Помоги проекту - поделись книгой:
Сообщив мне, что официальная московская премьера гаврилинских «Перезвонов» предстоит 12 февраля, Георгий Васильевич заметил:
— Я очень хочу там быть. Мне все говорят, что это превосходная вещь. Я слышал только часть ее. Она исполнялась год назад, и я написал о ней первую рецензию в «Известия».
Теперь я отыскал в библиотеке номер «Известий» с материалом, о котором упомянул тогда композитор. И выяснилось, что этот текст можно отнести к жанру рецензии лишь с изрядной долей условности. Свиридовский отклик на «Перезвоны» оказался составной частью его интервью под редакционным заголовком «Музыка революции» («Известия», московский вечерний выпуск, 1 декабря 1982 г.).
На вопрос корреспондента газеты о «художественных впечатлениях» Свиридова последнего времени он ответил так:
«…произведение, о котором я хотел бы сказать, — хоровой концерт ленинградца Валерия Гаврилина „Перезвоны“, с большим успехом исполненный Московским камерным хором под руководством В. Минина. Редкий талант этого композитора мы знаем уже давно, а новое сочинение позволяет говорить о нем как о зрелом, сложившемся мастере. Музыка Гаврилина вся, от первой до последней ноты, напоена русским мелосом, чистота ее стиля поразительна. Органическое, сыновнее чувство Родины — драгоценное свойство этой музыки — ее сердцевина. Из песен и хоров Гаврилина встает вольная, перезвонная Русь. Но это совсем не любование экзотикой и архаикой, не музыкальное „штукарство“ на раритетах древнего искусства. Это — подлинно. Это написано кровью сердца. Живая, современная музыка, глубоко народного склада и самое главное — современного мироощущения, рожденного здесь, на наших просторах».
Эти поразительно точные и емкие суждения о глубинной сущности гаврилинского мелоса Свиридов отдал в печать задолго до того, как «Перезвоны» прозвучали полностью. И неудивительно, что теперь он с таким нетерпением ожидал момента, когда это произведение наконец-то можно будет услышать целиком…
Вечером 12 февраля Большой зал консерватории был переполнен. Георгий Васильевич пришел на премьеру вместе с Эльзой Густавовной.
Перед началом концерта я подошел к ним, поздоровался и обратился к Свиридову:
— Я рад видеть вас в добром здравии.
Он очень тепло ответил мне и представил Отару Васильевичу Тактакишвили, сидевшему с ним рядом.
Как и в Нефтяном институте, «Перезвоны» произвели на публику — на этот раз по-настоящему музыкально искушенную — исключительно сильное впечатление. Произведение имело выдающийся успех. Стали вызывать автора, и на сцену вышел молодо выглядящий скромный человек в очках, который стеснительно и как-то бочком стал кланяться залу. И очень мало кто из сидящих там в тот вечер знал, каких усилий стоило Гаврилину, мужественно преодолев свою болезнь, всё-таки приехать из Ленинграда, чтобы услышать свои «Перезвоны» с первой филармонической сцены страны…
Аплодисменты и вызовы кончились, публика стала расходиться, и в суматохе раздевалки я неожиданно оказался недалеко от Валерия Александровича. Приблизившись к нему, я назвался и поздравил с большим успехом «Перезвонов». В ответ Гаврилин сказал несколько добрых слов о полученных им от меня «Днях поэзии» и представил мне Андрея Андреевича Золотова, который стоял рядом, со словами:
— Это наш Стасов.
Но тут же композитора вовлекли в разговор какие-то давние его знакомые, и я отошел в сторону.
Этой нашей мимолетной встрече с Гаврилиным так и суждено было остаться единственной…
Вечером 27 февраля Большой зал, как и за полмесяца до того, был осажден жаждущими попасть на хоровой концерт — «лишний билетик» спрашивали уже на далеких подходах к консерватории. В программе вечера были духовные сочинения Рахманинова (фрагменты из «Всенощной» и «Литургии Иоанна Златоуста») и «Пушкинский венок» Свиридова в исполнении Республиканской русской академической хоровой капеллы им. А. А. Юрлова под управлением Станислава Гусева.
А через два дня, 1 марта, хор Минина представил в Большом зале два премьерных сочинения коллег Свиридова по композиторскому «цеху» — впервые в Москве исполнялись «Концерт для солистки, хора, флейты и арфы» Владимира Рубина и цикл для сопрано, хора и ударных «Зимние пейзажи» Романа Леденёва с солисткой Натальей Герасимовой. В программе концерта была также и свиридовская хоровая поэма «Ладога».
На этот раз по моему приглашению вместе со мной пришел на концерт М. П. Иванов-Радкевич — художник, чьи воспоминания о Клюеве я пересказывал Свиридову несколькими месяцами ранее. Уже шла речь о том, что и отец, и родной брат Михаила Павловича были композиторами-профессионалами. Да и сам он был человеком разносторонних дарований, в том числе и музыкальных.
В одном из наших разговоров с М. П., который состоялся уже после моей встречи со Свиридовым в Ново-Дарьине, художник вновь вернулся к мысли, которую он не раз высказывал и до этого (опираясь на полное отсутствие пейзажа в Библии), — мысли о том, что евреи не имеют своего
— Так, значит, он русский? — воскликнул художник. — А я слушаю его музыку и думаю: как же это еврею удалось проникнуть в русский мелос?..
Словом, желание М. П. послушать «живую» музыку Свиридова (и увидеть композитора воочию) было не случайно. Впрочем, прозвучавшие в тот вечер произведения других авторов тоже пришлись ему по сердцу — ему очень понравились не только «Ладога», но и «Концерт» В. И. Рубина.
21 марта под патронажем Лазарева в московской библиотеке им. В. А. Жуковского (Лялин переулок) прошел первый вечер памяти Клюева в связи с его грядущим столетним юбилеем. Среди участников вечера был и Михаил Павлович, поделившийся своими воспоминаниями о поэте. Кроме того, впервые в Москве прозвучали тогда песни и романсы на слова Клюева, автором которых был ленинградский музыкант и композитор Виктор Иванович Панченко. В те годы В. И. уже начал свой (ныне уже многодесятилетний) неустанный творческий труд по воплощению клюевского поэтического слова в музыке — воплощению, уникальному по своей искренности и проникновенности…
Буквально через несколько дней после клюевского вечера вышел в свет третий номер петрозаводского журнала «Север» за 1984 год. Там, через 65 лет после появления в газете «Звезда Вытегры» 1919 года, были перепечатаны стихи поэта, не известные даже самым внимательным читателям его книг. А одно из стихотворений Клюева («Ураганы впряглися в соху…»), включенных в подборку «Севера», вообще появилось в печати впервые. Под публикацией значились две фамилии — А. К. Грунтова и моя.
16 апреля я отправил на Большую Грузинскую бандероль с экземпляром журнала и одновременно написал композитору письмо. В нем я кратко сообщил о составе участников вечера 21 марта, о его содержании и о том, что в газете «Книжное обозрение» удалось поместить информацию о прошедшем событии.
Обрадованный (и, можно даже сказать, опьяненный) успехом первого клюевского вечера и удачей с журнальной публикацией его произведений, я — что совершенно очевидно — был в тот момент просто не в состоянии логически рассудить, кому всё-таки я пишу. Будь иначе, я никогда бы не закончил свое письмо Свиридову так, как это получилось:
Теперь я думаю об организации клюевского вечера для более широкой аудитории. Такая возможность сейчас есть, но пока не в Москве, а там, где я живу. Наш город является научным центром АН СССР, при котором есть, как и в Москве, Дом ученых с залом по числу мест примерно как Малый зал консерватории. Договоренность с администрацией зала уже есть. Проведение вечера предполагается между 20 и 30 мая…
Георгий Васильевич, дорогой, разрешите пригласить Вас с Эльзой Густавовной на этот вечер. Ведь Вы познали суть личности и творчества Н. А. <Клюева>, его глубину и масштаб, как никто. И потому-то, как думается мне, Ваше присутствие в дни памяти Н. А. среди подлинных друзей и ценителей его поэзии — а именно такие люди соберутся в мае — будет для памяти Н. А. неоценимым даром.
Буду рад узнать, что Вы обо всем этом думаете. От души желаю Вам доброго здоровья. Поклон Эльзе Густавовне.
Владимир Яковлевич передает Вам свой сердечный привет.
И всё же — при абсолютно ясной на трезвый взгляд нереальности (а можно сказать и жёстче: бесцеремонности) моего предложения — оно, по-видимому, так или иначе повлияло на решение Георгия Васильевича больше нашу встречу не откладывать…
Вскоре он дал знать (не припомню теперь, каким образом), что ждет нас с Лазаревым у себя на даче 29 апреля.
Как встретил нас Свиридов, не помню. И вообще, понадеявшись на своего спутника (для которого этот визит был, как-никак,
Корю себя за допущенную беспечность; понимаю, что очень ошибся. Сейчас же мне остается лишь одно — рассказывать о том очень и очень немногом, что удержалось в памяти.
В Ново-Дарьино я взял с собой переносной магнитофон и кассету с записью песен В. И. Панченко на слова Клюева в исполнении самого композитора. Мне хотелось познакомить Георгия Васильевича с этими сочинениями и узнать его мнение о них.
Помню реплику Свиридова в начале разговора, что «для музыки на Клюева скрипочка не годится…» Я стал говорить о вечере в библиотеке имени Жуковского, о песнях на клюевские слова, там исполненных. Сказал, что хотел бы показать их и здесь.
Свиридов решительно протянул руку. В первое мгновение я не понял этого жеста. Но тут же до меня дошло, что он требует ноты. Их у меня не было, и я попросил позволения включить магнитофон.
Прозвучали две «клюевские» песни В. И. Панченко: «Отвергнув мир, врагов простя…» и «Вы деньки мои, голуби белые…». Когда пение автора окончилось, Свиридов сдержанно произнес:
— Это будет нравиться публике…
Затем начался общий разговор, постепенно переросший в диалог Свиридова и Лазарева. Из этой беседы я запомнил очень мало.
Так, В. Я. упомянул, что был в консерватории на исполнении «Перезвонов» Гаврилина. Георгий Васильевич, видимо, вспомнив, что я подходил к нему в тот вечер один, спросил собеседника:
— А почему же вы не подошли?
Другого памятного момента я уже касался — именно тогда я услышал из уст композитора, что адресатом записанных им размышлений о поэзии Клюева (о чем шла речь в нашей январской телефонной беседе) является В. В. Кожинов.
Октябрь был юбилейным месяцем для Клюева — день столетия со дня его рождения (22 октября) стремительно приближался. О связанных с этой датой мероприятиях, которые прошли в Вологде, Вытегре и Москве, когда-нибудь я расскажу в подробностях особо. Но о главном из них — вечере памяти поэта в Малом зале московского Центрального Дома литераторов — не упомянуть здесь невозможно.
Это событие состоялось как раз 22 октября. Главный его вдохновитель и организатор С. С. Лесневский сделал так, что мне довелось тогда говорить первым. По ходу своего выступления я привел слова Свиридова из его письма ко мне от 14 ноября 1980 г., посвященные Клюеву. Повторю их здесь еще раз:
Поэт он — несомненно, гениальный. Влияние оказал громадное, и на Блока, и на Есенина… Как прискорбно, что имя его покрыто до сих пор глубокой тенью. Место его в Русской литературе — рядом с крупнейшими поэтами XX века.
Среди тех, для кого удалось тогда получить пригласительные билеты в Малый зал ЦДЛ, был и А. С. Белоненко.
Вернувшись домой, в Ленинград, он отправил мне 6 ноября письмо, в котором поделился размышлениями о прошедшем вечере:
Дорогой Сергей Иванович! Я вынужден был спешно удрать в конце конференции, боясь опоздать на поезд, так и не успев Вас поблагодарить.
Вечер до сих пор в моей памяти. Впечатления от него — разные и даже взаимоисключающие. Как бы то ни было, хорошо, что он состоялся. Там было много хорошего, много слов от сердца, замечательные воспоминания (особенно <Н. А.> Минха). Были слова умные, а были и весьма неумные и просто бездушные.
Вы выступали хорошо, времени было у Вас мало, начали Вы эпически, и по интонации Вашей я почувствовал, что Вы только начинали набирать высоту, только шли к горе, а Вас оборвали на полуслове.
Запомнилась мне одна последняя фраза из выступления <Г. С.> Клычкова о том, что Клюев, Есенин и его отец — были поэтами честными и все их слова — абсолютно чистые. Во многих выступлениях наших присяжных от литературы не хватало чистоты. От многих исходил запах казенного дома… И уж когда под занавес кто-то из них во весь голос заявил, что Клюева мы будем поверять Маяковским, тут мне стало не по себе. Мне как-то и Клюева самого стало очень жаль, и Вас, Ваш бескорыстный энтузиазм и любовь, и слова Георгия Васильевича, переданные Вами, показались мне какими-то совсем нелепыми в этом собрании… Быть может, я всё преувеличиваю, не всё понимаю и не так, но отделаться от этого осадка, от этой горечи не могу… Долго еще, очень долго Клюеву придется ждать, когда его признают пророком в своем отечестве. Не исключено, что и не признают совсем. Вот его духовный отец — Аввакум ждал почти 300 лет. Да и сохранился-то в памяти общества, потому как народ хранил о нем память, переписывал старательно его письма, сочинения. Впрочем, то, что такой вечер состоялся — это уже хорошо, значит, что, хоть и подспудно, хоть из-под железобетона, пробивается живая водица клюевского слова.
Еще раз огромное Вам спасибо за вечер. Он заставил меня задуматься о многом, в том числе и о моем герое — Г. В. Свиридове, судьбе его музыки. Она — с тех же полей, что и клюевское слово.
Тогдашнее общение Георгия Васильевича с внешним немузыкальным миром было вообще сведено к минимуму. И всё же иногда мы беседовали с ним в то время по телефону. Я, по слабеющей памяти своей, совершенно забыл об этом. И, конечно, так никогда бы и не вспомнил, если бы, перебирая старые письма уже в текущем, 2004-м, году, на конверте одного из них не наткнулся на собственную помету:
В день получения этого письма (20. 04. 85) — телефонный разговор с Г. В. Свиридовым (часть письма прочитана мною ему по телефону).
Письмо, о котором идет речь, действительно стоило того, чтобы донести его содержание до Свиридова. Его автором был уроженец Вятской губернии В. Ф. Кропанев, в 1935–1936 годах девятилетним мальчиком живший бок о бок со ссыльным поэтом в той самой томской «избе № 12», о которой Георгий Васильевич уже слышал от меня в июле 1983 года… Прочитав в «Литературной газете» информацию о вечере памяти Клюева в ЦДЛ, Кропанев написал туда письмо. Из газеты его переслали мне, и я обратился к автору с расспросами об их тогдашней жизни в Томске. Читанное мною Свиридову письмо Кропанева как раз и было ответом на мое обращение. Мемуарист описывал облик Клюева, рассказывал, как тот вел себя с окружающими, вспоминал подробности быта «избы № 12»… Письмо заканчивалось так:
Сейчас, Сергей Иванович, о самом главном, может, вы это даже не знаете. Вы спрашиваете, не лежал ли в больнице, не ездил ли куда, словом, не отлучался ли куда-нибудь из дома Н. А. Клюев. Нет, никуда он не отлучался. Его арестовали, приехали ночью и увезли, как и многих других в то время. Мать видела, как это происходило, да и сквозь заборку всё было слышно. Было это зимой, месяц она не помнит. (Через несколько лет по делу Клюева из архива Томского НКВД, открывшемуся для исследователей, будет установлено, что этот арест произошел в марте 1936 года. — С. С.)
Больше он не вернулся. Потом хозяева в его комнату пустили новых квартирантов…
Скорее всего, именно это сообщение В. Ф. Кропанева я и прочитал Свиридову в нашей телефонной беседе.
В октябре 1985 года, в связи с предстоящей поездкой в Вытегру для проведения там первых Клюевских чтений, я приехал в Ленинград заранее, чтобы перед отъездом в родные места поэта успеть поработать в архивах с его материалами.
Встретившись с А. С. Белоненко, я получил приглашение побывать у него на квартире и 18 октября пришел в дом № 22 по Дровяному переулку.
Во время беседы А. С. дал мне прочесть машинописную копию письма Свиридова о Клюеве, адресованного В. В. Кожинову. С первых же строк я понял, что передо мною — тот самый «портрет Клюева» в свиридовском видении, о котором я узнал от самого композитора еще в январе 1984 года…
Извинившись, А. С. сказал, что выйдет купить что-нибудь к чаю, и оставил меня одного.
И тут я должен повиниться перед Александром Сергеевичем. Не удержавшись, я без его разрешения стал конспектировать письмо Свиридова на узеньких бумажных обрезках, подвернувшихся под руку.
И пусть меня простят (или не простят), но теперь я не в силах умалчивать об этом конспекте.
Георгий Васильевич начал свое письмо с того, что слова А. Блока о клюевской поэзии («…нельзя лететь», очевидно, процитированные Кожиновым в их разговоре о Клюеве) ему известны,
Затем шла речь о движении как основе немецкого искусства (чтимого Г. В. почти так же, как и русское). После ремарки:
Земля для русского человека, — продолжал Г. В., — это не земля Галилея и Коперника, суетливо вращающаяся как волчок, нет, для русского Земля покоится на трёх китах. Клюев — поэт Земли, покоящейся на трёх китах. И это близко мне, «греет душу».
Далее характеризовалось клюевское творчество:
Это совсем не лирика! Это поэзия мистической, тайной сути вещей, духовная по преимуществу. Стихи — тяжелы, но это тяжесть золотого потира (а не железного болта), тяжесть парчи, а не легкость небесного «серенького ситца», тяжесть риз, венца: царского или тернового…
Перечислив затем ряд русских поэтов, вышедших из народных глубин (Кольцов, Никитин, Суриков, Дрожжин, Есенин, Орешин, Тряпкин), композитор резюмировал:
Всем этим поэтам несомненно свойственно чувство Родины, иногда даже глубокое. Но ни у кого из них, однако, не было чувства самой Земли (даже у Есенина). Оно было дано лишь Клюеву, и это делает его совершенно особой и весьма внушительной фигурой в русской поэзии, значение которой еще абсолютно не понято. Также, впрочем, не раскрыт еще и Есенин, повернутый к нам пока, как луна, лишь одной своей стороной. Но это, верно, — дело будущего.
Воздействие Клюева — весьма велико, и, что самое главное, оно ощущается у крупных поэтов.
За примеры такого воздействия были взяты А. Блок (не только его статьи, но и стихи — «Задебренные лесом кручи…»), Есенин, Заболоцкий (по словам Свиридова, в «Торжестве земледелия» сочеталось влияние Клюева и Хлебникова), Павел Васильев.
Заключительный абзац свиридовского «портрета Клюева» гласил:
Если представить себе из будущего нашу Россию как целое, как дух и культуру, то ее поэзию (одно из драгоценных слагаемых этой культуры) нельзя будет вообразить себе без Н. А. Клюева. Она не будет полна!
В момент, когда я торопливо водил карандашом по бумаге, переписывая эти драгоценные (по крайней мере, для меня) строки, раздался телефонный звонок. Я, естественно, не отреагировал. Но спустя несколько минут звонок повторился вновь.
Подумав, что это может быть какое-то срочное сообщение для А. С., я решился взять трубку.
На мое «Алло!» последовало властное и повелительное:
— Кто это?!
В первое мгновение мне захотелось ответить в столь же жестком тоне. Но я (слава Богу!) удержался, вспомнив, где нахожусь (и чем занимаюсь), и назвался. В ответ прозвучало удивленное:
— Сергей Иванович! Как вы здесь?
И тут я узнал этот голос — голос Свиридова…
Я объяснил Георгию Васильевичу, что я делаю в Ленинграде, где сейчас А. С., а он ответил, что позвонит еще раз попозже. И почти сразу же по возвращении А. С. домой телефон зазвонил опять: разговор Свиридова с племянником наконец-то состоялся.
В тот же день, 18 октября (о чем мне станет известно вскоре, по приезде в родные места поэта), в вытегорской районной газете «Красное знамя» вышла в свет уже вторая часть моей статьи «Сибирские письма Николая Клюева». Статья эта стала первой обзорной публикацией тех самых писем Клюева из сибирской ссылки, которые я читал (двумя годами ранее) композитору у него на даче.
Домой из поездки я вернулся в конце октября, имея в багаже несколько комплектов из четырех номеров «Красного знамени» со своей статьей. В начале ноября я отправил эти газеты и Свиридову, и его племяннику. В те дни, в канун своего 70-летия, Георгию Васильевичу, конечно, было не до переписки… Ответное письмо А. С. Белоненко пришло ко мне тоже не сразу — я получил его (с датой: 23.12.85) лишь в самый канун Нового, 1986-го, года:
Так получилось, что Ваше письмо пришло в самый «кризисный» момент подготовки сборника, посвященного 70-летию Г. В. Свиридова, к обсуждению на секторе моего института (теперь бывшего). Я выдержал тяжелый бой в полном одиночестве, без всякой поддержки. На «похвалы» и «оценки» не скупились. Так, статью В. А. Гаврилина (она выйдет в сокращенном виде в № 12 «Советской музыки») без смущения и без всяких доводов назвали «хулиганской». «Шовинизм», «религиозная пропаганда» и пр. милые определения так и сыпались как из рога изобилия. В ультимативной форме потребовали убрать статью Гаврилина. Конечно, я отказался. И в самый напряженный момент произошло давно мною ожидавшееся событие. Ректор консерватории Чернушенко наконец пригласил меня возглавить кафедру истории русской и советской музыки. Тут уж выражению злобы у моих бывших коллег не было пределов! <…>
Бой вокруг моего сборника носил отнюдь не частный характер, за ним просматривается более глубокая и хорошо Вам понятная конфронтация сил. Имя Свиридова сегодня — в своем роде знамя в музыкальном движении, и, как вы догадываетесь, есть много людей, которые стоят под иными знаменами по ту сторону баррикад. Идет борьба, и я вступил в нее теперь уже в качестве рядового бойца, а не стороннего, сочувствующего наблюдателя. Вот почему я не мог Вам ответить сразу.
Письмо сопровождалось припиской:
2 января 1986 года я ответил А. С. Белоненко, приложив к письму новую клюевскую публикацию — незадолго до этого она появилась в 43-м номере альманаха «Поэзия», выпускавшегося издательством «Молодая гвардия». Благодаря главному редактору издания поэту Николаю Старшинову там были напечатаны пять стихотворений Клюева разных лет, неизвестных в России, с моим вступлением.
В тот же день я отправил другой экземпляр альманаха Свиридову. В сопроводительном письме шла речь (правда, помнится мне об этом не вполне отчетливо) о моих исключительно сильных впечатлениях от первых двух концертов юбилейного филармонического абонемента № 10 «Георгий Свиридов». Оба они состоялись в присутствии автора в Большом зале консерватории 25 и 29 декабря 1985 года. Провел их Евгений Светланов с Государственным симфоническим оркестром СССР. Из симфонических сочинений композитора в первом из концертов исполнялись «Маленький триптих для оркестра» и «Музыкальные иллюстрации к повести А. С. Пушкина „Метель“», а во втором — сюита «Время, вперед!». Центральное место в программах концертов заняли произведения для хора и оркестра: «Поэма памяти Сергея Есенина» (25 декабря; Республиканская академическая русская хоровая капелла имени А. А. Юрлова, солист А. Масленников), «Снег идет», «Весенняя кантата» на слова Н. А. Некрасова, «Курские песни» и «Патетическая оратория» (29 декабря, с участием четырех хоров: Большого хора Всесоюзного радио и Центрального телевидения, Московского и Новосибирского камерных хоров и капеллы мальчиков при Московском хоровом обществе; солисты И. Архипова и Е. Нестеренко).
Вскоре мне пришло из Москвы заказное письмо с почтовым штемпелем отправления на конверте — 14.01.86. На вложенной в него новогодней открытке было написано:
Дорогой Сергей Иванович, получил книжку альманаха «Поэзия» с Вашей прекрасной статьёй и подборкой стихов Н. А. Клюева. Большая Вам благодарность! Как приятно видеть, что эхо Клюева стало откликаться в нашей жизни — то здесь, то там! Н. К. Старшинов — хороший, благородный человек и высокопорядочный, с ним, как я понимаю, можно иметь дело. Он понимает его! Важно Вам не прекращать своей исследовательской и изыскательской работы, она имеет огромный смысл для нашей культуры. Желаю Вам успеха и бодрых сил! Я — здорово устал — дел — по горло! Много есть хорошего, но есть и гадости, о них писать не буду. Привет и поздравление с праздником Святого Рождества, с Новым (старым) Годом! Г. Свиридов.
<Приписка над текстом письма:> Кланяется Вам — моя жена!
23 февраля 1986 года в концертном зале Института им. Гнесиных в честь свиридовского юбилея состоялся вечер его музыки, подготовленный силами педагогов и учащихся музыкального училища им. Октябрьской революции (ныне Московский государственный институт музыки им. А. Г. Шнитке). Впервые услышал я тогда части сюиты из музыки к кинофильму «Время, вперед!» и фрагменты из «Метели» в переложении для оркестра народных инструментов. Не скажу, чтобы от этого осталось впечатление такой же яркости и силы, которое неизменно возникало, когда эти произведения шли в оригинальном — симфоническом — звучании… Остановил внимание лишь «Романс» из «Метели», да и то потому лишь, что был аранжирован как вокализ для сопрано под аккомпанемент оркестра.
Выступали и певцы-солисты с песнями композитора. Несколько вещей исполнил хор а капелла, в том числе миниатюру на слова А. С. Пушкина «Где наша роза?..», которую я до этого не слышал. И, конечно, прозвучали сочинения более крупной формы — «Курские песни», «Снег идет» и даже отрывки из «Патетической оратории».
Атмосфера — и на сцене, и среди слушателей — была исключительно теплая, приподнятая и торжественная. Исполнители выступали с неподдельным энтузиазмом.
Автор был в зале. После концерта он обратился к его участникам, педагогам училища и слушателям и от души поблагодарил за доставленную ему радость. По окончании, в небольшой раздевалке, мы оказались рядом. Свиридов очень удивился — очевидно, не ожидал увидеть меня здесь. Мы обменялись несколькими словами, и он направился к выходу. Я смотрел ему вслед. Почему-то до сих пор не могу без волнения вспоминать видавшую виды шапку-ушанку коричневого (в прошлом) цвета, которую надел Георгий Васильевич…
Через четыре дня (27 февраля) в Большом зале консерватории состоялся третий концерт абонемента № 10. На этот раз сочинения Свиридова пела капелла им. А. Юрлова под управлением С. Гусева. Открылся концерт хоровой поэмой «Ладога» на слова А. Прокофьева. Затем были исполнены два хора на слова Есенина («Ты запой мне ту песню» и «Душа грустит о небесах»). Завершилось первое отделение «Концертом памяти А. А. Юрлова».
А во втором отделении прозвучал «Пушкинский венок». Я впервые услышал тогда это удивительное произведение в исполнении одного хорового коллектива. До тех пор мне доводилось бывать лишь на концертах, где оно исполнялось двумя камерными хорами (хором Минина и Новосибирским хором Б. Певзнера) совместно. По моему дилетантскому ощущению, Юрловская капелла (большой хор с широким спектром голосов) представила «Венок» слушателям, что ли, монументальнее и величественнее, чем это позволяли возможности камерных хоров…
И так хотелось узнать, что же думает об этом исполнении сам автор, который внимательно слушал свою музыку, сидя, как всегда, в шестом ряду партера… Но что-то удержало меня, и я не подошел к нему.
15 ноября 1986 года в Большом зале консерватории состоялся последний, шестой концерт юбилейного свиридовского филармонического абонемента предыдущего сезона. Это было как раз сольное выступление Елены Образцовой. В ансамбле с В. Чачавой она спела девять песен композитора на слова Блока и поэму «Отчалившая Русь» на слова Есенина. В «бисах» прозвучала никогда до того не слышанная мною «блоковская» песня Свиридова «Русалка» (с первой строкой «Мой милый, будь смелым…»). Скорее всего, это было первое публичное исполнение произведения.
Побывать на этом концерте Свиридовы не смогли. А мы пришли в консерваторию вместе с В. Я. Лазаревым и его женой Ольгой Эдгаровной Тугановой. Был со мной и мой сын. Само собой, тогда никто из нас и ведать не ведал, что накануне Георгий Васильевич не только вспоминал о Лазареве и обо мне, но и адресовал нам свои теплые дарственные надписи…
16 декабря, в день рождения композитора, поздравляя его с этой датой, я отправил на Большую Грузинскую 9-й номер журнала «Север» с еще одной клюевской новинкой. Там была напечатана статья «„Эти гусли — глубь Онега…“ (Из поэзии Николая Клюева конца 20-х — начала 30-х годов)» с не публиковавшимися ранее произведениями поэта, в том числе с началом его монументального произведения «Песнь о великой матери», которое ранее считалось утраченным. Статья была написана мною совместно с Людмилой Климентьевной Швецовой, десятилетием ранее принимавшей участие в подготовке стихотворений Клюева для издания 1977 года в малой серии «Библиотеки поэта». Именно ей доверил тогда друг поэта — художник А. Н. Яр-Кравченко (он ушел из жизни в 1983 году) — начало сохранившейся у него великой клюевской поэмы.
Поделиться книгой: