Брак у народов Центральной и Юго-Восточной Европы

В старину был известен интересный обряд прощания невесты с хлебом в своем доме (Мазовше). Под пение дружек молодые вставали из-за стола, на углах которого лежали четыре буханки хлеба, украшенные калиной. Около молодого стоял старший дружба с платком, около молодой — друхна. Молодые, старший дружба и старшая друхна ходили вокруг стола «за солнцем», при этом невеста плакала и целовала каждый из хлебов. После этого молодые останавливались и начинался обряд с венком; старший дружба держал венок и произносил речь от своего имени, от имени жениха и невесты. В речи он обращался к родителям невесты с просьбой благословить молодых, хвалил невесту, достойную носить венок и т. п., благодарил ее родителей, родных и всех гостей. Со словами: «Прими, панна, этот зеленый венок» — дружба вручал его старшей друхне для невесты.{41}

Перед самым выездом на венчание молодых благословляли родители невесты, она прощалась со всеми, умоляла простить ей все ее провинности, прощалась со всем, что было в доме: со столом, лавками, печью, иногда также с хлебной дежой и огнем. Прощаясь, невеста горько плакала и причитала, иначе бы ее осудили.{42}

Мать невесты давала отъезжающим в костел «ядло на возы» (jadło na wozy) — «еду на телеги»: пироги, сыр, напитки, чтобы могли есть в дороге и оделить съестным людей, которые им повстречаются. Жених и невеста получали от нее по куску хлеба, который они должны были после венчания отдать нищим. В жешовских деревнях в конце XIX — начале XX в. после благословения молодых свашка осыпала всех присутствующих «осыпанками» (osypanki) — небольшими «рогатыми» печеньями (с четырьмя — шестью углами — «рогами») из круто замешанного теста. Внутри каждой осыпанки — горох. Бросая осыпанки, свашка говорила:

Szła baba z gór, Niosła szyszelc pełny wór. Jest to we dnie, nie w nocy, Strzercie się, by wam nie wybiła by oczy. Шла баба с гор, Несла мешок шишек. Это происходит днем, не ночью, Берегитесь, чтобы вам не выбила бы глаза.

Все хватали осыпанки и бросали их друг в друга. По народным поверьям, растертые осыпанки могли помочь больным людям и скоту.{43}

Согласно традиции, у крестьян родители (есть сведения, что и братья) невесты при венчании не присутствовали, у мелкой шляхты — в костеле был отец. Нарядно одетая невеста должна была ехать в костел в венце, символизирующем ее девичество. Она не могла покрыть голову, даже если было очень холодно, так как ее распущенные волосы и венец — символ «красы» (целомудрия) — должны были видеть все люди. Если же невеста была в добрачной связи, она не только не имела права надеть венец, но должна была покрыться платком или надеть чепец.

В костел жених и невеста со своими дружками всегда ехали отдельно. Так, в Поморье в первой повозке ехала невеста — по местному названию «брутка» (brutka) — с друхнами и музыканты, во второй — жених, называвшийся здесь «бруткон» (brutkon), с товарищами — «пахолками» (расhołki). В познаньских деревнях невеста отправлялась в костел в одной повозке со «свахнами» (swachny) — подружками, которые кричали о ней: «Ой, наша! Ой, зелена! О, веселко», «О, светится». Молодой со своими друзьями ехали на венчание верхом. Также и у прусских мазур в костел брутка-невеста ехала в одной повозке со свахной, которая называлась здесь «браутмуттер» (brautmutter — добрая жена). В краковском свадебном поезде невеста находилась в повозке, жених со своей дружиной — верхом на конях. В повозках ехали все остальные свадебные гости. По обычаю, все они давали вознице невесты деньги «на кнут». В тех случаях, когда костел был близко, бывало, что на венчание все отправлялись пешком: невеста, жених, их дружины, остальные гости, музыканты.{44} По дороге в костел примечали все, что, согласно народным приметам, предсказывало молодым счастливую или несчастливую жизнь. Если по дороге в костел что-нибудь ломалось в упряжке, шел дождь или снег, то считалось, что жизнь молодых будет несчастливой. Частые ссоры молодых будто бы можно было вызвать, протащив из мести перед свадебным поездом кота за хвост (молодые будут «драть котов», т. е. ссориться), и т. п. В костеле наблюдали, кто из молодых держит сверху руку: если жених, то он будет верховодить, и наоборот. Верили, что в случае когда старшей друхне удавалось накрыть вуалью или какой-нибудь частью одежды невесты ноги молодожена, то в семье главенствовать будет жена, а чтобы было наоборот (главенствовал муж), старший дружба должен откинуть то, что набросили (Мазовше, Краковское воеводство).{45}

После венчания молодожены отправлялись в обратный путь обычно в одной повозке, а старшая друхна со старшим дружбой и сватом — в другой. Однако в Поморье, например, из костела возвращались в том же порядке, как ехали на венчание. Дорогу свадебному поезду в нескольких местах преграждали «брамами» (brama — ворота из жердей и прочего). Выкуп (водка, пиво и др.) за проезд давал старший дружба или староста. Девушки кричали: «О, весулко», «О, наша!» и т. п. В познаньских деревнях наблюдался также интересный обычай: жених в шутку пытался ускакать от остальных, парни его догоняли и возвращали. По другому еще обычаю, старший дружба бежал что есть силы вперед к поджидавшим его мальчикам, брал у них кувшин с водой и прялку (kądziel). Вернувшись, он отдавал прялку невесте, при этом ударял ее кнутом, чтобы всегда внимательна была при прядении, пил воду и отдавал ей кувшин. Она его старалась облить водой, когда он вновь в шутку ударял ее кнутом.{46}

Свадебный поезд останавливался на границе селения, дружба ломал кнут у первого возницы, за это должна была заплатить друхна. Молодые слезали с повозки. Тогда жениху давали цеп, чтобы на снопе, снятом с повозки, он показал свое умение молотить. Невеста брала прялку и веретено, чтобы проявить свое умение прясть. И в этот раз бывало, что жених в шутку пытался ускакать от невесты и свадебных гостей.{47}

Были известны четыре варианта дальнейшего свадебного веселья. В первом — гости сразу после венчания разделялись на прежние две дружины: дружина жениха отправлялась пировать в дом его родителей, невесты — в дом ее родителей. Во втором варианте — пировали вначале в корчме, но сидели каждый со своей дружиной, затем опять-таки разделялись. В третьем варианте — из корчмы все ехали в дом родителей невесты, где их ждал свадебный обед. В четвертом — в дом родителей невесты все гости отправлялись после венчания «на поченсне» (na poczęsne) на угощение. Первое угощение было скромным: нередко только из хлеба, вареного гороха или фасоли, днем гостям подавали «барщч» (barszcz) из свеклы и картофеля, вечером — хлеб, пшеничные лепешки. Первую ночь отдельно у жениха и отдельно у невесты веселились их дружины (например, в Краковском воеводстве).{48}

По-видимому, все эти обычаи могут рассматриваться как следы давних противостоящих (и даже противоборствующих) социально-локальных общностей (жениха и невесты), уксорилокального поселения супругов (у родителей невесты) и переходных форм к вирилокальному поселению (у родителей жениха), в то время уже господствовавшему.

В XIX в. наиболее распространенным был обычай заезжать после венчания в корчму, а если по дороге была не одна корчма, а несколько, то заезжали в каждую из них. Это было первым совместным пиршеством гостий жениха и невесты. Угощением зачастую были «дары» (всяческая снедь) матери невесты, которые она давала перед выездом в костел, и то, что приносили свахи. В краковских деревнях, например, в корчме участников свадьбы встречала мать невесты с хлебом, горилкой, сыром, «кукушкой», выпеченной из теста, и всем этим их угощала. В корчме по распоряжению старшей дружбы невеста сидела за одним столом с друхнами, а жених за другим — среди мужчин. В это время мать невесты возвращалась домой, чтобы приготовить все для приема гостей. В корчме пели песню о хлебе и кукушке, по-видимому олицетворяющей образ новобрачной, которая благодарила своих близких за свадьбу.{49}

Среди радомских крестьян также был распространен обычай совместного пиршества гостей молодоженов сразу же после венчания. Для этого по дороге из костела в деревню, где жили родители невесты, также заезжали в корчму. Совместное веселье там длилось до вечера, после чего все гости — участники свадьбы отвозили невесту домой. Но здесь уже они разделялись: гости жениха ехали с ним к его родителям, гости невесты оставались в доме ее родителей. Жених со всеми своими гостями приезжал к невесте только на второй день свадьбы, к вечеру на очепины — обряд надевания чепца. У прусских мазур свадебное увеселение начиналось тоже в корчме, продолжалось у свахны, а заканчивалось в свадебном доме у родителей невесты. На следующее утро плацмистш (старший дружба) с музыкантами вновь приглашал гостей. В этот день происходило «очепение» молодой, после которого она должна была танцевать с каждой из женщин.

На третий день свадьбы, в воскресенье, молодую отвозили в дом родителей мужа. Там ее трижды проводили около печи, чтобы «никогда не покидала мужний дом». У ленчицких и калишских крестьян, в отличие от свадьбы к других районах Польши, на свадебный обед после венчания гости и жениха и невесты ехали вместе в дом родителей невесты. Обязательным свадебным блюдом был горох: когда его подавали на стол, пели о нем песню. В конце обеда друхны вносили огромный калач из пшеничной муки. Для надевания чепца молодую сажали на стул или, по более старому обычаю, на хлебную дежу, покрытую кожухом. В калишских деревнях через неделю после свадьбы, до того, как в воскресенье молодуха должна была идти в костел на «вывод», «выводзины», женщины отрезали ей косу, которую она хранила у себя в сундуке (скрыне), а иногда и продавала. У познаньских крестьян более древним обычаем было первое пиршество в корчме (здесь было распространено ее название «гостинец» — gościniec) потом стали направляться в дом родителей новобрачной. Около дома ей приказывали сесть на дежу, давали хлеб и нож. Она резала хлеб и раздавала его бедным и детям, что, по мнению крестьян, должно было обеспечить урожай ее семье.

Повсюду в Польше молодоженов у порога дома невесты встречали или только ее родители или также и родители жениха с хлебом и солью на крышке от дежи. Бывало, что мать выходила навстречу молодоженам в вывернутом кожухе. Повсеместно, по обычаю приветствуя невесту после венчания, брали ее руку через кожух или мех, говорили; «Встречаем космато, пусть будет богато». Молодых осыпали овсом под старинную песню «Буйны овес».{50}

Интересен старинный обычай устраивать «малый обед» после возвращения из костела. Для этого мужчины давали деньги, женщины, особенно свахи, приносили закуску. Мелкая шляхта не устраивала обеда в складчину, зато у нее было принято, чтобы местные гости забирали к себе до свадебного пиршества гостей, приехавших издалека.{51}

Главное свадебное пиршество у поляков начиналось обычно вечером. Перед этим полагалось еще раз пригласить гостей. На крестьянской свадьбе молодожены, старший дружба и скрипачи сидели за отдельным столом, поставленным в углу, остальные — за другим большим столом или за несколькими столами (например, в Краковском воеводстве). Среди крестьян встречался другой, вероятно более старый, порядок размещения за столом, когда рядом с молодым сидели его гости, с молодой — ее гости (Мазовше). На свадьбе шляхетской, по обыкновению, молодожены сидели посредине одной из сторон стола, лицом к входным дверям. Рядом с молодой за столом находились старшая сваха, иногда свекровь и другие женщины, которые назывались свахами. Около молодого — старший сват, отец и другие сваты. Напротив новобрачных сидели дружбы со своими дружками, оставшиеся места занимали остальные гости.

На свадебный стол особенно часто подавались отварная и тушеная свинина в горячем и холодном виде, студень, «капустник» или баршч из свеклы, бульон с клецками, горох, у бедняков — репа. Обрядовые блюда — коровай (korowaj) и запеченная курица. За обедом гости кричали: «Горький барщч!», «Горькая капуста!», пока молодой не поцелует свою супругу. Иногда во время свадебного обеда появлялись ряженые: «бабы», «деды», «медведи» и др. В конце свадебного застолья обыгрывался сбор денег от гостей… По столу двигали искусно изготовленного «козелка» (koziołek — козлик) и пели песню, чтобы его пожалели, дали деньги, а за это музыка будет играть до утра (Краковское воеводство).{52}

После обеда и танцев до позднего вечера начинались так называемые «забёры» (zabiory): старшая сваха брала к себе на ночь молодоженов и старшего свата, старшая друхна — старшего дружбу, остальные устраивались как придется (Мазовше). В деревнях, где эта древняя свадебная традиция исчезла, новобрачные сразу же ночевали у родителей молодой. В далеком прошлом для гостей в избу, где была свадьба, вносили солому, и они ложились там спать без разбору, но каждый дружба старался лечь рядом со своей дружкой. Молодоженов провожали спать на чердак или в «стодолу» (stodoła — сеновал). В некоторых деревнях, кроме соломы, вносили в избу кровать. В шутку новобрачный ложился на нее и звал жену прилечь отдохнуть с ним, что вызывало всеобщее веселье. Случалось, что на солому молодоженов укладывали насильно, а зачастую, также насильно, других юношей и девушек. Это, по мнению польского этнографа С. Двораковского, было пережитками древних обрядов, связанных с «поклядинами» (pokładiny) — укладыванием молодых в первую брачную ночь. В старину бывало, что при этом в постель, приготовленную для молодых, вначале ложился дружба и тогда молодой «выкупал» у него свое место. По своим истокам это было символической платой жениха за свое право на первую брачную ночь.

С первой брачной ночью были связаны некоторые магические действия. Так, например, в первую ночь под перину молодым помещали куклу из тряпок, иные предметы. Если хотели, чтобы первым родился сын, клали под подушку мужскую шапку, кнут и рукавицы, если дочь, то туфлю. Утром гости шли будить новобрачных, обливая их водой. Приходил старший дружба, музыканты играли им «на дзень добры» (na dzień dobry — «на добрый день»), но если молодая оказывалась не целомудренной, ей надевали на шею хомут, всячески оскорбляли ее и т. п.{53}

В свадебном торжестве важнейшим событием были очепины, чепины — надевание чепца, что символизировало прощание молодой с обществом девушек и вступление в круг замужних женщин. У крестьян этот обряд совершался чаще до «пшеносин» — переезда невесты в дом родителей жениха. Позднее их приурочили к свадебному обеду. Начиная обряд очепин, пели: «Это уже не свадьба, только очепины, это уже не девушка, только хозяйка».{54}

В Краковском воеводстве в день, когда справлялись очепины, жених приезжал к невесте на коне. Однако он должен был остановиться перед закрытыми воротами на усадьбу ее родителей. Для того чтобы их открыли, жених должен был заплатить выкуп, если ему не удавалось их перескочить. На коне жених въезжал не только во двор, но иногда в сени и даже в жилую часть дома. Невеста преграждала путь жениху, вставая между конем и порогом хаты, окруженная домашними и гостями. Тогда жених платил невесте за проезд деньги, которые она прятала в коморе. Жених в это время соскакивал с коня и шел в дом. Очепины совершались вечером, символизируя переход невесты в группу замужних женщин. Об этом их значении свидетельствует шуточная борьба за невесту между девушками и женщинами, сопровождавшаяся песнями и выкриками: «Ой, наша!» и т. п. Ритуальный танец невесты начинали ее подружки, затем танцевали с ней товарищи жениха, после них — замужние женщины и старший дружба. У него, чтобы потанцевать с невестой, выкупали ее женатые мужчины. Некоторые из них наряжались «купцами», торгуясь, указывали на «недостатки» невесты, причем называли ее то «телкой», то «скотинкой». Желая «поднять цену» на невесту, старший дружба, наоборот, всячески ее восхвалял, говорил, что это «красивая и здоровая телка», «добрая (хорошая) скотинка — много молока дает» (познаньские деревни). Во время танцев старший дружба, победив в шуточной борьбе со старостиной, отдавал молодую друхнам и дружбам. После этого он ее «продавал» старостине, а та — женщинам, которые должны были ее «чэпичь» — надевать чепец (краковские деревни).{55}

Более древним был обычай совершать очепины в коморе, куда не пускали ни девушек, ни мужчин. Чепец на молодую надевали замужние женщины, при этом ей остригали волосы по уши. В XIX в. этот обряд зачастую совершали также и в избе, где молодую сажали на дежу или стул. В Краковском воеводстве под песню о хмеле с молодой снимали венок. Замужние клали невесте на колени несколько чепцов; каждый раз, когда надевали невесте какой-нибудь из чепцов, она его сбрасывала под предлогом, что «он ей не к лицу», тесен, велик и т. п. Наконец старостина надевала на нее чепец. В шутку прикрывали молодую и несколько ее подружек платками, а молодожен угадывал, которая из них его супруга, и выкупал ее у старостины. Как бы принимая новобрачную в свое общество, с ней танцевали все замужние женщины. Трижды танцевала молодая со своим мужем, но при этом дважды представлялась хромой и возвращалась к старостине и только на третий раз танцевала так, как надо. В том же Краковском воеводстве (повят Вадовице) случалось на очепинах, что молодая несколько раз убегала от старостин, пока они окончательно не усаживали ее на дежу. Тогда, сняв венок, они надевали на нее небольшой льняной чепец и покрывали платком. Сопровождался этот обряд песней о хмеле. Тем временем друхны стерегли жениха, а если ему все же удавалось убежать, они его искали и находили. Несмотря на их усилия, он отказывался возвращаться к невесте и кричал: «Не хочу бабу, только девушку!» После долгих уговоров и платы, которую давали жениху друхны (часто это им дорого обходилось), он приказывал, чтобы за ним пришли музыканты, и только с ними уже возвращался к невесте.{56}

В середине XIX в. несколько иначе выполнялся обряд очепин в сандомирских деревнях. Здесь во время очепин посредине избы сидел на стуле старший дружба. Невеста танцевала с каждой из друхен и после каждого танца убегала к дверям, чтобы отдалить потерю своего девичьего венка. Тогда старший дружба подбегал к ней, обнимал и сажал к себе на колени. Из его объятий невеста вновь шла танцевать с друхнами, что означало прощание с подругами своего девичества. Затем ее окружали старостины, снимали с нее головной убор из лент и надевали чепец. Гости давали невесте «на чепец» деньги. Это сопровождалось песней с просьбой к каждому из присутствующих одарить ее деньгами. После этого невеста танцевала с каждой из старостин по очереди, что символизировало принятие ее в среду замужних женщин.{57}

Интересный обычай одаривания невесты во время очепин в складчину был распространен в Поморье. Сумма денег была иногда столь велика, что молодые могли даже купить на них корову. Молодуха должна была отпраздновать свое вступление в общество замужних. Если она этого не делала, то в конце масленицы — в «пепельную среду» (popielec) — женщины везли ее насильно на тачке в корчму и там получали от нее выкуп в виде угощения.{58}

В северо-западных районах и мазурско-подлясском пограничье в шутку совершали очепины жениха, надевая ему на голову венок из стеблей гороха или старую шапку.{59} Этот шуточный обряд был, видимо, пережитком древних традиций подстригания волос жениха, символизирующего его вступление в круг женатых мужчин, подобно тому, как это, например, имело место в старину у белорусов. После общераспространенных очепин невесты староста или старший дружка делил между гостями обрядовый хлеб, известный в восточной части страны под названием «коровай», в западной — «колач». Обрядовым блюдом была также печеная курица, которую разрезал и делил между гостями старший сват. Это происходило также на очепинах или на свадебном обеде, с которым нередко они совмещались (например, в Мазовше).{60}

Традиционная свадьба у поляков в зависимости от времени переезда невесты в дом жениха — «пшеносин» (przenosiny) — разделялась на два типа. В первом переезд невесты в дом жениха происходил на следующий после венчания день или в ближайшие два дня, во втором — через две или даже через шесть недель после венчания. Интересно, что там, где был распространен второй тип свадьбы, жених после венчания оставался на несколько дней в доме родителей невесты. К его родителям молодожены приезжали только в «отведзины» (odwiedziny), причем молодая вскоре возвращалась к себе домой и там жила до пшеносин (например, в Высоко-Мазовецком повяте).{61}

Кроме этих двух типов, в XIX в. была распространена переходная, по-видимому, форма пшеносин. Так, например, в горах и предгорье на третий день свадьбы вечером молодую, одетую так же, как на венчание, вели с родителям ее супруга. Двери их дома открывали после песни с обращением к свекрови с просьбой об этом. Прибывших встречали на пороге дома, давали им кусочки калача или хлеба. Новобрачная, в свою очередь, давала свекрови четыре хлеба. На следующий день рано утром молодая отправлялась к своим родителям, где веселились ее гости. Женщины приносили невесте пряжу, лен, коноплю, прялку и т. п. Жених со своими родителями и гостями вновь шли «в поход» за молодой. Среди них был ряженый дед, обмотанный перевяслами и соломой. Пришедшие уводили невесту в дом жениха на чепины.{62}

По свидетельству источников и литературы, в XIX в. особенно широко был распространен первый тип пшеносин — переезд в дом родителей жениха на второй-третий день после венчания. Он начинался со сборов приданого невесты (перины, подушки, одежда, утварь и т. п.), которое торжественно укладывалось на возы. Выводили из хлева корову (или несколько — в зависимости от зажиточности родителей невесты), мелкий скот, которые также входили в приданое.

Во время прощания молодой со своей семьей и домом гости нередко старались «украсть» для нее в доме ее родителей все необходимое в хозяйстве — от ложки до птицы и даже коровы. Украденное становилось собственностью молодухи. Когда участники пшеносин приближались к дому молодожена, его супруга убегала и пряталась, он должен был ее найти. Мать встречала сына с невесткой хлебом и солью. Невестка, по обычаю, сразу же должна была показать, какая она хозяйственная. Для этого около порога клали кисть для побелки стен, ставили прялку с куделью и т. п. Невестка отодвигала прялку на положенное место в доме, кисть бросала на печь, кудель за печь (опочиньские деревни Келецкого воеводства). Существовала также примета: если невестка подымет брошенную свекровью метлу и поставит в угол, то будет она хорошей хозяйкой. Невестка дарила свекрови и свекру по рубахе, свекру еще полотняные штаны, в противном случае ее могли осудить (Мазовше).{63}

Если выходила замуж вдова, в дом нового мужа ее водворяли, по-видимому в целях оберега, через окно, разбив стекла и прежде бросив туда кота (краковские деревни). Иногда также и не вдовую невестку впускали не через дверь, а через окно: по народным приметам это делалось для того, чтобы ей «не хотелось убегать».{64}

В обычаях встречи новобрачной большую роль играл обрядовый хлеб. Так, в Краковском воеводстве, встречая молодую, свекровь давала ей буханку хлеба. В избе молодая трижды катала этот хлеб с одного конца стола на другой, затем разрезала его и раздавала куски детям.{65} В Мазовше во время пшеносин брали из дома невесты в дом жениха каравай и там им одаривали всех участников свадьбы, начиная с главных — молодоженов и их родителей, сватов, свах и др. Известна обрядовая кража каравая и его выкуп старшей свахой.

Во время пшеносин выступали ряженные медведями, разыгрывались разные сцены, связанные с этим событием. Дружбы рядились «торговцами» и «продавали» всякую мелочь. Молодой выкупал у «торговцев» «куфр» (сундук) своей супруги. Снимая куфр с телеги, парни делали вид, что он очень тяжел. Нередко они сами в шутку клали в куфр камни, чтобы он был потяжелее.{66}

Через несколько дней после свадьбы, чаще всего в воскресенье, в доме родителей новобрачной устраивалась малая свадьба — «поправины» (poprawiny), иначе «огон» (ogon — хвост). На поправины собирались близкие родственники молодоженов, старшая сваха, старшая дружка. Бывало, что они в складчину помогали родителям молодой справить поправины. Иногда на поправинах танцевали женщины в венках из крапивы, в кожухах, вывернутых мехом наружу. Танец этот, вероятно, был ритуального происхождения.{67}

Большое значение придавалось обычаю, по которому молодуха в следующее после венчания воскресенье после обязательного религиозного «вывода» (wywód) в костел (до этого она считалась нечистой) шла на так называемое «пшебабе» (na przebabę) в корчму, чтобы отметить свое вступление в круг замужних женщин (радомские деревни).{68}

После «вывода» супруги, взяв с собой пироги и иную еду, отправлялись к родителям молодой на послесвадебник, или «окрухы» (okruchy). которые справлялись в кругу близких родственников.{69}

* * *

Городская свадьба. Свадьба разных социальных групп городского населения Польши в XIX — первой четверти XX в. сохраняла некоторые древние традиционные элементы, присущий ей игровой характер и в то же время значение общественной санкции перехода молодых людей в круг людей семейных. Особенно это относилось к свадебным торжествам тех горожан, которые были тесно связаны с сельскими жителями происхождением, узами родства или свойства. Свадьба простолюдинов в небольших городах и местечках мало отличалась от сельской, так же как и многое другое как в их повседневной жизни, так и в праздничных обычаях и обрядах (например, в праздниках календарного цикла). В начале XX в. процесс урбанизации заметно нивелировал их быт, но нивелировка происходила и в сельской среде, хотя менее интенсивно.

Наиболее полное представление о свадьбе городских рабочих дают этнографические материалы, собранные в г. Лодзи — важном промышленном центре Польши.{70}

Среди лодзинских рабочих церемония приглашения на свадьбу в конце XIX — начале XX в. была подобна выполняемой в сельской среде. Согласно традиции, вначале приглашали старостину, старосту, крестных, ближайшую родню и соседей, а после них — сверстников жениха и невесты. Помолвленные после оглашения в костеле сами ходили приглашать гостей. Приглашая пожилых людей, они подчеркивали свое уважение к ним тем, что целовали им руки, обнимали их ноги.

Вечером около дверей комнаты, где жила невеста, били «на счастье» стеклянную и глиняную посуду — бутылки, тарелки, горшки. Если она работала на ткацкой фабрике, то случалось, что все это били перед ее станком.

Свадьба рабочих всегда начиналась в субботу во второй половине дня, а кончалась к вечеру в воскресенье. Таким образом, в отличие от крестьянской она длилась всего только два дня, свободные от работы на фабриках и заводах; дополнительного времени на свадебное торжество администрация промышленных предприятий не предоставляла. Но и сокращенная во времени свадьба сохраняла много традиционных обычаев, часть которых была связана с сельской средой, другая создалась уже в городе и также стала в семьях лодзинских рабочих передаваться от поколения к поколению. Так, например, обычай иметь на свадьбе друхен и дружб был тем же, что и в деревнях, но они отличались от деревенских парней и девушек, выполнявших те же роли в свадебной церемонии. На свадьбу они надевали праздничную одежду городского типа. Правда, в конце XIX — начале XX в. в деревню проникает городской костюм, и это сказывается на одежде сельских женихов, невест и свадебных гостей, прежде всего молодежи.

По давней традиции невесту одевали после приезда жениха не в родительском доме, а у соседей. Полагалось к венчанию надеть на нее все новое, как говорили, «из-под иглы»: это сулило ей счастье в супружестве. Костюм невесты состоял из белого, реже — иных светлых тонов платья, белых чулок, белых или черных туфель и длинной фаты — «велона» (welon). Жених надевал на свадьбу черный костюм, белую рубаху с бабочкой, шляпу с высокой тульей, белые перчатки.

Войдя в родительский дом, наряженная к венцу невеста здоровалась с ожидавшим ее женихом и прикалывала ему к правому борту костюма бант с искусственными цветами. Друхны прикалывали банты дружбам. Невеста получала от жениха свадебный букет из живых или искусственных цветов. Родители благословляли будущих супругов. С напутственными словами к ним обращались староста или старостина, после чего они прощались со всеми присутствовавшими. Весь этот обряд в своей основе не отличался от благословения в сельских семьях.

Под звуки музыки нареченные выходили из дома. Еще в начале XX в. они, по обычаю, ехали в костел раздельно: впереди невеста с дружбами, за ней жених с друхнами, за ними остальные. Позднее распространился новый обычай: жених и невеста вместе ехали и в костел и из костела в карете, украшенной белыми цветами.

При встрече молодоженов, вернувшихся из костела, им давали хлеб, соль и ребенка, что имело магическое значение: должно было обеспечить достаток в совместной жизни и рождение детей. Всех гостей приглашали за стол на первое свадебное угощение. По сохранившейся давней традиции вначале садились молодожены, староста, старостина, старшие гости, а потом уже молодежь. Когда подавали кофе, старостина обращалась к свадебным гостям с песней: «Ой, горький этот кофе, ой, горький». Гости кричали: «Горький кофе!» — молодые целовались. Тогда старостина пела: «Ой, сладкий кофе, ой, сладкий».

Во время второго угощения — обеда — гости кричали, что все несоленое, также, чтобы молодые целовались. В свадебной церемонии старинный обряд очепин выполнялся в ночь после свадебного пиршества. Старший дружба сажал невесту на стул посредине комнаты. Обряд начинался песней: «Do oczepin grają… Oj chmielu…» («Играют к очепинам, ой, хмель»). Старостина снимала с головы невесты венок и, положив его на тарелку, отдавала жениху. Она трижды надевала тюлевый чепец на голову невесты, но только на третий раз невеста его не сбрасывала.

К старинным обрядам относилось «вкупины» (wkupiny) — «вступление» молодой в общество замужних, отмечавшееся в некоторых семьях рабочих (Лодзь). Невесту в чепце приводили к гостям, ее окружали замужние женщины, они кричали: «О, наша, о, наша!», каждая из них танцевала с невестой. Это был танец невесты. Исполнялся во время вкупин еще и танец «здавиновы» (zdawinowy): все мужчины по очереди танцевали с невестой, а женщины с женихом. В конце танца старостина передавала невесту жениху. Интересно, что в Лодзи в начале XX в. общий обряд вступления молодых женщин в круг замужних справлялся в последний день масленицы — «на остатки». Известно, что этот обряд был широко распространен в деревнях. В таком развитом промышленном городе, как Лодзь, этот обряд был приспособлен к специфике жизни работающих женщин. Там «на остатки» замужние женщины подъезжали на санях к воротам фабрик, забирали всех возвращавшихся с работы молодух и везли их на пиршество.

На самой свадьбе в рабочих семьях иногда происходила шуточная церемония «угадывания» женихом своей невесты, сидящей с друхнами на полу под одной большой простыней. За каждую ошибку жених платил штраф.{71}

* * *

Традиционная свадьба у поляков справляется и в настоящее время. Однако после второй мировой войны политические, экономические, социальные и культурные преобразования в ПНР отразились на глубинной сущности ее обычаев. Свадьба сократилась и за счет ее некоторых циклов, и в отношении времени выполнения основных церемоний. Возросло значение гражданского брака. Не только в городе, но и в деревне упростилось приготовление к свадьбе. Более того, под влиянием молодежи и в крестьянской среде стали придерживаться городских обычаев. Вместо нескольких дней свадьбу нередко справляют один день. По сравнению с прошлым на свадьбу приглашают меньше гостей, хотя свадьбу отмечают очень торжественно.

Н. Н. Грацианская

Чехи и словаки

Господствующей формой заключения брака у чехов и словаков в конце XIX — начале XX в. был свадебный обряд, сопровождавшийся церковным венчанием. В структуре свадьбы с характерным для нее сосуществованием разновременных явлений и в этот период можно было проследить рудименты других, более ранних форм брачного ритуала (умыкания, выкупа), распространенных в древности и у других народов Европы.{72}

Существует обширный материал по традиционной народной свадьбе чехов и словаков, публиковавшийся в многочисленных народоведческих, региональных, этнографических журналах второй половины XIX — начала XX в.{73} В чешских и словацких землях, находившихся в составе габсбургской монархии, правящие круги которой проводили последовательную политику централизации и германизации, это был период зарождения национального движения за сохранение национальных традиций и родного языка. В это общественно-политическое движение вовлекались широкие слои народа. Романтически настроенные деятели национального возрождения обращались к народной словесности и обычаям в поисках подтверждения самобытных традиций и прав на самостоятельное национальное развитие. Празднование крестьянской свадьбы — веселое и торжественное событие для всех жителей деревни — особо привлекало их внимание красочностью народных костюмов, музыкой и танцами, песнями и свадебными речами на родном языке, полностью искорененном из официальной и общественной жизни страны.

Во время последней коронации чешским королем Фердинанда Габсбурга в Праге в 1836 г. в торжественном шествии демонстрировалась сельская свадьба из разных областей Чехии и Моравии. Это вызвало подъем национальных чувств у чешской аристократии и высших буржуазных кругов, вошли в моду театральные свадебные церемонии в национальных костюмах.{74}

Особое место среди описаний свадьбы занимают руководства по соблюдению свадебного ритуала, которые появились уже с конца XVII в. Некоторые из них выдержали множество изданий и были чрезвычайно популярны у ряда поколений. В Чехии это в первую очередь «Свадебные договоры и хвалебные речи», собранные и дополненные Франтишеком Яном Ваваком — сельским старостой в д. Милчицы у г. Подебрады в 1765 г. Книга переиздавалась 18 раз, а кроме того, постоянно переписывалась от руки.{75} Одно из самых ранних руководств по празднованию словацкой свадьбы было составлено Павлом Михалко в 1815 г.{76} Печатались и другие сборники такого рода. Почти в каждом из них заметно стремление упорядочить и исправить свадебный ритуал, исключив из него сохранившиеся с дохристианских времен «непристойные» обряды и дополнив нравоучительного содержания речами. Характер пособия по проведению свадьбы сохраняли и ее описания более позднего времени. У чехов в Моравии в конце XIX в. самым известным из них был сборник Б. М. Кулды «Свадьба в народе чехославянском», вышедший в Оломоуце в 1866 г. Спрос на него был так велик, что в 1890 г. его переиздали в 4-й раз.{77}

Одним из первых в 1868 г. было опубликовано руководство по словацкой свадьбе А. Е. Тимко.{78} Это подробнейшее описание свадебного обряда с указанием многих его локальных вариантов. В заключении автор подчеркнул, что главная его цель — сохранить исчезающие словацкие народные обычаи, «так как народ, отрекшийся от своих обычаев и обрядов, может исчезнуть из мировой истории, и ничто его не сможет воскресить».{79}

Влияние всей этой печатной литературы, рассчитанное на широкие массы народа в период подъема национального движения у чехов и словаков, нельзя не принимать во внимание при изучении развития свадебной обрядности, особенно в чешских областях второй половины XIX в., где уровень грамотности и среди сельских жителей был очень высоким.

В конце XIX — начале XX в. появился целый ряд работ, посвященных свадьбе у отдельных областных групп чехов и словаков, что было связано с подготовкой и систематизацией материалов к Чехославянской этнографической выставке в Праге в 1895 г.{80}

Большое внимание свадебным обычаям уделял в своих работах Л. Нидерле. В монографии «Моравская Словакия» ему принадлежит раздел о свадьбе.{81} В многотомном труде «Славянские древности» Л. Нидерле посвятил отдельную главу древнеславянским брачным ритуалам. Реконструкция дается в широком индоевропейском контексте. Предложенная Л. Нидерле характеристика структуры славянской свадьбы сохраняет значение до сих пор.{82} Она уже неоднократно дополнялась и уточнялась на основе имеющихся в настоящее время материалов, в том числе и в серьезном сравнительно-типологическом исследовании Яна Коморовского «Традиционная свадьба у славян».{83} Однако обе эти работы рассматривают наиболее древние элементы свадебной обрядности славян, но здесь необходимо изучать не только архаические черты, но и сложные поздние напластования, связанные с различными сторонами жизни народов в целом.

Многочисленные данные о традиционной свадьбе чехов и словаков конца XIX — начала XX в. касаются главным образом наиболее зажиточной части крестьянского населения. Сведения о свадьбах деревенской бедноты почти совсем отсутствуют, социальную дифференциацию можно увидеть только в противопоставлениях «богатая свадьба» — «бедная свадьба». Скуден материал о свадебных обычаях в рабочей среде, в то время как в чешских землях рабочие в этот период составляли значительную часть не только городского, но и сельского населения. Кроме того, большая часть данных собиралась энтузиастами-любителями, что отразилось на качестве описаний, но и этот материал распределяется далеко не равномерно по всей территории расселения чехов и словаков.

Чехословацкие этнографы в последнее десятилетие (1970–1980 гг.) продолжали изучение традиционной свадебной обрядности. Разделы о семейной обрядности публиковались в первых обобщающих трудах о народной культуре,{84} а также в региональных монографиях.{85} Появился и ряд серьезных статей о чешской и словацкой свадьбе в прошлом и настоящем.{86} В то же время до сих пор не существует фундаментальной работы, систематизирующей и обобщающей весь этот собиравшийся более 150 лет этнографический материал. Восполнить этот пробел в значительной мере помогут планируемые в ЧССР публикации этнографических атласов.

При изучении свадебного ритуала у чехов и словаков необходимо учитывать разницу в социально-экономическом развитии чешских и словацких земель конца XIX — начала XX в., отражавшуюся и на состоянии традиционной народной культуры.

Принято считать, что именно между чешскими землями и Венгрией (в северных комитатах которой жило словацкое население) еще в начале XX в. проходил рубеж, отделяющий промышленные страны западной части Европы от ее отсталого юго-востока, превращенного в аграрно-сырьевой придаток Западной Европы. Чешские земли в конце XIX в. являлись наиболее развитой в промышленном отношении частью Австрии. Подъем промышленного производства сопровождался общим техническим прогрессом, ростом городов и промышленных центров, развитием коммуникаций, быстрым процессом урбанизации. В сельском хозяйстве в последней трети XIX в. было занято 43 % населения. С развитием капитализма в сельском хозяйстве, отличавшимся высокой интенсивностью, углублялась классовая дифференциация крестьянства. Разорявшаяся часть крестьянства пополняла рабочий класс, ставший к тому времени общественно-политической силой. Венгерская часть Австро-Венгерской империи в конце XIX в. оставалась аграрной. В словацких комитатах в 1870-х годах сельским хозяйством занималось 80,9 % населения.{87} При этом более 70 % всех крестьянских хозяйств принадлежали к малоземельным или безземельным. Отдельные области развивались в экономическом отношении неравномерно, особенно отставали горные северные и восточные районы с малоплодородной землей, население которых занималось отходничеством, сезонными работами на юге Венгрии; отсюда шел главный поток эмигрантов в Америку и другие страны.

Значительная часть рабочих Словакии была занята на мелких предприятиях, разбросанных по всей стране; они сохраняли крестьянское хозяйство и были тесно связаны с традициями сельского быта (так называемые коворольники (kovorolníky), т. е. полурабочие-полукрестьяне).

Различия в социально-экономическом развитии чешских и словацких областей сказались и в нормах семейного права. Для чехов в XIX в. была характерна простая семья, состоящая из родителей и их неженатых детей. После женитьбы старшего сына в зажиточных и середняцких крестьянских семьях родители по праву майората передавали ему свое хозяйство и дом и переселялись в отдельное жилое помещение. Новый хозяин взамен обязан был ежегодно давать родителям определенную сумму денег или часть урожая — «выменек» (výměnek). Старший сын должен был также выплатить части наследства братьям и сестрам. Все эти обязательства приводили к задолженности даже среднего размера хозяйств.{88} В семьях малоземельных крестьян выменек не практиковался. Родители, передав землю и дом одному из сыновей, продолжали жить и вести хозяйство совместно с его семьей. В XIX в. чаще всего с родителями оставался младший сын.

В крестьянских семьях на протяжении всего XIX в. мужчина-хозяин занимал первенствующее положение, а женщина с детьми — подчиненное. В семейных делах женщина в большинстве случаев была лишена права голоса, несмотря на то что в юридических документах в это время она считалась совладелицей имущества семьи. Только отец распоряжался основной частью семейного бюджета. Любые, даже самые мелкие покупки могли совершаться лишь с его разрешения. Взрослые холостые сыновья не имели никаких собственных средств и нередко брали деньги в долг с обязательством возврата после женитьбы и раздела отцовского имущества.

Отцу принадлежало почетное место за столом, он спал вместе с женой на постели в передней избе. Если после женитьбы сына хозяйство еще оставалось в руках отца, то положение в семье сохранялось прежним. Молодые спали в холодной коморе, работали в хозяйстве отца без права на оплату своего труда. Если же сын после свадьбы получал в свои руки хозяйство, то менялся и его общественный статус: место за столом, постель переходили к молодому хозяину, он представлял всю семью в поселке. Родители в таком случае обращались к нему на «Вы».{89}

Словаки не знали права майората. Раздел крестьянских хозяйств здесь не был ограничен, но он практиковался лишь после смерти главы семьи. Каждый из сыновей получал равную часть семейного надела. Во второй половине XIX в. формальное право предусматривало для женщин равную с братьями долю наследства. Однако еще и в XX в. разделы продолжали совершаться согласно обычному праву: девушки по старой традиции отказывались от своей доли надела и прочего наследства в пользу братьев. Вступая в брак, они получали только приданое.

В результате права наследования (обычного и государственного), по которому всем мужским потомкам принадлежала равная часть недвижимой собственности родителей, взрослые сыновья и после женитьбы оставались в родительском доме и вели общее хозяйство, если не находили других средств к существованию. Таким образом, в конце XIX — начале XX в. у словаков существовало два типа семьи: простая и сложная, состоявшая из двух или более супружеских пар (простых семей).

Чаще всего принцип раздела сложных отцовских семей на простые осуществлялся после смерти отца в каждом поколении. Но если после смерти отца братья со своими женатыми сыновьями продолжали вести совместное хозяйство (сложная братская семья), то при наступившем впоследствии разделе сложными оставались и их отделившиеся семьи.{90}

В горных областях Словакии с неплодородной землей и скотоводческим хозяйством полунатурального типа, где тяжелые условия жизни требовали большого числа рабочих рук, братские семьи сохранялись до 40-х годов XX в. Распад таких семей происходил медленно, он не заканчивался разделом, создавались многие переходные формы совместного ведения хозяйства, основанные на взаимопомощи и сосуществовании двух форм собственности.

В южных, славящихся плодородной почвой районах со словацким крестьянским населением протестантского вероисповедания (комитаты Новоград, часть Гонта, Гемер), была распространена традиция однодетной системы в браке. Она была вызвана чисто экономическими причинами, т. е. стремлением избежать дробления земельных участков. Если в семье не было сына, единственной наследницей являлась дочь, остававшаяся в доме родителей и после замужества. Таким образом нарушался принцип вирилокальности брака, характерный для других областей Словакии: зять-примак (pristáš — «присташ») переходил в семью жены в качестве равноправного ее члена. В то же время бездетные зятья-примаки (как и невестки) в случае смерти жены обычно возвращались в семью своих родителей.

Главой сложной словацкой семьи являлся чаще всего отец взрослых сыновей — «газда» (gazda — хозяин). Несмотря на то что по отношению к общему имуществу он не был единовластен, авторитет его был непререкаем, он мог лишить наследства (или приданого) любого из детей. Домашними делами ведала «газдиня» — старшая в семье женщина, распределявшая работу между невестками. Патриархальные черты в семейных отношениях дольше всего сохранялись в семьях крестьян земледельческих районом равнинной Словакии. Положение женщины в семье не было равноправным, она даже ела стоя, прислуживая сидящим за столом мужчинам.

В горных областях Словакии, где мужчины, как правило, были заняты отходничеством (или работали на фабрике), положение крестьянки в доме было иным. Она выполняла большую часть сельскохозяйственных работ и нередко являлась кормилицей семьи, что и определяло ее значительно большее равноправие с мужем в решении семейных дел.{91}

В системе родственных отношений важное место у словаков до недавнего времени занимало кумовство — «кмотровство» (kmotrovstvo). Оно считалось духовным родством, равноценным самому ближнему родству по крови. Крестные родители участвовали в воспитании крестников и играли важную роль в жизни семьи и во всех семейных обрядах. Как и близкое родство, кумовство считалось препятствием к браку.

Собственно свадьбе предшествовало несколько фаз свадебного цикла (выбор партнера, сватовство, помолвка, подготовка свадебного угощения), сопровождавшихся многими обычаями.

Обычное право чехов и словаков обеспечивало более высокие социальные позиции семейным по сравнению с незамужними и холостяками (например, только женатый мог быть избран в сельское самоуправление). Изменение социальной роли после свадьбы должно было быть отражено но только в правах и обязанностях, участии в развлечениях и обычаях, но и в одежде.

Сельская молодежь находилась под социальным контролем всего деревенского коллектива, где все хорошо знали друг друга. Моральные нормы еще в конце XIX в. были разными для женщин и мужчин. Контроль над женщинами и девушками был значительно более строгим. Это сказывалось и в отношении к добрачным сексуальным связям молодежи: для юноши интимная связь считалась скорее престижной, но девушку, сблизившуюся с парнем, осуждала вся деревня, в том числе и родители ее избранника. С женщиной, имеющей внебрачного ребенка, запрещалось дружить ее незамужним сверстникам, даже в костеле (где места распределялись соответственно возрасту, полу, репутации и состоятельности) она обязана была стоять среди замужних женщин. Одинокая мать носила чепец — головной убор замужней женщины, в некоторых местах отличавшийся по цвету и украшениям. Если же она выходила замуж, то, как правило, за вдовца и должна была венчаться в платке, в то время как невесты надевали венок из розмарина.

Возможностей для знакомства молодежи как в городе, так и в деревне было много. Они встречались в костелах, на ярмарках, во время храмовых праздников, на свадьбах и т. д. В деревнях устраивались посиделки (priadky — «прядки») и танцы (muzyka — «музыка»), куда приходили и юноши из соседних поселков. Кроме того, в чешских и словацких селах в определенные дни недели (четверг, суббота, воскресенье) юноши посещали дома девушек на выданье.{92} Вначале ходили под окнами несколько юношей, но после того, как одного из них девушка приглашала в дом, он ходил к ней регулярно, а нередко оставался до утра. Поведение влюбленных пар, как правило, контролировалось всеми соседями. В восточных областях Моравии существовал обычай розыска ночевавших у девушек парней. В том случае, если парень был пойман кем-нибудь из администрации села, его подвергали штрафу или какую-нибудь часть одежды уносили и он вынужден был ее выкупать.

В некоторых областях Словакии запреты христианской морали не соблюдались столь строго, к добрачным половым связям молодежи относились терпимо. В области Нитры девушки на выданье (часто со своими сестрами) ночевали в коморах, где их регулярно навещали возлюбленные. Следившие за дочерьми родители разрешали эти посещения в том случае, если парень подходил для роли будущего зятя.{93} В области Спишской Магуры в Северной Словакии добрачные связи молодежи признавало обычное право, девушка могла менять своих возлюбленных, сексуальные связи ее ни к чему не обязывали.{94} Свобода половых отношений среди неженатой молодежи в XIX в. засвидетельствована также у чехов в восточноморавских деревнях.{95}

Взаимное влечение и привязанность обычно не принимались во внимание при выборе брачного партнера в крестьянских семьях чехов и словаков. Браки, как правило, совершались по воле родителей, непослушание могло повлечь строгие санкции со стороны родителей и всего деревенского коллектива. Отказ от родительского благословения означал лишение наследства, а тем самым и возможности получить собственный земельный надел — единственное средство существования. Нормы обычного права требовали выбора брачного партнера из одной и той же социальной группы. Это правило социальной эндогамии у чешских крестьян наиболее последовательно соблюдалось в отношении старших сыновей, которым передавалось хозяйство. Для него главным критерием в выборе невесты была величина ее приданого, так как от этого зависела выплата доли наследства братьям и сестрам. Нередко были случаи, когда старший сын богатого крестьянина оставался холостым, потому что родители запрещали ему жениться на девушке с малым приданым.{96}

В словацких крестьянских семьях, где сыновья и после свадьбы вели хозяйство вместе с отцом, зависимость от родителей была более продолжительной и тесной. Родители нередко соединяли браком молодых людей без их ведома и согласия. Основную роль играл экономический фактор — l'an s l’anom, konope s konopiami a rovná s rovním («лен со льном, конопля с коноплей, а равный с равным»). Особенно сильным было стремление объединить, укрупнить свои земли (lučka k lučke, т. е. «поле к полю»); при такой возможности отступали на задний план даже такие запреты, как близкое родство. Например, в Северной Словакии, на Ораве, при объединении соседних участков земли получали разрешение на брак и родственники. В этом случае не мешала и разница в возрасте: 75-летний мужчина мог жениться на 25-летней девушке или 20-летний юноша — на 30-летней женщине.{97} Активная роль родителей в выборе невестки или зятя оправдывалась тем, что для них это были дополнительные рабочие руки в общем хозяйстве, поэтому здоровье и работоспособность будущего члена семьи имели для них важное значение.

Возраст словацких сельских невест колебался от 16 до 25 лет, но нередко 20-летняя девушка считалась старой девой. Жених, как правило, должен был быть на 5 лет старше. Если в семье было несколько дочерей, то старались выдать замуж сначала старшую из них. Случалось, что младшая выходила замуж раньше, говорили, что она «заварила кашу сестре»{98} или «бросила ей монету в терновник». В протестантских районах брачный возраст был ниже: 14—18-летние девушки выходили замуж за 18-летних юношей.

В чешских областях в XIX в. брачный возраст мужчин равнялся 24–30 годам (что было связано с военной службой), а женщин — 18–20. В более молодом возрасте можно было вступить в брак по особому разрешению с 14 лет. Жених, как правило, должен был быть старше невесты, не случались и исключения.{99}

Серьезным препятствием к свадьбе являлись конфессиональные различия. Брак с партнером другого вероисповедания в конце XIX в. был редкостью у чехов и словаков и всегда приводил к конфликту с родственниками. В таких случаях перед свадьбой один из будущих супругов переходил в другую веру. Соблюдение норм, регулирующих выбор брачного партнера (родственный, имущественный, возрастной, религиозный аспекты), при значительной классовой и религиозной дифференциации в чешской деревне конца XIX в. ограничивало возможности заключения брака внутри собственной локальной общности. В Чехии и в XVIII в. браки между подданными разных феодальных владений не были редкостью, а после отмены крепостного права и у крестьян браки были преимущественно экзогамными.{100}

В словацких селах, более крупных по размеру, чем в Чехии, в конце XIX — начале XX в. еще жива была традиция эндогамии: браки преимущественно заключались внутри одного села или группы сел. Причиной могла быть религиозная принадлежность, географическая изоляция, характерная для горных карпатских долин, и др. Так, в деревнях по верхнему течению р. Грона считалось позорным искать невесту в другой деревне вплоть до 30-х годов XX в. Число экзогамных браков здесь в среднем не превышало 5—10 %. В Угровской долине до начала XX в. браки заключались преимущественно внутри группы деревень Кшинна-Завада Омастина, где преобладало протестантское население (евангелисты).{101} В то же время в сельских районах Западной Словакии (область Трнавы и др.) преобладала экзогамия, здесь и в XIX в. вне пределов собственной деревни заключалось более 50 % браков. Социальная эндогамия внутри своей группы была характерна и для словацких промышленных рабочих: молодые рабочие женились преимущественно на дочерях своих старших товарищей, профессия становилась наследственной. Рабочие же, живущие в деревне, стремились к браку с дочерью крестьянина, чтобы получить земельный надел (особенно в областях южной Словакии).{102}

Свадьба была важнейшим событием в жизни семьи и всего деревенского коллектива или маленького городка. Чаще всего она устраивалась осенью, после уборочных работ, или весной, во время масленицы. Несчастливым для свадеб временем считался май. В Северной Словакии осуждались летние свадьбы: («Летом только птицы женятся»).{103} В словацких селах, отличавшихся многолюдностью, одновременно могли праздновать свадьбу до десяти пар молодоженов.

Предварительные переговоры, во время которых выяснялись шансы жениха и степень достатка семьи невесты, у словаков начинали посредницы — чаще всего близкие родственницы жениха. В Чехии это обычно были профессиональные сваты-мужчины. Затем устраивались смотрины («вогляди», «приепачка» — vohl'ady, priepačka — словац.), «выгледы» (vyhledy — чеш.) в доме девушки, куда приходил жених с посредниками. Родители невесты ставили угощение, несмотря на то что свадьба могла и не состояться («Из этой тучи не пойдет дождь». — чеш.).{104} После сватовства в Западной, а частично и в Средней Словакии наблюдался обычай «осмотра очага»: девушка в сопровождении родителей приходила в семью будущего жениха, чтобы осмотреть хозяйство его семьи.

В южных протестантских районах Словакии, где жених часто становился примаком, сватовство происходило у его родителей. Девушка в нем не участвовала, только ее родители. После обсуждения подробностей будущей свадьбы и имущественных проблем зятя одаривали деньгами, а иногда и свадебной праздничной рубахой.{105}

В Северной Словакии, на Горегронье, были обычаи так называемой нукачки (nukačka) (от слова — nukat’ — предлагать). Близкие родственницы девушки шли в дом родителей приглянувшегося им парня, выясняя возможности согласия на брак. При этом они говорили, начав издалека, что у них есть телочка, а здесь бычок, из обоих могла бы выйти пара. Из боязни получить отказ, эти женщины закрывали лицо, чтобы их не узнал никто из соседей.{106}

При благоприятном исходе сватовства следовал сговор: («намлуви» (námluvy — чеш.), «руковачка» (rukovačka), «питачка» (pytačka), «вера» (vera) — словац.) парень приходил к родителям девушки вместе со своим отцом, сватом и ближайшими родственниками. Со стороны невесты также присутствовали ее родные и сват, выступавшие в качестве свидетелей. В случае обоюдного согласия в чешских землях заключался когда-то устный, а позднее (с XVI в.) письменный договор о заключении брака, венчание в церкви его только подтверждало. В свадебном договоре содержались точные сведения о размере приданого невесты, о помощи родителей с одной и с другой стороны в устройстве нового хозяйства молодоженов. Здесь же обычно у чехов оговаривались размеры выменка для родителей жениха, если они передавали хозяйство сыну.{107} Сговор кончался угощением и выпивкой.

Во время сговора в Словакии молодые обменивались взаимными подарками — кольцами, полотенцами, яблоками, жених получал «перо», которое носил на шляпе. Совершался обряд соединения их рук, после чего они считались женихом (ženich) и невестой (nevesta). Одновременно заключался письменный договор — «завазек» (zavázek), по которому в случае отказа одной из сторон должно было быть выплачено отступное.{108}