Помоги проекту - поделись книгой:
26 декабря в мой адрес из Москвы было послано ответное письмо:
Дорогой Сергей Иванович, поздравляю Вас с Новым Годом, шлю самые добрые пожелания — от сердца! Получил «Книгу о Есенине», журнал «Север» — всё это прекрасно. Ваши публикации очень интересны и очень ценны. Не оставляйте своей работы, она так нужна! Я живу еще в медленном темпе, б<ольшей> частью за городом, в Москве почти не бываю. Сердечный Вам привет, жена — кланяется. С любовью — Г. Свиридов.
Передайте новогодний привет Л. Швецовой.
Я получил эти удивительно душевные строки 29 декабря и на следующий день отправил Георгию Васильевичу телеграмму со словами благодарности и поздравления с новогодием.
В 1990 году композитору исполнялось 75 лет. Прежде (в 1975 и 1985 гг.) его юбилеи отмечались широко, и свиридовская музыка не смолкала тогда в филармонических залах на протяжении всего концертного сезона. На этот же раз состоялся лишь один концерт. Молодая певица Нина Раутио посвятила юбилею Свиридова вечер его музыки, который прошел в Большом зале консерватории 24 октября 1990 г. В первом отделении были исполнены романсы и песни на слова Пушкина, Лермонтова и Блока, а во втором — есенинская «Отчалившая Русь». Автор был на этом концерте.
Спустя несколько недель мне передали просьбу связаться с редактором Центрального телевидения Л. Остащенко. Она сообщила, что О. И. Доброхотова готовит телевизионную передачу о Валерии Гаврилине и (каким-то образом узнав обо мне и о моем отношении к творчеству композитора) приглашает принять участие в ней. 5 декабря в Останкине состоялась запись нашей беседы с Ольгой Ивановной. (Сама же передача будет дожидаться выпуска в эфир больше года.)
Конечно, в этом разговоре о Гаврилине невозможно было обойтись без имени Свиридова… Как раз приближался день рождения Георгия Васильевича, накануне которого я отправил ему ставшее уже традиционным в наших отношениях телеграфное поздравление. И большой радостью стала праздничная новогодняя открытка с Большой Грузинской, которую я получил 3 января 1991 года:
Дорогой Сергей Иванович, с Новым Годом! Спасибо за память.
Часто вспоминаю Вас, с радостью Душевной думаю о Вас.
Самые лучшие пожелания Вам!
В тот же день я позвонил Георгию Васильевичу, поблагодарив за сердечные слова и поздравив его с наступившим Новым годом.
Спустя одиннадцать с лишним месяцев, 15 декабря, я вновь поздравил его с днем рождения. А на следующий день мне пришло телеграфное уведомление из ЦТ о том, что передача О. И. Доброхотовой о Гаврилине «Приглашение к музыке» пойдет 19 декабря по первой программе телевидения. Но в указанное в телеграмме время (23 часа) вся страна увидела совсем другой сюжет — М. С. Горбачёв выступил с заявлением о сложении полномочий Президента СССР в связи с прекращением существования государства… Тем не менее передача о Гаврилине всё же была дана в эфир, но попозже, в 23.30. Из-за экстраординарных известий этого вечера неудивительно, что она прошла практически незамеченной.
31 декабря, за пять часов до наступления нового, 1992-го, года, я нашел в своем почтовом ящике конверт, надписанный Георгием Васильевичем. На открытке, вложенной в него, значилось:
Дорогой Сергей Иванович, поздравляю Вас сердечно с Наступающим Новым Годом, с праздником Светлого Христова Рождества. Здоровья и благоденствия Вам и Всем Вашим близким.
Это его поздравление стало в нашей переписке последним. Позднее я по-прежнему регулярно посылал композитору телеграммы ко дню его рождения, но письменных ответов от него уже не получал.
В 1992–1994 годах мы лишь изредка встречались в консерватории (например, 26 января и 18 февраля 1994 года на юбилейных концертах капеллы им. А. А. Юрлова, приуроченных к 75-летию коллектива) и — по моей инициативе — говорили по телефону.
5 февраля 1992 года мне почему-то непреодолимо захотелось услышать его голос. Это было впервые, когда я решился позвонить Свиридову без всякой видимой причины.
После взаимных приветствий он сразу спросил:
— Это вы выступали в передаче о Гаврилине? Я сам ее не видел, но мне говорили.
Я подтвердил это, но последовал еще один вопрос:
— Как же они на вас вышли?
Я не знал, что ответить, — ведь тогда мне еще не было известно, что идея пригласить меня к участию в передаче возникла у самого Гаврилина…
Вспоминается и другой наш телефонный разговор — в 1993 или 1994 году. В те дни он был дома один — Эльзу Густавовну положили в больницу, и чувствовалось, как ему трудно без нее. Но когда разговор перешёл на музыкальные темы и он узнал, что я никогда не видел в Малом театре спектаклей по пьесам А. К. Толстого с его музыкой, он даже захотел сам позвонить в театр с тем, чтобы помочь мне попасть на один из этих спектаклей. Но предупредил, что билеты — за мой счёт. Меня очень тронула такая отзывчивость, и поначалу я даже вроде бы согласился, но потом вовремя опомнился… И, чтобы Георгий Васильевич не беспокоился, дал, что называется, задний ход.
В наступившем 1996 году исполнилось восемь лет с тех пор, как наше более или менее регулярное общение со Свиридовым сменилось эпизодическим. За эти годы вышли в свет вновь обнаруженные поздние произведения Клюева. Много ранее неизвестного выяснилось при подготовке Полного собрания сочинений Есенина, проходившей при моем непосредственном участии. Не сомневаясь, что Георгию Васильевичу всё это интересно, я всё чаще и чаще задумывался о необходимости большого разговора с ним на клюевско-есенинские темы.
И осенью 1996 года (кажется, это было в ноябре) я решился позвонить ему, чтобы попросить о встрече. Живо откликнувшись, он сказал:
— Повидаться нам надо обязательно, но скоро я еду в Ленинград, где мне (в одном там учреждении) присвоили звание доктора honoris causa (совсем недавно я узнал, что этим «одним там учреждением» был Санкт-Петербургский гуманитарный университет профсоюзов. — С. С.). Когда вернусь, сговоримся.
Но прошло еще несколько месяцев, прежде чем был определен день нашей беседы (2 февраля 1997 года) и ее место — московская квартира композитора.
Готовясь к встрече, я стал разыскивать в своих домашних книжных и бумажных завалах печатные материалы о Клюеве, Есенине, Клычкове и Ширяевце, накопившиеся за эти годы, чтобы передать их Георгию Васильевичу. На стол легли: четвертый том издания «Сергей Есенин в стихах и жизни» — «Воспоминания современников»; иллюстрированный сборник стихов Есенина, озаглавленный начальной строкой его стихотворения («Шел Господь пытать людей в любови…»), выпущенный к 100-летию поэта санкт-петербургским издательством «Глаголъ»; вышедшие в нашем институтском издательстве «Наследие» два сборника научных работ серии «Новое о Есенине», где были и мои статьи… Львиную же долю того, что я понёс в тот день на Большую Грузинскую, составляли газеты, журналы, буклеты, пригласительные билеты на конференции и их программы, выпущенные большей частью в родных местах поэтов (Рязань, Вытегра, Петрозаводск, Талдом). Было там и несколько фотографий, снятых в селении Коштуги, где родился Клюев, и в его окрестностях (эти снимки сделал в 1993 году мой друг В. Евреинов, который за двадцать с лишним лет до этого фотографировал Свиридова и А. Ведерникова на концерте в Большом зале консерватории).
Моя жена, мастерица татарской кухни, испекла что-то вроде беляшей треугольной формы (их название по-татарски звучит приблизительно как «ошпёшмэк»), загрузила ими кастрюлю, чтобы не остыли — закутала её как следует и разместила в той же сумке, где уже были бумаги и книги.
С этой поклажей я выехал из Троицка в Москву.
Придя в условленное время (около трех часов дня) к дому № 36 по Большой Грузинской, я набрал на подъездном домофоне номер квартиры и нажал кнопку звонка. Никто не ответил. Постояв в растерянности у закрытой двери, я вспомнил про телефон-автомат, находившийся неподалёку. Но у меня не было жетона, чтобы позвонить оттуда. Пришлось возвращаться за ним на станцию метро «Баррикадная»… Когда Георгий Васильевич услышал, что я у подъезда, но не могу войти, он направил вниз женщину, помогавшую им с Эльзой Густавовной по дому, чтобы та впустила меня.
И наконец-то я переступил порог 62-й квартиры… После взаимных приветствий, когда внимание Свиридова чем-то отвлеклось, я попытался украдкой передать встретившей меня женщине кастрюлю с «треугольниками». Но Георгий Васильевич увидел это, а когда узнал о содержимом кастрюли, воскликнул:
— Ну, сейчас мы будем пировать!..
Он попросил свою помощницу пойти в магазин купить что-нибудь к чаю, а потом пригласил меня в комнату, которая, очевидно, была его рабочим кабинетом. Я увидел рояль, стол, где лежало множество бумаг и нот. А у стен комнаты выстроились полки с книгами.
Но некоторые книги лежали на полу в стопках… Перехватив мой взгляд, Свиридов пояснил:
— Вы знаете, когда мы жили за городом, в квартиру залезли воры. Вот с тех пор так и осталось.
И началась наша беседа, продлившаяся (как и летом 1983 года) несколько часов. Темы ее то и дело менялись — от прошлого мы переходили к современности, и наоборот. Понапрасну понадеявшись на память, я не сделал себе тогда, по горячим следам, никаких заметок. Теперь же остается рассказывать лишь о том немногом, что не забылось до сих пор…
Помню, зашел разговор, что музыка композитора к «Метели» часто звучит в уличных подземных переходах и в метро. Георгий Васильевич, грустно улыбнувшись, сказал с легким оттенком горечи:
— Вот судьба! А я ведь написал ее т а к…
И взмахнул кистью руки снизу вверх, как бы показывая, насколько легко далось ему сочинение этой музыки. А затем саркастически добавил, что и сам нередко слышит ее — по телевизору, когда идет… реклама презервативов, впрочем, тут же отметив одобрительно, что в последнее время на телеэкране стали появляться содержательные передачи по истории России.
Взяв одно из писем со своего рабочего стола, он посетовал, что некому помочь в работе с поступающей корреспонденцией:
— Это (он назвал какую-то иностранную музыкально-издательскую фирму) предлагают издавать ноты моих сочинений, пишут об условиях, а у меня нет секретаря, который мог бы вести переписку с ними. А жена болеет…
И тут из другой комнаты донесся слабый голос Эльзы Густавовны, о чем-то попросившей мужа. Оказалось, что она по нездоровью уже почти не встает с постели.
…Речь пошла о том, что нового появилось в печати за эти годы о Клюеве, Есенине и их друзьях-сопесенниках. Я постепенно стал вынимать из своей сумки материал за материалом и передавать их Георгию Васильевичу.
Когда у него в руках оказалась книга «Сергей Есенин в стихах и жизни: Воспоминания современников», он сказал добрые слова о предыдущих трех книгах этого четырехтомника. И я понял, что эти книги, оставленные мной для него в артистической Малого зала консерватории в ноябре 1995 года, он тогда взял с собой…
Особое внимание было обращено на провинциальные издания, выпущенные в Вытегре, Талдоме, Рязани… Перелистывая газеты и брошюры, посвященные Клюеву, Клычкову, Есенину, Свиридов обронил, упомянув перед этим о своей переписке с курским губернатором А. Руцким:
— А вот в Курске пока такого нет…
(Но — замечу в скобках — тогда,
Тем временем в соседней комнате был накрыт стол, и мы перешли туда. К столу медленно, с трудом подошла Эльза Густавовна. Мы поздоровались и сели за стол, как четырнадцать лет назад в Ново-Дарьине — Георгий Васильевич и я напротив друг друга, а Э. Г. в торце стола.
На столе появились «треугольники» выпечки моей жены. Увидев их, Э. Г. улыбнулась и сказала:
— Ответ за мной.
Георгию Васильевичу (очевидно, по ассоциации) вспомнилось:
— В 20-е годы в Курске еще были частные лавки, куда я ходил за покупками, чаще всего за колбасой. Продавец спрашивал: «Что тебе, мальчик?». Я отвечал — «Смесь», и тогда он поочередно брал колбасы разных сортов, тонко-тонко их нарезал и взвешивал. А вдобавок давал мне еще и конфетку: ведь я у него был постоянный покупатель…
Рассказы о прошлом были продолжены:
— Мой учитель музыки (была названа полностью его фамилия, имя и отчество, но я их не запомнил. — С. С.) говорил: «Свиридов, вы будете композитором». И когда я окончил школу, моя бедная мать отправила меня в Ленинград — продолжать учиться музыке. Она зашила мне (кажется, в пояс брюк) пятьдесят рублей — всё, что могла дать мне на дорогу…
— Меня поселили в общежитии. Однажды я постирал рубашку и, по своей наивности, повесил ее сушиться на чердаке… Когда я вернулся туда — рубашки и след простыл.
— До войны, когда я уже стал постарше, я бывал в ленинградском Доме писателей и не раз наблюдал там Алексея Толстого, Вяч. Шишкова и других. Администратором Дома был тогда Анатолий Левкиевич Жевержеев. Он меня выделял…
Затем разговор перешел на события 1948 года после знаменитых постановлений ЦК ВКП(б) об Ахматовой и Зощенко и об опере «Великая дружба» В. Мурадели.
— Я узнал о постановлении на даче у Д. Д. Шостаковича от бывшего там же Анатолия Мариенгофа…
Тут Свиридов остановился и воскликнул:
— За мной записывать надо! Ведь я же современник, современник!
А потом продолжил:
— В формализме тогда обвинили и меня, перестали исполнять мою музыку, хотя я уже был лауреатом Сталинской премии. Помню, режиссер Вивьен, для постановок которого я писал, утешал меня: «Ничего, скоро всё забудется, ты напишешь музыку к другим спектаклям, и она опять пойдет…».
И тут же вернулся в современность, вспомнив свою недавнюю поездку в Англию и тамошнюю концертную публику. Он подчеркнул, какими подготовленными к восприятию серьезной музыки приходят на концерт лондонские слушатели (нередко с партитурами исполняемых сочинений):
— Такая культура, конечно, создавалась столетиями…
Заговорили о его музыке, и он обронил, что теперь у него есть написанное на слова Клюева. Эльза Густавовна, до того молчавшая, включилась в разговор и подтвердила:
— Да, да, есть…
Но я не решился тогда спросить, что же именно…
Мне вспомнился кинофильм начала 1950-х годов «Великий воин Албании Скандербег». Что к нему писал музыку Свиридов, я узнал много позже, а теперь просто сказал, что впервые встретился с творчеством композитора, тогда еще не зная этого, уже в свои десять лет, когда смотрел картину про албанского героя.
Похоже, я завел речь о чем-то капитально отложенном в долгий ящик: Свиридов живо посмотрел на жену и сказал:
— Это надо достать и продать!
…Вернулись к Есенину, к его 100-летию, и тут Эльза Густавовна спросила, не найдется ли для нее еще один экземпляр четырехтомника «Есенин в стихах и жизни», добавив, что хочет подарить книги друзьям. К счастью, дома у меня еще оставался свободный комплект издания, и я обещал, что завезу его на следующий день.
Откликаясь на мой рассказ о коллективной работе по подготовке Полного собрания сочинений поэта, о некоторых новых результатах наших научных поисков, отразившихся в комментариях к есенинским произведениям, Свиридов заметил:
— Да, наконец-то Есенина стали изучать по-настоящему…
Мне вспомнилось, что первая строка («Симоне, Пётр») пятой главки поэмы Есенина «Пришествие» (эту главку Свиридов впоследствии сделал одной из частей своей «Отчалившей Руси») первоначально была записана автором как «Симоне, Пётро» (что, в отличие от окончательного варианта, правильнее грамматически). Я рассказал об этом композитору, упомянув и про музыку «Отчалившей Руси».
— Я этого не знал, — ответил он. — Но если брать этот вариант, то музыкальная интонация должна быть другая. Ведь в обращении «Симоне, Пётр» слышится жалоба…
И тут я в первый раз услышал пение самого Свиридова:
Эти несколько напетых им тактов до сих пор в моей памяти…
Выполняя просьбу Эльзы Густавовны, на следующий день я повез на Большую Грузинскую четырехтомник «Есенин в стихах и жизни». Кроме того, я взял с собой то, что забыл отдать Георгию Васильевичу за вчерашним разговором — журнал «Наше наследие» (1991, № 1) с воспоминаниями о Клюеве, автором которых был Б. Н. Кравченко, родной брат художника А. Н. Яр-Кравченко, а также миниатюрное издание Клюева «Лесные были», выпущенное в 1990 году Всероссийским обществом книголюбов.
Георгий Васильевич приветливо встретил меня, сказав, что просмотрел всё оставленное мной накануне.
— Очень много интересного, особенно в провинциальных изданиях…
Номер «Нашего наследия» он сразу же стал перелистывать и остановился на статье о Великом Архидиаконе Константине Розове:
— Ко мне обращалась его дочь, но я всё никак не могу ей ответить…
(Дочь К. Розова просила, кажется, содействовать делу организации музыкальных фестивалей памяти ее отца.)
Когда он увидел миниатюрные «Лесные были», то сказал:
— Ну, куда же я эту книжечку дену?
Я предложил поставить ее на книжную полку лицевой частью напоказ. Место он выбирал сам. Рядом я увидел фотографию. Свиридов пояснил с теплотой в голосе:
— Это Дима Хворостовский…
Следующей нашей очной встрече со Свиридовым суждено было стать последней.
5 мая 1997 года я позвонил на Большую Грузинскую, чтобы узнать, можно ли занести туда 2-й и 5-й тома Полного собрания сочинений Есенина, которые только что вышли в свет. Трубку взяла Эльза Густавовна и сказала, что Георгия Васильевича сейчас нет дома, а она меня ждет.
Как и 2 февраля, на мой звонок по домофону никто не ответил, и мне пришлось звонить Свиридовым из автомата. Оказалось, что Георгий Васильевич только что вернулся домой и еще не успел снять верхнюю одежду. Поэтому он спустился вниз сам и открыл мне дверь подъезда.
Я был в обычном для себя «демисезонном» виде, в берете, который ношу со студенческих лет. Мы вошли в лифт. Тут Свиридов внимательно посмотрел на меня и вдруг спросил:
— Что это на вас за камилавка такая?
Эта ассоциация была не случайной — Георгий Васильевич только что побывал в Свято-Даниловом монастыре, на открытии IV Всемирного Русского Народного Собора.
Судя по последующим его репликам, впечатление от этого события у него осталось смешанное. Он проворчал что-то неодобрительное насчет приветствия Собору президента Ельцина (и насчет самого президента), но развивать эту тему не стал. Зато выступление на Соборе митрополита Кирилла назвал выдающимся.
Принесенным мною есенинским томам Свиридов очень порадовался…
Поделиться книгой: