнь вел в Париже, о былой связи Манон с Б., о том, как она обманула его; словом, все скандальное в нашей истории. Затем, он вознамерился добиться нашего ареста, и того, чтоб с нами было поступлено не как с преступниками, а как с ведомыми распутниками. Мы еще спали, как в нашу комнату вошел полицейский сержант с полдюжиной рядовых. Они, во-первых, захватили наши деньги, или вернее г. де-Ж, М., и грубо разбудив нас, повели на улицу, где нас ждали две кареты: в одной из них без объяснения увезли бедную Манон, а в другой – отправили меня в монастырь святого Лазаря.

Надо испытать самому такие превратности судьбы, чтоб судить об отчаянии, какое они могут причинить. Полицейские имели жестокость не дозволить мне ни обнять Манон, ни сказать ей слово. Я долго не знал, что сталось с нею. Для меня, без сомнения, было счастьем, что я не узнал этого раньше; ибо столь ужасная катастрофа лишила бы меня чувств, а быть может и жизни.

Итак, моя несчастная любовница была увезена на моих глазах, и отправлена в убежище, которое мне страшно назвать. Какая судьба для прелестнейшего создания, которое занимало бы первый в мире престол, если б у всех были мои глаза, и мое сердце! Там не обходились с ней по-варварски: но она была заключена в тесной тюрьме, одинока, и принуждена была отбывать ежедневно известный рабочий урок, как необходимое условие для получения отвратительной пищи. Я узнал об этой печальной подробности только долгое время спустя, испытав, и сам в продолжение нескольких месяцев суровое и скучное наказание. Полицейские и мне не сказали, куда меня приказано отвезти, и я узнал о своей участи только у ворот монастыря святого Лазаря. В этот миг я предпочел бы смерть тому состоянию, которое, как я думал, угрожало мне. У меня было ужасное представление об этом доме. Мой страх усилился, когда солдаты еще раз обыскали мои карманы для удостоверения, что в них нет оружия и ничего годного для защиты.

Тотчас же явился настоятель; его предупредили о моем прибытии. Он с большой кротостью поздоровался со мною.

Батюшка, – сказал я, – без оскорблений; я скорей умру тысячу раз, чем потерплю унижение.

Нет, сударь, нет, – отвечал он, – вы станете вести себя благоразумно и мы будем довольны, друг другом.

Он, попросил меня подняться наверх. Я последовал за ним без сопротивления. Стрелки сопровождали нас до двери; настоятель, войдя со мной в комнату, сделал знак, что они удалились.

И так, я ваш пленник! – сказал я ему. – Что ж вы думаете, батюшка, делать со мною?

Он сказал мне, что очень рад, что я заговорил разумным тоном, что его обязанность состоит в том, чтоб постараться внушить мне любовь к добродетели и религии, а моя в том, чтоб воспользоваться его увещаниями и советами, что если я хотя несколько буду ответствовать на его заботы обо мне; то в уединении найду наслаждение.

Наслаждение! – возразил я, – вы не знаете, батюшка, что только одна вещь может доставить мне наслаждение.

Я знаю, – отвечал он; – но надеюсь, что расположение вашего духа изменится.

Его ответ дал мне понять, что ему известны мои похождения, и, быть может, даже и мое имя. Я попросил его разъяснить мне это. Он, понятно, отвечал, что ему сообщили обо всем.

Услышать это было для меня самым жестоким наказанием. Слезы полились у меня ручьями, и я предался самому страшному отчаянию. Я не мог, утешиться в том унижении, которое сделает меня предметом толков всех знакомых, и позором для моего семейства. Целую неделю я провел в самом глубоком унынии; я не мог ни о чем ни слушать, ни думать как только о своем посрамлении. Даже воспоминание о Манон ничего не прибавляло к моей скорби; оно проходило просто, как чувство, предшествовавшее этой новой муке, но господствующей в моей душе страстью был стыд, и смущение.

Немногие знают силу этих, особенных движении сердца. Большинство людей чувствительно только к пяти, шести страстям, в кругу коих проходит, их, жизнь и к коим сводятся все их волнения. Отымите у них, любовь и ненависть, наслаждение и горе, надежду и страх, и они ничего не будут чувствовать. Но лица с более благородным характером могут приходить в волнение на тысячу разных, видов, кажется, будто у них, более пяти чувств, и что в них могут возникать идеи и чувства, превосходящие обыкновенные природные пределы; они сознают это величие, возвышающее их над пошлостью, а потому очень ревнивы к нему. Отсюда проистекает, почему они так нетерпеливо переносят презрение и насмешку, и отчего стыд приводит их в жестокое волнение.

Я сознал это печальное преимущество, сидя в монастыре святого Лазаря. Моя печаль показалась настоятелю столь чрезмерной, что, опасаясь ее последствий, он почел долгом обращаться со мною с большой кротостью и снисходительностью. Он посещал меня от двух до трех раз в день. Он часто брал, меня с собою, чтобы пройтись по саду, и его рвение истощалось в увещаниях и спасительных советах. Я кротко их выслушивал. Я даже выражал ему благодарность. Он на этом строил, надежду на мое обращение.

– Вы по природе так кротки и любезны, сказал он мне однажды, – что я не понимаю той распущенности, в которой вас обвиняют. Меня удивляют две вещи: первое, каким образом, с вашими превосходными качествами, вы могли предаться разврату, и второе, – что меня поражает еще более, – каким образом вы столь охотно принимает мои советы и наставления, втянувшись, в течение стольких лет в распутство. Если это раскаяние, то вы отменный пример небесного милосердия; если это природная доброта, то в вашем характере, по крайней мере, имеется превосходная основа, которая заставляет меня надеяться, что у нас не будет нужды подвергать вас долгому заключению, чтобы возвратить вас к честной и согласной с правилами жизни.

Я был в восторге, видя, что он такого обо мне мнения. Я решил утвердить его в нем при помощи поведения, которое могло бы вполне удовлетворить его, убежденный, что в этом самое верное средство сократить срок моего заключения. Я попросил у него книг. Он предоставил мне выбор, и был удивлен, что я остановился на некоторых серьезных авторах. Я притворился, будто с величайшей усидчивостью предаюсь изучению; равно, при всяком случае, я представлял ему доказательства желанной им перемены.

Но она была только внешняя. К стыду моему, мне должно сознаться, что в монастыре святого Лазаря я разыгрывал лицемера. Наедине, вместо того, чтобы заниматься, я только плакался на свою судьбу. Я проклинал и тюрьму, и тиранию, которая меня в нее заключила. Едва я отдыхал от уныния, во что повергла меня душевная смута, – как меня начинала мучить любовь. Отсутствие Манон, неизвестность ее судьбы, страх, что я больше никогда ее не увижу, были единственным предметом моих размышлений. Я воображал ее в объятиях г. де-Ж. М., ибо таково было первоначальное мнение; не подозревая, что он обошелся с нею так же, как со мной, я был убежден, что он удалил меня единственно затем, чтобы спокойно обладать ею.

Таким образом, и дни, и ночи я проводил в томлении, казавшемся мне бесконечным. У меня была надежда только на успех моего лицемерия. Я тщательно наблюдал за лицом и речами настоятеля, с целью узнать, что он обо мне думает; я изучал, чем понравиться ему, как распорядителю моей судьбой. Яне легко было заделан, что я вполне пользуюсь его расположением. Я более не сомневался, что он готов оказать мне услугу.

Однажды я возымел смелость спросить его, от него ли зависит мое освобождение. Он отвечал, что не может вполне распорядиться этим; но что он надеется, что на основании его засвидетельствования, г. де-Ж. М., по ходатайству которого г. начальник полиции приказал подвергнуть меня заключению, согласится на возвращение мне свободы.

– Могу ли я надеяться, – кротко спросил я, – что двухмесячное заключение, которому я уже подвергся, покажется ему достаточным искуплением?

Он обещал мне, если я того желаю, поговорить с ним об этом. Я настоятельно просил его оказать мне эту услугу.

Через два дня он известил меня, что г. де-Ж. М. был, так тронут, слыша обо мне добрый отзыв, что не только изъявил расположение освободить меня, но обнаружил, сильное желание познакомиться со мною поближе, и ради этого предполагает, посетить меня в тюрьме. Хотя его посещение и не могло мне быть приятно, я смотрел на него, как на предварительный шаг к освобождению,

Он действительно явился. Я нашел, что вид у него важный и не такой глупый, как в доме Манон. Он сказал мне несколько здравомысленных слов насчет моего дурного поведения. Он добавил, по-видимому, ради оправдания собственного распутства, что человеческой слабости позволительно дозволять себе известные удовольствия, которых требует природа; но что мошенничество и постыдные проделки заслуживают наказания.

Я слушал его с покорным видом, чем он, по-видимому, был доволен. Я не обиделся даже, когда он позволил себе посмеяться над моим родством с Леско и Манон и над моим богомольем, которому, по его словам, я мог предаваться в монастыре, находя такое удовольствие в этом благочестивом занятии. Но на его и мое несчастие у него вырвалось, что и Манон вероятно усердно этим занимается в госпитале. Невзирая на то, что слово госпиталь заставило меня вздрогнуть, я еще был в силах кротко попросить его выразиться яснее.

– Ну, да, – отвечал он, – вот уже два месяца, как она поучается мудрости в главном госпитале, и я желаю, чтоб это ей пошло также на пользу, как вам тюремное заключение.

Грози мне вечное заключение или даже смерть, я и тогда бы был не в силах сдержать себя, услышав такую страшную весть. Я набросился на него с такой жестокой яростью, что при этом лишился половины сил. Но у меня, тем не менее, осталось еще довольно силы, чтоб повалить его на семь и схватить за горло. Я задушил бы его, если б шум падения и несколько резких криков, которые через силу вырвались у него, не заставили войти в мою комнату настоятеля и нескольких монахов. Его отняли у меня из рук. Я сам почти лишился сил и дышал с трудом.

О, Боже! – вскричал я, испуская тысячи вздохов, – о, небесная справедливость! неужто я могу прожить хоть миг после такого бесчестия!

Я хотел снова броситься на варвара, который чуть не убил меня. Меня остановили. Мое отчаяние, мои крики и слезы превосходили всякое воображение. Я выделывал столь удивительные вещи, что все присутствовавшие, не зная причины, поглядывали друг на друга со страхом и изумлением.

Г. де-Ж. М. в, это время оправлял свой парик и галстук; в досаде на то, что я так дурно обошелся с ним, он приказал настоятелю подвергнуть меня более тесному заключению и всем наказаниям к каким только прибегают в темнице святого Лазаря.

Нет, – отвечал ему настоятель, – мы обращаемся так с лицами не такого, как г. кавалер, происхождения. Притом, он так кроток и вежлив, что мне трудно понять, чтоб он без важных причин решился прибегнуть к подобному излишеству.

Этот ответ окончательно расстроил г. де-Ж. М. Он ушел со словами, что сумеет заставить слушаться себя и настоятеля, и меня, и всех, кто посмеет ему противиться.

Настоятель, приказав монахам проводить его, остался вдвоем со мною. Он заклинал меня поскорее рассказать ему, отчего произошло это столкновение.

– Ах, батюшка! – сказал я, продолжая плакать, как ребенок, – представьте себе самую ужасную жестокость, вообразите самое отвратительное варварство, и его-то имел подлость совершить мерзавец Ж. М. О, он растерзал мне сердце! Я никогда не оправлюсь от этого удара. Я вам расскажу все, – с рыданьем, добавил я. – Вы добры, вы меня пожалеете.

Я вкратце рассказал ему о долгой и непреоборимой страсти, которую питал к Манон; о цветущем состоянии наших дел, перед тем как нас ограбили наши собственные слуги; о предложении, которое Ж. М. сделал моей любовнице; о заключенной между ними сделке, и о том, как, она была уничтожена. Говоря правду, я представил ему вещи с наиболее благоприятной для нас стороны.

Вот, – продолжал я, – из какого источника проистекает ревность г. Ж. М. о моем исправлении; он, пользуется достаточным влиянием, и мог из мести заключить меня в тюрьму. Я ему это прощаю; но, батюшка, это еще не все: он жестоко похитил дражайшую мою половину; он позорно заключил ее в госпиталь; у него хватило бесстыдства объявить мне об этом лично. В госпиталь, батюшка! О, небо! моя прелестная любовница, моя милая королева в госпитале, как самая подлая тварь! Где найду я силы, чтоб не умереть от тоски и срама?

Добрый настоятель, видя крайнее мое огорчение, стал утешать меня. Она, сказал мне, что никогда, не слышал о моих похождениях в том виде, как я рассказал ему; что, правда, он знал, что я вел распущенную жизнь; но что он предполагал, что близость и особая дружба с моим семейством заставила господина де-Ж. М. принять во мне участие; что он сам объяснил ему все именно в этом свете, что рассказанное мною заставляет совсем иначе взглянуть на мое дело, и что он не сомневается, что правдивый рассказ о том, который он намеревается сделать г. главному начальнику полиции, будет способствовать моему освобождению. Затем он спросил меня, почему я доселе не подумал навестить о себе мое семейство, коль скоро оно не принимало никакого участия в моем заключении. Я устранил это недоразумение, сказав, что причиной тому было опасение огорчить отца и стыд, который я сам испытывал. Наконец он пообещал мне немедля отправиться к начальнику полиции, хотя бы только ради того чтоб предупредить какой-нибудь злой умысел со стороны г. де-Ж. М., который ушел отсюда не в духе и пользуется достаточным влиянием, чтоб заставить себя опасаться..

Я ждал возвращения настоятеля, испытывая волнении несчастного, ожидающего приговора. Мысль о том, что Манон в госпитале, была для меня невыразимой пыткой. Помимо дурной славы этого заведения, я не знал, как там обращаются с нею; и воспоминание о некоторых подробностях, какие мне удавалось слышать об этом ужасном доме, ежеминутно приводило меня в возбуждение. Я чувствовал такую решимость помочь ей, во что бы то ни стало и каким бы то ни было способом, что готов был поджечь монастырь святого Лазаря, если не окажется иного средства уйти из него.

Я стал раздумывать, что мне предпринять, если случится, что главный начальник полиции решит продолжить мое насильственное заключение. Я задал работу моей изворотливости, я рассмотрел все вероятности. Я не придумал ничего, что обещало бы мне, наверное, освобождение, и боялся, что в случае неудачной попытки, меня подвергнут более строгому заключению. Я вспомнил о нескольких, друзьях, на чью помощь мог рассчитывать; но как известить их о моем положении? Наконец мне показалось, будто я придумал такой ловкий план, что он может удаться, отложив, впрочем, окончательное обдумывание его до возвращения настоятеля, когда, в случае безуспешности его ходатайства, он сделается необходимостью.

Он, вскоре воротился. Я не заметил на его лице тех признаков радости, которые сопровождают добрую весть.

– Я говорил с г. главным начальником полиции, – сказал он, – но уже опоздал. Г. де-Ж. М. отправился к нему прямо отсюда, и так предубедил его против вас, что он готов был послать мне приказ обращаться с вами построже. Впрочем, когда я рассказал ему ваше дело по существу, то он, по-видимому, сильно смягчился, и, подсмеиваясь над ветреностью г. де-Ж. М., сказал, что для того, чтоб его успокоить, надо вас выдержать здесь полгода, тем более, как заметили они, что заключение будет для вас не бесполезно. Он советовал мне обходиться с вами вежливо, и я вам отвечаю, что вам не придется жаловаться на мое обращение.

Объяснение доброго настоятеля было довольно длинно, и у меня хватило времени прийти к благоразумному решению. Я сообразил, что мои планы подвергнутся опасности и не удадутся, если я выражу слишком сильное желание выйти на волю. Я, напротив, засвидетельствовал ему, что в виду необходимости заключения, я вижу для себя сладкое утешение в том, что заслужил несколько его уважение. Я затем просто попросил его сделать мне одолжение, которому никто не припишет особого значения, но которое сильно успокоит меня; именно, известить одного из моих друзей, духовное лицо, живущем в семинарии святого Сульпиция, что я нахожусь в темнице, и дозволить мне свидание с ним. Эта милость была мне оказана без всякого возражения.

Речь шла о моем друге; Тибергии; не то, чтоб я надеялся, что он поможет мне освободиться, но я хотел воспользоваться им, без его ведома, как косвенным средством. Словом, вот мои проект; я хотел написать Леско и поручить ему и нашим общим друзьям заботу о моем освобождении. Главная трудность заключалась в том, как доставить ему мое письмо; это должен был устроить Тибергии. Но он знал, что Леско браг моей любовницы, а потому я опасался, что он затруднится исполнением этого поручения. Я намеревался вложить письмо к Леско в другое письмо, адресованное к знакомому мне честному человеку, которого я стану просить передать первое по адресу; в виду необходимости свидания с Леско ради того, чтоб условиться что предпринять, я хотел написать ему, чтоб он пришел ко мне; в тюрьму и попросил о свидании со мною под именем моего старшего брата, нарочно приехавшего в Париж, дабы осведомиться обо мне. Я предполагал условиться с ним о средствах, которые покажутся нам, наиболее исполнимыми и верными. Отец настоятель известил Тибергия о моем желании повидаться с ним. Верный друг не настолько потерял меня из виду, чтоб не знать о моем приключении; он знал, что я сижу в монастыре святого Лазаря, и, быть может, не слишком жалел об этом несчастии, считая его способным напомнить мне о долге. Он немедля явился ко мне.

Наше свидание было вполне дружественное. Он пожелал узнать о моем душевном расположении. Я без утайки открыл ему сердце, умолчав только о намерении бежать.

– Не в ваших глазах, дорогой друг, – сказал я ему, – я пожелаю казаться не тем, каков я в самом деле. Если вы надеялись увидеть здесь друга благоразумного и умеренного в своих желаниях распутника, исправленного небесным наказанием; словом, сердце, свободное от любви и от чар Манон, то вы слишком снисходительно судили обо мне. Я таков же, каким вы меня покинули четыре месяца назад, я столь же нежен к ней и столь же несчастлив, благодаря этой роковой нежности, в которой неустанно ищу своего счастья.

Он мне отвечал, что мое признание нимало меня не извиняет; что было много грешников, до того опьяненных лживым счастьем порока, что они предпочитали его счастью добродетели: но они, по крайней мере, увлекались признаком добродетели и были обмануты наружностью; но что сознавать, подобно мне, что предмет моей привязанности способен вести меня только к преступлению и несчастию, и упорствовать в добровольном стремлении к злополучию и греху – указывает на противоречие между мыслью и поступками и не делает чести моему уму.

– Тибергий, – возразил я ему, – вам легко одержать победу, когда вашему оружию ничего не противоставляют. Но разве вы станете утверждать, будто то, что вы зовете счастьем добродетели, не подвержено страданию, превратностям и беспокойствам? Иль вы, подобно мистикам, скажете что то, что составляет мучение для села, есть счастье для души? Вы не посмеете утверждать это; такого парадокса поддерживать нельзя. То счастье, которое вы так восхваляете, смешано с тысячью мучении; или, выражаясь правильнее, оно соткано из несчастий, сквозь которые простирают руки к счастью. И если сила воображения заставляет находить наслаждения среди этих зол, потому что они могут повести к желанному счастливому концу, то почему же вам в моем поведении подобное же стремление представляется противоречивым и безумным? Я люблю Манон; я стремлюсь, сквозь тысячи скорбей, к счастливой и спокойной жизни с нею. Путь, по которому я иду, исполнен несчастия; но надежда достигнуть до дели постоянно услаждает его, и тем мгновением, которое я провожу с нею, я считаю себя щедро вознагражденным за все огорчения, испытанные ради того, чтоб его достигнуть, Поэтому, все мне кажется равным с вашей и моей стороны; или же, если и есть разница, то в мою пользу, ибо счастье, на которое я надеюсь, близко, а ваше – далеко; мое по природе мучительно, то есть ощутимо для тела; а то – неизвестной природы, и познается только верою.