Агатангел, или Синдром стерильности

Хотя, похоже, я несколько упрощаю, и дело не ограничивается только этим почти марксистским конфликтом между общественным и личным. Раньше я никогда не ставила перед собой вопрос, разделяю ли политические взгляды своего отца и представителей тигиринского феномена. Я выросла и жила в этом и давно перестала оценивать и анализировать. Я жила с убеждением, что все уже оценено и проанализировано до меня, и такая некритичность, конечно, не делает мне чести. Как сказал бы на это наш школьный учитель геометрии, не следует путать аксиому с теоремой, то есть принимать на веру то, что требует доказательства, и наоборот.

Поэтому пока что я хорошо представляю, как не должна выглядеть моя диссертация. Но еще не знаю, как она должна выглядеть. Однако, может быть, все гораздо проще, и мои пессимистические рассуждения объясняются просто возрастной депрессией, предменструальным синдромом или вообще «ранним климаксом» — в подобных случаях этот диагноз ставит всем, кому за двадцать, одна моя знакомая.

Магическое трудоустройство

Прежде чем оказаться в составе штатных сотрудников «КРИСа-2», я два года прожила в городке с благозвучным названием Гагенау-Гугбах-Гег-дер-Генбахшталь, точнее, «шта-а-аль», как выговаривают местные жители. Что именно означает это название и означает ли оно хоть что-нибудь, я не знаю, могу сказать только, что «дер» в немецком языке может обозначать именительный падеж мужского артикля или родительный женского, «бах» может переводиться как «ручей», а «шталь», точнее, «шта-а-аль», употребляется для обозначения помещения вроде нашего хлева, но вряд ли все это имеет что-то общее с этимологией названия этого небольшого, уютного и неимоверно спокойного городка.

Здесь я писала диссертацию, правда, последнее время больше делала вид, что пишу, поскольку указанные выше сомнения парализовали работу задолго до моего возвращения в Тигирин. Как-то раз, приехав домой, я узнала, что планируется начать выпуск «КРИСа-2». Для работы в редакции искали журналиста со знанием иностранных языков и умением пользоваться компьютером, но эта информация не вызвала у меня заинтересованности. По крайней мере, сознательной заинтересованности. Не скрою, все бросить и вернуться в определенный момент мне показалось неплохим выходом. Но мысль эта была какой-то слишком блеклой для принятия серьезного решения, хотя на тот момент все мои мысли отличались этой чрезмерной блеклостью. Иногда даже для того, чтобы решить, не сходить ли в туалет, мне приходилось долгое время сомневаться, и однажды эти сомнения длились так долго, что едва не стало слишком поздно.

Еще раз эта мысль вяло всплыла в моем сознании, когда мне в Гагенау-Гугбах-Гег-дер-Генбахшталь позвонил какой-то пан Фиалко, назвался заместителем главного редактора «КРИСа-2» и спросил, не заинтересует ли меня сотрудничество с будущим изданием. Желательно в качестве штатного сотрудника.

Я очень хорошо помню, что поблагодарила пана Фиалко за любезное предложение, но отказалась. Поэтому до сих пор не могу понять, как так случилось, что ровно через две недели я уже присутствовала на первом редакционном совещании новообразованной ежедневной газеты, а в моем бумажнике появились визитки с надписью «Горислава Галичанко, заведующая отделом посуды» и неправильными номером телефона и электронным адресом. Мне поручили редактировать специальное еженедельное приложение с телепрограммой.

Слово «заведующая», как в свое время и «столяр-теоретичка», стоило мне нескольких дискуссий с консервативными литредакторами, которые предпочитали, согласно правописанию, употреблять только мужские формы для обозначения должностей. Но мне все же удалось настоять на своем, правда, для этого пришлось прочитать целый курс лекций по гендерной проблематике. И я подозреваю, даже это не помогло бы, если бы литредакторами у нас работали не женщины. Не подумайте, что я имею что-то против мужчин, но никому не приходит в голову писать «заведующая» на мужских визитках. А если так и происходит по ошибке, все с пониманием относятся к возмущению обиженного. Тогда почему я не могу позволить себе такой реакции? Довольно уже того, что в выходных данных газеты меня указывают как Г. Галичанко, и все читатели, которые стремятся пообщаться со мной по телефону, негодуют, услышав, что я не Григорий, не Геннадий и даже не Гаврила.

Появляется Агатангел

Агатангелом крысу назвал Теобальд, мой знакомый немец, который работает в нашем городе над кандидатской диссертацией по искусствоведению, исследуя «тигиринский феномен». Агатангел — одно из немногих имен, которое он считает украинским и может без затруднений выговорить. Украинским Теобальд считает это имя потому, что его носил украинский поэт и ученый Агатангел Крымский.

Впервые Агатангел встретил меня на кухонном столе; он сложил из яблок на тарелке нечто вроде альпинария и кокетливо выставил оттуда кончик своего хвоста. Мне показалось, что это веревка, оставшаяся от сетки, поэтому я машинально за нее дернула, чтобы вытянуть из горки яблок и выбросить. Когда будущий Агатангел оказался у меня в руке, он акробатически изогнулся, посмотрел мне прямо в глаза и подмигнул. Вообще он сильно рисковал, поскольку я совсем не принадлежу к тем исключительным женщинам, которые не боятся крыс, змей и собак, любят альпинизм и горнолыжный спорт, быстро ездят на автомобилях дорогих марок, пьют виски и курят «Голуаз». Из всего списка мне ближе всего последнее, хотя в связи с частыми перебоями в поставках в Тигирин «Голуаза» пришлось перейти на «Кэмел». А все остальное ко мне совсем не относится. Поэтому Агатангел, который на тот момент был крысой еще безымянной, имел все шансы на достаточно печальное будущее. Я могла бы, во-первых, оглушить его визгом, совершенно не стесняясь такой типично бабской реакции, во-вторых, отбросить от себя прочь как можно дальше, что, учитывая размеры моей кухни, тоже неминуемо бы закончилось оглушением, но уже от удара об стену. В-третьих, я могла бы сделать первое и второе одновременно, что совсем минимизировало бы шансы будущего Агатангела на выживание, — забегая вперед, скажу, что нервная система его была не самой крепкой, да и по физическим показателям он уступал своим выносливым подвальным родичам.

А о том, что он не относится к обыкновенным крысам, свидетельствовало абсолютно все — от внешнего вида до поведения. Шерсть его была ярко-красной, кончик хвоста — желтым, а загривок напоминал радугу: каждый волосок, похоже, был покрашен в свой отдельный цвет. Возможно, именно эта цветовая феерия, в целом скорее жизнерадостная, чем угрожающая, заставила меня отказаться от типично бабской реакции и просто осторожно положить крыса на пол. Он, кажется, оценил мою толерантность, легко взобрался назад на стол, достал из тарелки уже надкушенное яблоко и принялся его доедать, время от времени подмигивая мне левым глазом.

— Ах ты ж погань! — крикнула я, почему-то не пришло в голову ничего лучше, чем это самое распространенное на украинском телевидении слегка антикварное ругательство, которое используют для перевода американских «факов» и «шитов», употребляемых героями фильмов в подобных ситуациях.

Я бросилась к телефону и на какое-то время застыла с трубкой в руке. В сложных жизненных ситуациях женщине всегда нужно обращаться за помощью к мужчинам. Даже если мужчина и не решит проблему, само проявление внимания — всегда приятно для обеих сторон. Из всех знакомых мужчин дома оказался только Теобальд, который сказал, что обсуждать его визит следует не ранее чем завтра, потому что на сегодня у него уже все распланировано. Его немецкая натура не знает, что такое экстраординарная ситуация. Все, что не согласуется с его планами, для него перестает существовать, и, наверное, это очень правильный подход, если хочется беречь свою нервную систему. Я проявила толерантность к чужой ментальности и не стала тратить усилий на разъяснения.

Во время телефонного разговора я краем глаза следила за Агатангелом и размышляла, откуда он мог взяться у меня на кухне. Вариант обычной подвальной крысы не слишком убедителен по нескольким причинам. Во-первых, он выглядит слишком ухоженным, я еще не видела, чтобы подвальные крысы красились в красное, а такой цвет дает только специальная и довольно дорогая краска для волос под названием «real red». С помощью каких красок и технологий раскрашен его загривок, я не могла даже предположить. Во-вторых, подвальные крысы редко носят ошейник с капсулой для адреса (у Агатангела, как выяснилось впоследствии, туда был вложен электронный адрес немецкого Красного Креста). В-третьих, я почему-то убеждена, что крысы нечасто поднимаются из подвала или спускаются с чердака на уровень третьего этажа. Хотя в этом вполне могу заблуждаться.

После нескольких безуспешных звонков я решила обратиться к Марку с Эвелиной. Мои соседи — супружеская пара, обоим около тридцати. Он — концертмейстер, она — скрипачка. Их жизнь состоит из концертов, гастролей, подготовки к концертам и гастролям, отдыха после концертов и гастролей, просто отдыха. В родном городе они выступают редко, в основном ездят за границу, где очень популярны. Кроме жилища в Тигирине, имеют квартиру в Париже, куда ездят с концертами особенно часто, и несколько загородных домиков — в Голландии, Швейцарии и на Пальма-де-Майорка. Их постоянно спрашивают, почему они не переберутся за рубеж насовсем, ведь все равно они проводят там гораздо больше времени, чем в Украине. Но Марк с Эвелиной ничего не отвечают на этот вопрос и во всех интервью продолжают называть местом постоянного проживания Тигирин. Жители нашего дома относятся к Марку с Эвелиной довольно настороженно, чтобы не сказать враждебно. Меломанов среди соседей нет, а вот вопрос, почему у этой пары за столько лет не родилось ни одного ребенка, занимает все пять этажей. Когда-то наша почтальонша даже осторожно попробовала выпытать, не известно ли мне вдруг об этом больше, чем ей, но выяснилось (в общем, так у нас с ней всегда бывает), что ей все же известно больше.

То, что знаменитые музыканты живут со мной в одном доме, сильно подняло мой авторитет в глазах поклонника классической музыки пана Незабудко. «КРИС-2» уже дважды публиковал интервью с Марком и трижды — с Эвелиной (ей пан Незабудко симпатизирует больше), мы пишем про все их концерты, пан Незабудко коллекционирует их «компакты» с автографами.

Пани Миля опасается, что Марк и Эвелина могут выписать «КРИС-2», ведь в нашем доме только я и они читают эту газету. И они наверняка выписали бы, но никак не найдут времени зайти на почту и потому покупают газету в киоске. Это почему-то очень радует пани Милю, я слышала ее разговор с соседкой с четвертого этажа, хотя не понимаю, какая ей разница, носить одну газету в дом или две. Наверное, это вопрос какого-то неизвестного мне принципа.

Марк открыл очень быстро и сразу согласился спуститься в мою квартиру. Оказывается, у них крысы заводятся довольно часто, но обычно исчезают сами, хотя иногда приходится травить. Поведение крыс можно понять, поскольку случайному животному трудно выжить в квартире моих соседей. У Эвелины и Марка три гигантских овчарки колли, четыре кота, одна кошка, две черепахи, морская свинка, аквариум и дежурный кенарь, которого периодически съедает один из котов. Кота наказывают и покупают нового кенаря. Кроме того, у них живет попугай Карло, который любит произносить тосты. Особенным успехом среди гостей пользуется закарпатский: «Най бы вам добр-р-ре повыздых-хало», что в переводе с местного диалекта означает пожелание всего наилучшего. Попугай любит вмешиваться в дискуссии о сущности искусства, которые часто ведутся (именно ведутся, а не проводятся, в этом и заключается их преимущество) на кухне у моих соседей. Время от времени Карло одобряет высказанную кем-нибудь мысль фразой: «Экстр-р-раор-р-рдинар-р-рный вар-р-риант» или: «Ор-р-ригинальный пр-р-рием». Присматривает за всем этим зоопарком привезенный Марком из очередных заграничных гастролей электронный карлик с дистанционным управлением, которому в специальный лоток нужно насыпать еду и показать маршрут. Он кормит животных, убирает в клетках, меняет воду в аквариуме. У карлика, которого Марк называет «грумом», есть еще функция музыкального сопровождения, но по качеству звука это сопровождение слишком напоминает шарманку, что оскорбляет абсолютный музыкальный слух обоих моих друзей, поэтому Марк ее отключил. Когда Марк с Эвелиной уезжают на гастроли, я каждый вечер заглядываю в их квартиру и проверяю, как грум выполняет свои обязанности, а также при необходимости докупаю корм для животных.

Когда Марк зашел на мою кухню, Агатангел, который на тот момент был еще просто крысой, демонстрировал новое проявление своей креативности. Яблоки, которые не вошли в возведенный на обеденном столе альпинарий, он надкусил и растащил по моим туфлям, украсив эти натюрморты увядшими цветами, которые я не успела выбросить. На столе в дополнение к предыдущей картине было написано «Привет!», очевидно, крысиным хвостом, вымоченным в остатках томатного соуса на сковороде.

— Ого! А крысик у тебя эстет, — присвистнул Марк. — Боюсь, банальную отраву в кусочке мяса он есть не будет. Можем испробовать мой авторский вариант — отравленная отбивная в шоколаде. Или есть еще у нас немецкое средство с запахом копченой колбасы. Сам едва не перепутал. Выбирай. Но вообще это, кажется, дорогой экземпляр. Наверное, кто-то потерял. Сейчас модно заводить себе белых крыс, красить им кончики хвостов и носить за собой повсюду. Наши приятели сделали на этом целый бизнес. Завели самку и самца, а потомство продавали прихипованным тинейджерам, пока не поймали одного постоянного клиента на том, что он скармливает крысок своей породистой кошке, которая, кроме мяса белых крыс, ничего есть не хочет. Теперь они дают своим крыскам противозачаточные таблетки, ведь разлучать их было бы негуманно, а выращивать кошачью хавку они не хотят.

Слушая Марка, я поняла, что у меня совсем нет желания травить это странное существо. Тем более, крысик явно доброжелательный и, возможно, не будет доставлять хлопот. А иметь дома живое существо я давно хочу, только никак не могу решить, какое именно. Может, это идеальное решение, ведь крыса не придется выгуливать, как пса, и он не будет метить, как кот.

— Хорошо, что самец, они особенно ценятся, — дополнил мои размышления Марк. — Ну что, будем травить или еще подумаешь?

— Еще подумаю, — твердо ответила я. — Прости, что побеспокоила.

— Не страшно. Зайдешь к нам? Сейчас придет Макс с концерта, он привез французское вино, посидим.

— С удовольствием. Только переоденусь.

Когда я закрывала за собой двери, держа в руках бутылку красного вина и шоколадку, будущий Агатангел вытаскивал из моей обуви яблоки и складывал их назад на стол. Очевидно, это должно было символизировать благодарность за мое гуманное решение. Немного поколебавшись, я снова открыла двери, позвала крысика и взяла его с собой. Теперь он будет сопровождать меня почти повсюду. Возможно, так мне удастся снова ощутить себя счастливым прихипованным тинейджером. Точнее, тинейджеркой, хотя, наверно, в таком возрасте это еще не настолько принципиально.

Еще немного о себе

Хотя вообще выгляжу я не так плохо, как мне иногда кажется. Например, большинство моих знакомых, как обнаружилось, не замечали, что моей улыбке от рождения не хватает «троечки» справа. До тех пор, пока я не стала носить брекеты.

Или у меня действительно такие невнимательные знакомые, или с моей улыбкой на самом деле не все так ужасно. В любом случае я решила избавиться от этой проблемы, так и не определившись окончательно, стоматологическая она или психологическая. Два года назад я была одной из первых в Тигирине, кто носил брекеты. Сейчас эта мода стала повальной среди подростков и более распространенной среди людей моего возраста. Людей постарше я пока со скобками на зубах не встречала.

Возрастное ограничение больше касается, типа, самих брекетов. Подростки своими гордятся, многие носят разноцветные бусины, так им кажется красивее. Старшие стремятся к незаметности, некоторые даже ставят скобы на внутреннюю сторону зубов, хотя стоит это дороже, а боль тогда сильнее.

Если верить знакомым, брекеты мне даже идут. И хотя я не уверена, что знакомым нужно доверять больше, чем себе, но в данном случае доверять склонна. Думаю, меня можно понять. Себя следует любить, и я стараюсь изо всех сил. Хотя трудно любить человека, которого знаешь так близко.

Но вернусь к автопортрету. Одеваюсь я почти всегда в черные мужские костюмы и белые рубашки. Возможно, кому-то это покажется слишком явной демонстрацией детских травм моего подсознания, но менять из-за этого стиль одежды я не собираюсь. Кроме того, так одеваться очень удобно человеку, который постоянно мерзнет. Даже в июльскую жару мне приходится долго колебаться между рубашкой с коротким и длинным рукавом, причем перевес чаще всего оказывается на стороне последней. Мужской стиль одежды вообще позволяет экипироваться гораздо теплее, чем женский.

Коротко стриженные волосы крашу в ярко-красный цвет, тот самый «real read», в ушах, в носу и правом соске — пирсинг. До недавнего времени я еще носила пирсинг на левой ягодице, в память о бывшем любовнике, которого это неимоверно возбуждало. Но сидячая работа вынудила отказаться от сентиментальности в пользу удобства, и теперь у меня на одну железку меньше.

В моей внешности нет ничего особенного даже для стандартов ниже тигиринских, поскольку Тигирин, как уже неоднократно говорилось, — вовсе не провинция. А в вопросах молодежной моды — тем более. Некоторые выпускницы ПТУ № 13, подозреваю, и в Амстердаме выглядели бы экстравагантно. На днях, к примеру, видела невесту в коротком белом платье, кирзовых сапогах и гуцульском полушубке. Несложно представить эмоции родственников на этой свадьбе, но то, что она все же состоялась, в очередной раз позитивно характеризует наш городок, если считать постмодернизм позитивной тенденцией, а как известно, так считают далеко не все. То, что я слишком часто обращаю внимание на свадебные процессии, тоже кое о чем свидетельствует, хотя это, наверное, и без того уже ясно из контекста.

Вскоре я перейду в почти безнадежную в плане избавления от одиночества категорию «тех, кому за тридцать», с соответствующим набором комплексов, фобий и стереотипов относительно представителей противоположного пола. В сексуальном плане интересует меня именно противоположный пол, поэтому оправдать одиночество ущемлением прав сексменьшинств не удастся. Хотя я не думаю, что оправданное одиночество было бы приятнее неоправданного.

Вряд ли можно утверждать, что я настойчиво пытаюсь найти спутника жизни. Не исключено, что я вообще не слишком настойчива, и в этом причина моей неустроенности. А может, эта неустроенность не очень меня беспокоит, и потому ее причина не имеет большого значения. Иногда кажется, если не думать о чем-то неприятном, оно исчезнет само по себе. И я часто так делаю, хотя знаю, что это неправильно.

Например, последнее время я все чаще стараюсь не думать о кризисе среднего возраста, хотя не думать о нем тяжело, когда приходится постоянно обсуждать чей-то кризис, среди моих знакомых это почему-то стало топ-темой.

И хотя нельзя отрицать, что в определенном возрасте с каждым из них начали происходить странные вещи, сложно отнести к большинству этих случаев понятие «кризис».

Во-первых, из-за неопределенности возрастных границ. Кто-то утверждает, что у него кризис, в 29, кто-то — в 35, а другие — в 40 лет. Неизвестно, кто из них прав, и можно ли вообще точно определить тот момент, когда «земную жизнь прошел до половины».

Во-вторых, трудно разобраться с критериями оценки — что считать уже кризисом, а что — временным «заскоком», как нынешняя жена моего отца называет все его хобби, которые он часто меняет, и от коллекционирования марок резко переходит к выращиванию на даче болгарского перца, а потом снова возвращается к коллекционированию, но, скажем, собирает игрушечные модели автомобилей советского производства, выпущенные не позднее 1988 года. Бывают у него и более экзотические увлечения, однажды, например, он хотел выдрессировать кенаря, чтобы тот говорил как попугай, а стимулом при этом должен был служить страх. Отец доставал кенаря из клетки и подсовывал под нос коту, который прямо повизгивал и облизывался в предвкушении удовольствия. Потом кенарь снова оказывался в клетке, и, пока он еще не отошел от шока, отец пытался заставить его выговорить хоть несколько слогов. Завершилось это тем, что однажды отец не успел вовремя убрать кенаря у кота из-под носа, и от птички осталось одно только желтенькое крылышко. Жена прощает ему эти слабости, радуясь, что они не так больно бьют по семейному бюджету, как злоупотребление алкоголем, распространенное среди мужей большинства ее подруг.

Один мой знакомый музыковед утверждает, что именно «мидлайф-крайзис» вынудил его снять в своей квартире положенный еще строителями линолеум, который спокойно пролежал десять лет, и поменять его на деревянный пол. Он не мог нарадоваться дешевизне нового пола, пока не заметил, что странный запах, на который он сначала не обращал внимания, полагая, что свежеоструганное дерево так и должно пахнуть, не исчезает и потихоньку начинает докучать. Знакомый, а он, как все или, по крайней мере, большинство музыковедов, был человеком довольно непрактичным, долго мучился вопросом, что же ему напоминает этот запах. Пока не поехал к родственникам на пригородной электричке. Тут он все понял: его новый пол был сделан из железнодорожных шпал, и это означало, что запах, который — мой знакомый теперь хорошо это осознавал — не имеет ничего общего со свежеоструганным деревом, не выветрится уже никогда. Линолеум музыковед непредусмотрительно выбросил, и его сразу же подобрали какие-то бомжи. А вот на доски железнодорожного происхождения, которые тоже пришлось отправить на свалку, никто так и не позарился — несмотря на то, что их еще вполне можно было пустить в дело. Конечно, это сравнение моего знакомого с бомжами говорит отнюдь не в его пользу, но при чем тут кризис среднего возраста?

Другая моя знакомая в 33 года вдруг начала рисовать, причем практически полностью игнорировала бумагу, а в качестве рабочих поверхностей использовала стены, мебель, столы и даже туалетный бачок. На бачке она нарисовала маленького мальчика с длинным членом. Мальчик писает, но не попадает в унитаз, потому что мечтательно смотрит вдаль. Потом она сопроводила картинку лозунгом «Садиться или мыть», увиденным на какой-то немецкой наклейке, но это все равно не побудило ее мужа сделать соответствующие выводы. И он продолжал разбрасывать свои носки и грязную одежду по квартире, меланхолично переступая через вещи, когда жена в знак молчаливого протеста неделями не убирала и постепенно в квартире становилось все труднее ходить, не отказывал себе в удовольствии покурить в туалете или на кухне, наверное, забывая, что у жены астма, связанная с аллергией на табачный дым, и она начинает задыхаться в помещении, где курили даже два дня назад. Он продолжал проводить все свободное время перед телевизором, развалившись на диване в семейных трусах и с пивом, продолжал не замечать, что между ними не бывает даже разговоров, не говоря уже о сексе, что жена исчезает куда-то по вечерам и просыпается с синяками под глазами. На самом деле она просто ходила кругами возле дома до наступления темноты, сдерживая в себе злость, а потом придумывала свои рисунки, представляла их во всех подробностях и не могла дождаться, когда муж выключит телевизор, чтобы она могла начать рисовать. Она рисовала всю ночь, спала пару часов, а утром шла на работу.

Он продолжал не обращать внимания на ее рисунки, где все прибавлялось черной краски, пока она вообще не перешла на одних только черных ангелов с длинными когтями на кончиках крыльев и красными зубами, словно еще влажными от крови. Эти ангелы, больше похожие на вампиров, пугали всех их знакомых и детей их знакомых, пока знакомые не перестали ходить к ним в гости, да и сами они перестали приглашать гостей. Им было не до того: она была занята черными ангелами, он — футбольными матчами.

Перед тем как уйти от него навсегда, она дорисовала одному из ангелов длинный синий член, который грустно свисал между изуродованных когтями крыльев. Теперь она живет во Франции и продолжает рисовать картины, которые очень хорошо продаются. Но, кажется, перешла на абстрактную живопись.

Наверное, большая часть моих знакомых в период, когда с ними происходило это странное нечто, начинали писать. Особенно выделяется среди них так называемая «тигиринская группа», в состав которой вошли тринадцать самых популярных поэтов и прозаиков нашего города. Они основали группу, когда им исполнилось тридцать три (раз в десять лет в Тигирине возникает группа ярких представителей того или иного вида искусства, все они рождаются в один год, в один месяц, а часто и в один день, именно эта странная закономерность и дает исследователям основания говорить о «тигиринском феномене» как явлении беспрецедентном в мировой истории искусства), и создали манифест под названием «Густые образцы параноидального синопсиса». В этом манифесте они четко разделили между собой обязанности и права, и теперь каждый из них писал только на одну заданную коллегами тему и издавал все свои произведения под одним названием, прибавляя в конце порядковые номера для лучшей ориентации читателей. В единственном тигиринском книжном магазине их книги складывали на отдельную полку, выставляя вперед новинки: «Неоправданные парадоксы бытия — 5», «Лоботомия скрытого скепсиса — 17», «Мечтательное созерцание ландшафта — 147».

Текст мог быть поэтическим или прозаическим, важно было одно — не отходить от заданной темы. Члены группы не читали никаких книг, кроме произведений друг друга, и с годами у них выработалось необычайное единство стиля, даже трудно было поверить, что все эти произведения написаны разными людьми. Каждый год альманах «Гришкина школьная наука» публиковал новейшие их тексты в декабрьском спецвыпуске.

Два года назад «тигиринская группа» раскололась на две подгруппы — элитарную (10 писателей) и массовую (трое творцов). Элитарная поставила своей целью «развивать отечественные интеллектуальные дискурсы» и требовала от своих членов обязательного употребления в произведениях слов «симулякр» (как самого характерного понятия для нашей деконструктивистской и постмодернистской действительности) и «дискурс» (члены группы придерживались убеждения, что «наша действительность — лишь хаотический сплав случайных дискурсов, который давно уже даже не имитирует упорядоченность»).

Другая группа — наоборот, запретила своим членам употреблять все слова, значение которых человек со средним образованием вынужден был бы искать в словаре, зато требовала обязательного цитирования Леся Подервьянского и употребления разнообразных «пошелнахуй», «самтынедоёбок» и «забазарответишь», чтобы привлекать широкие массы к литературе, приучать их к чтению, превратив его в привычку. Обязательными в творчестве этой группы считаются: описания эротических сцен (минимум четыре на авторский лист), побоищ (не меньше, чем у Шекспира, то есть в среднем одно убийство на 97 строк), наличие убедительных главных персонажей — паренька в кожанке, спортивных штанах, с золотым «роллексом» и выбитым передним зубом; девушки с длинными волосами и ногами, которая все свободное время проводит в салоне красоты, хотя мечтает проводить его на кухне и в детской; честного милиционера и милиционера-взяточника, возможны также другие элементы по желанию.

Еще несколько знакомых, как утверждают наши общие приятели, так и не преодолели кризис среднего возраста, который начался с незаметной смены пищевых приоритетов. Сначала они просто тщательно пережевывали пищу исключительно растительного происхождения, потом у них возрастало чувство глубокого отвращения сначала к пище другого происхождения, а потом ко всем, кто такую пищу ест, они все больше времени проводили дома и все меньше среди людей, а даже когда попадали в компании, то сразу выделялись благодаря специфическому выражению лица и неутомимому жеванию сырой моркови. И вот однажды такие люди вдруг обрывают разговор на полуслове и спешат домой, потому что фасоль у них на кухне как раз достигла идеальной степени зрелости и из нее срочно необходимо приготовить салат. Что с ними происходит далее, никто не знает, да никого это и не интересует.

Есть среди моих знакомых и такие, с которыми не начало происходить ничего особенного ни в 20, ни в 29, ни в 45. Их похмелья можно с точностью прогнозировать по календарному расписанию праздников и отпусков, и с похмелья они вспоминают лишь о запущенном гастрите. У них есть дети и неудобные маленькие квартиры в панельных домах, они все еще сажают картошку, хотя уже и сомневаются в экономической целесообразности этого. Они оставляют свой последний молочный зуб на память в спичечном коробке и ежегодно обнаруживают его в ходе весенней уборки. Эта находка умиляет их, заставляет старательно вытереть пыль, помечтать несколько минут и тяжело вздохнуть, так, словно в этой обшарпанной коробочке лежит что-то гораздо более важное: самые яркие детские сны, самые болезненные подростковые разочарования, воспоминания о первом подсмотренном в замочную скважину сексе взрослых, возможно, собственных родителей. Но они забывают об этих внезапных приступах слабости, когда на следующий понедельник впопыхах хватают с вешалки куртки или припудривают нос перед зеркалом, думая лишь о том, как бы не опоздать на работу и еще успеть забросить детей в садик.

А хуже всего, что к этой группе, похоже, отношусь и я. И если это на самом деле так, то у меня данный процесс начался уже довольно давно. И довольно незаметно, как это бывает с чем-то действительно важным.

Постепенно меняются вкусы, все дольше задерживаются вещи в шкафу, потому что исчезает желание ежегодно заменять их модными, вместо трех дешевых блузок хочется купить одну дорогую, проблематично становится ездить в плацкартном вагоне, начинают нравиться все более толстые и скучные книги, аналогично выглядит и имеющийся выбор мужчин, хотя это уже и не так приятно. Мокрые от пота воротники наглаженных рубашек и купленные на открытом вещевом рынке брюки, которые окружают тебя в утренней маршрутке, словно выросли из чопорных детских воспоминаний. Воспоминаний о плиссированных юбках школьной формы, порванных воротничках из какого-то легкоплавкого нейлона, неровно простроченных розовых бантиках с люрексом по бокам, катастрофическом сочетании коричневого и черного, грязно-серых полосах высохшего пота под мышками, шершавой шерстяной ткани, от которой спина покрывается красными пятнами, грязно-серых (в тон?) капроновых колготках, зашитых толстыми черными нитками. О сменной обуви, спортивной форме и чешках. До сих пор стоит вспомнить только лишь слово, и сразу ощущаешь запах и слышишь писклявый голос учительницы ритмики, полненькой крашеной блондиночки, от которой давно ушел муж, оставив ей двоих детей школьного возраста, и теперь она ненавидит всех вокруг, и у нее всего сорок пять минут полной и неограниченной власти над нами, которые она использует сполна. Сорок пять минут еженедельно мы нестройно шагаем по кругу под звуки дребезжащего и вечно расстроенного пианино, высокие впереди, им воняет меньше всего, низенькие сзади, они отлынивают больше всего. Сорок пять минут приседания на одной ноге, рука опирается на подоконник. Однажды мы даже выучили танец — как говорила ритмичка, грузинский, хотя в нашем нескладном исполнении он выглядел как-то иначе, не очень по-грузински. Мы исполняли его на праздновании какой-то очередной годовщины образования СССР, тогда было пятнадцать групп, и каждая была одета в национальные костюмы одной из республик-сестер, так, как представляли себе эти костюмы наши бабушки в первых рядах актового зала. А ритмичка идеально сумела превратить все это в фарс, ведь танцевать мы так и не научились, как, в общем, не научились и маршировать строем или приседать на одной ноге, держась рукой за подоконник. Мы научились только содрогаться во сне, когда нам чудились дребезжащие звуки расстроенного пианино, и забирать утром свои выстывшие за ночь чешки с балкона, куда их выставляли мамы, чтобы не воняло. Хотя тогда никто так и не заметил, что ритмичка, которая пользовалась лавандовыми духами и неаккуратно зашивала чулки на пальцах, организовала все это пародийно до предела, а если б еще она это сделала сознательно — так получился бы настоящий театральный шедевр.

И хотя во всех этих воспоминаниях как будто больше гротеска, чем ностальгии, нечто привлекательное здесь есть, точнее, было. Возможно, потому, что теперь уже совсем не так остро, как тогда, переживаешь первое летнее погружение в морскую воду, а потом полную потерю ориентации, когда больше не знаешь, с какой стороны берег, выплывая на поверхность после нескольких нырков подряд. Теперь ежедневно тщательно проверяешь содержимое сумки, стараешься не носить с собой ничего лишнего и уже не представляешь, как когда-то можно было неделями забывать вынуть десяток одолженных книг и так и таскать их повсюду с собой, абсолютно не ощущая, как с каждым часом все больше ломит спину и все чаще хочется раскинуться навзничь на чем-то ровном и твердом.

Глоток крымского портвейна, этого неизменного атрибута летнего отдыха, столь же обязательного, как тяжелый рюкзак и обожженная на солнце кожа, так же, как глоток кофе на голодный желудок, все чаще вызывает изжогу и раздражение вместо прилива бодрости. Кожа пересыхает и шелушится не только от солнца, а голова болит не только с похмелья. И к этому всему привыкаешь, фиксируешь где-то на окраинах памяти, как мелкие отличия между разными снимками одного и того же морского пляжа, сделанными на пленке разного качества. Эти отличия в основном касаются только незначительных нюансов, полутонов, которыми вообще можно пожертвовать, хотя и не стоит, ведь потом, как правило, выясняется, что именно к этим незначительным нюансам все и сводилось.

Зато растет число мелких ежедневных удовольствий, и теперь ты уже знаешь, как нужно открывать утром глаза, чтобы веки успели понежиться под первыми лучами солнца, чтобы сохранить где-то на кончиках ресниц чуточку воспоминаний о блаженном сне, сюжет которого надежно забываешь в момент пробуждения, но если просыпаться правильно, то можно еще немного попользоваться настроением этого сна. Теперь ты уже знаешь, как медленно нужно вдыхать воздух, останавливаясь в лесу, чтобы сорвать черничинку или обойти гриб. Вдыхать нужно тщательно, не спеша, старательно заполнять все уголки легких, а потом задержать дыхание, насколько хватит сил, пока не начнет кружиться голова, и тогда постепенно бережливо выдыхать, ощущая, сколько удовольствия можно получить от простого глотка воздуха, стоит лишь сосредоточить на нем все свое внимание, какими яркими вдруг становятся краски вокруг тебя, если правильно их замечать, как много проходит мимо, если безумно переступаешь через интенсивную жизнедеятельность всего этого бодрого мегаполиса под ногами, наивысшие и наинизшие социальные позиции в котором, без сомнения, занимают муравьи.

Ты не собираешь грибы, потому что не любишь их есть, а только находить, они теряют привлекательность, слипшись на сковородке в клейкую вываренную массу. Ходишь по улицам, лишь время от времени посматривая под ноги, потому что смотреть на самом деле нужно вверх, с детской медлительностью и обстоятельностью останавливаться и наблюдать за тем, как туча набегает на солнце и как отличается твоя собственная тень утром от тени вечерней.

Это напоминает поочередное существование в двух разных режимах видеозаписи — ускоренном и замедленном, в двух разных звуковых аранжировках — когда в одном случае музыкальное сопровождение состоит, скажем, только из ритм-секции, а в другом этой секции нет вообще. Оба эти режима одинаково искажают действительность, существование в каждом из них одинаково затруднено, и со временем возникают сомнения, существует ли вообще какая-то действительность за этими искажениями. А хуже всего — когда приходится слишком долго существовать только в одном режиме, скажем, несколько лет работать без отпуска или, наоборот, несколько лет провести без работы, в вынужденном отпуске. Или когда платят тебе настолько мало, что постепенно перестаешь понимать, как можно тратить деньги на обед в кафе, если приготовить все это дома гораздо дешевле. Хуже всего даже не временные бытовые неудобства, связанные с каждой из этих ситуаций, а незаметные изменения в сознании, которые в конечном итоге превращают тебя в какого-то совсем другого человека, с которым ты вроде и не имеешь ничего общего. Более того, когда ты соглашаешься на существование в том или ином искаженном режиме, ты не знаешь наперед, к каким именно изменениям в сознании это приведет, и потому ты словно с самого начала лишаешься права выбора. А когда понимаешь, что уже поздно и изменения — вот они, здесь, не остается ничего иного, как списывать это на возрастные кризисы.

Возможно, хуже всего в этом случае — когда точно знаешь, только чего ты больше не хочешь.

Дважды в месяц, по пятницам, в клубе ПТУ № 13 проводятся творческие вечера. Здешний актовый зал одинаково хорошо (или одинаково плохо, по мнению тех, кто привык к другим стандартам) приспособлен к литературным чтениям, выставкам или театральным постановкам. «Когда-то раньше», как любит очерчивать эту эпоху мой отец, не имело особого значения, что именно происходит в данную пятницу. Важно было то, что происходит какая-то «импреза» и что на нее нужно прийти. Не столько чтобы увидеть саму «импрезу», сколько чтобы увидеть друг друга и вместе провести время после нее. В общих чертах эта традиция сохранилась и до сих пор, если игнорировать заметное уменьшение числа заинтересованных и прогрессирующую «специализацию» — художники уже практически не ходят к литераторам, а театралы не интересуются живописью.

Изменились и темы разговоров. Вопрос о том, понравилось или не понравилось только что увиденное, как-то незаметно стал считаться нетактичным и перестал звучать. Так, скажем, никому не приходит в голову после свадьбы обсуждать, хорошо ли играли музыканты. Зато гораздо чаще разговор стал переходить на то, как плохо живется общим знакомым, сделавшим карьеру в Киеве или Львове или уехавшим за границу. Само собой разумеется, всем, кто уехал из Тигирина, должно житься плохо. Определение «тут они кто-то, а там они никто» давно уже стало непреложной истиной. А поскольку с каждым годом уехавших все больше, поговорить есть о чем.

Мне все эти разговоры почему-то напоминают мою любимую детскую игру, о которой я теперь вспоминаю почти с ужасом. Мне чрезвычайно нравилось играть в библиотеку. Тетеньки с пухлыми белыми руками и вросшими в пальцы обручальными кольцами, которые двигались между бесчисленными стеллажами нашей городской библиотеки словно во сне, отчего-то вдохновляли меня на подражание. Я мечтала о том, как вырасту, займу место одной из них, и тогда у меня будет свободный и неограниченный доступ к самым интересным книгам, которые месяцами невозможно перехватить, потому что они постоянно «на руках», как буду читать все подряд, в алфавитном порядке, и погружусь в истинную нирвану. Мечтая об этом, я завела дома картотеку воображаемых читателей и старательно вписывала в каждую карточку фамилию автора, название книги и библиотечный код, специально поставив такие коды на все свои детские книги.

На особо ценные, с моей точки зрения, книги я надевала дерматиновые обложки для учебников или полиэтиленовые обложки для тетрадей, и мне почему-то очень нравилась даже отчетливая непреходящая резиновая вонь этих обложек. Я никак не могла понять свою тогдашнюю подругу, соседку Свету, которая жила этажом выше и с которой мы разговаривали по-русски, потому что так они разговаривали дома. Родители Светы были довольно состоятельными людьми, и апогеем этой самостоятельности мне тогда представлялись духи «Опиум», которыми пользовалась Светина мама, и их библиотека — серия всемирной литературы в русских переводах, но больше всего — полное собрание сочинений Носова (Носов Ник. Ник., как называет его «Советский энциклопедический словарь»). Полное собрание сочинений Носова — это в моем тогдашнем восьмилетием сознании было какое-то неземное счастье. И я никак не могла понять, почему моя подруга с таким счастьем под боком, в собственной гостиной, до сих пор не прочла ни одной книги, и охотно одалживала мне любую из них всего-навсего за мороженое, а иногда и просто так. Переживали по этому поводу и ее родители, постоянно ставили меня ей в пример, и это не могло, конечно, не отразиться на нашей дружбе, которая еще как-то одолела период начальной школы, но уже после пятого класса мы проводили вместе время все реже, а за последние пятнадцать лет не виделись ни разу.

Это монотонное и скучное развлечение — заполнение карточек — казалось мне тогда не менее интересным, чем приключения зануды Вити Малеева. Я могла часами представлять себе каждого посетителя своей виртуальной библиотеки, в которой на выдачу было всего 80 книг, на остальные родители не разрешили мне поставить коды. Мне было интересно мысленно обсуждать с посетителем прочитанное и спрашивать, например, почему книги Павла Загребельного ему нравятся больше, чем произведения Романа Иванычука, и наоборот.

При этом ни мне, ни моим воображаемым читателям никогда не приходило в голову критиковать те или иные книги, искать в них захватывающий сюжет или возмущаться их соцреалистической серостью, и, наверное, именно это превращало игру в какую-то болезненную компенсацию всего, чего так не хватало в книжной реальности моего детства. Теперь мне кажется просто ужасной мысль, что я могла часами заниматься таким бессмысленным делом, как переписывание фамилий и названий с одного листка бумаги на другой, и даже получать от этого удовольствие.

Хотя, с другой стороны, то, чем я занимаюсь теперь, все эти колонки цифр и названий телепередач напротив цифр мало чем отличаются от моей детской игры в библиотеку. И иногда мне даже удается ощутить нечто близкое к медитативному удовольствию от этой убаюкивающей повторяемости, от возможности делать это автоматически, не задумываясь. И наверное, если тренироваться годами, то можно снова вернуться к тому детскому довольному отупению, когда обреченно и спокойно воспринимаешь факт, что занятие твое, как и все твое существование, — серое и неинтересное, зато комфортное и обеспеченное. Все сводится к устоявшимся ритуалам, простому делению на белое и черное, к игнорированию мелких, хотя и неотвратимых изменений в сознании.

Последнее время я все реже посещаю пятничные «импрезы» в ПТУ № 13 — только когда меня затаскивает туда Теобальд, которому очень нравится творческая тусовка Тигирина. После действа мы обычно собираемся еще и у меня, и тогда ради Теобальда все переходят на английский, а Теобальд и далее пользуется украинским, но, в отличие от нашего английского, его украинский уже почти идеален.

Последнее время я все чаще пытаюсь не думать о кризисе среднего возраста, кризисе, к которому неуклонно приближаюсь (а возможно, уже незаметно приблизилась) и о котором стало так модно говорить в среде причастных к «тигиринскому феномену», что иногда может сложиться впечатление, что пресловутый кризис переживает сама эта среда. Хотя я, конечно, не чувствую в себе достаточной компетентности, чтобы ставить такой серьезный диагноз.

На кризис среднего возраста, как правило, списывают откровенно бездарные выставки, спектакли и публикации, общий спад интереса к искусству среди публики, хроническую депрессию и безденежье, то, что интересных людей в городе остается все меньше, а у оставшихся все меньше интересных идей. Списывают даже то, что дома в старом городе разрушаются все больше, а новостройки выглядят все отвратительнее, списывают рост стоимости продуктов и падение цен на недвижимость, грязные улицы и забитые канализационные трубы, засилье русской попсы в радиоэфире и моду ставить металлопластиковые окна в средневековых зданиях старого города. Наверное, если постараться, любую проблему можно списать на кризис среднего возраста, как на некую таинственную и всемогущую «вещь в себе», и это дает некоторое облегчение, ведь оказывается, можно ничего не делать, просто жаловаться на кризис и ждать его завершения. А потом, вероятно, наступает некий катарсис, и уже больше не замечаешь, что с тобой, как и вокруг тебя, что-то не так. Хотя, может быть, именно это и свидетельствует о начале действительно глубокого кризиса.

Генеалогия, наследственность и психическое здоровье современной Европы

Теобальд Полуботок-Свищенко живет в Тигирине уже второй год, получая стипендию какого-то немецкого фонда для исследователей Восточной Европы. Время от времени он печатает в «КРИСе-2» комментарии к событиям в мире.

Теобальд — сын известного в Германии психоаналитика профессора Полуботка-Свищенко, который создал уникальный метод лечения депрессии. Как-то Теобальд проговорился, что стипендию нашел ему отец — с целью необходимой, по его мнению, каждому немцу профилактики «синдрома стерильности». Этот новый в психоанализе термин введен профессором Полуботком-Свищенко и характеризует одну из самых распространенных в последнее время разновидностей психических заболеваний. Я рассказала о достижениях профессора пану Незабудко, и он страшно заинтересовался этой темой. Эксклюзивное интервью с профессором, опубликованное «КРИСом-2», стало в Тигирине настоящей сенсацией. Тираж этого номера победил по рейтингу все местные газеты. Материал назывался так:

Больные немцы режут свиней

Как убедительно доказывают последние исследования немецкого профессора украинского происхождения Шарля Полуботка-Свищенко, шансов остаться психически здоровым у среднестатистического европейца практически нет. Элитарная клиника Шато д’Амур, где работает известный психоаналитик, разработала для своих пациентов абсолютно уникальную терапию, непосредственно связанную с Украиной. И именно это обстоятельство делает терапию такой успешной, — считает пан Полуботок-Свищенко. Но сначала о самой болезни.

— Так что же такое синдром стерильности?

— Синдром стерильности относится к психическим заболеваниям, диагностировать которые наука начала лишь совсем недавно. Хотя существовала болезнь всегда. От этого синдрома страдали Юлий Цезарь, Микеланджело, Жанна д’Арк, Петр I, Гитлер, Сталин, Пиночет, принцесса Диана и многие другие. Странные особенности их поведения всегда отмечали историки, но только теперь мы знаем истинные причины этих чудачеств. Начинается заболевание вполне невинно, а закончиться может очень трагически. Например, одним из последствий болезни Гитлера стал геноцид и Вторая мировая война, политические трагедии 30-х годов в СССР были вызваны аналогичной болезнью Сталина, а сегодня мы ежедневно наблюдаем течение этого заболевания у лидеров многочисленных террористических организаций во многих странах, — его драматическими последствиями становятся теракты, уносящие сотни жизней.

— Какие нарушения происходят в психике такого больного?

— Человек, психика которого поражена этой болезнью, прежде всего меняет свое отношение к чистоте своего тела и окружающих предметов. Причем отношение это может быть очень разным. Чаще всего больной начинает с чрезмерным усердием следить за чистотой вокруг себя. Зацикливается на постоянной уборке, делает замечания знакомым, друзьям и чужим людям (например, прохожим на улице), если их одежда, руки или ногти выглядят недостаточно чистыми. Такие люди начинают носить только светлую одежду, постоянно моют руки, несколько раз в день принимают душ, кипятят посуду и не питаются вне дома.

Постепенно эта потребность в чистоте перетекает во «внутреннее» измерение, и тогда появляется отвращение к людям, которых больной считает «нечистыми». Сюда могут относиться представители некоторых национальностей, их перечень бывает различным, но чаще всего первыми в нем оказываются евреи. Иногда «нечистыми» считают людей с цветом кожи, отличным от собственного, людей с незаконченным высшим образованием, состоящих в браке с иностранцами или иноверцами. Один из моих пациентов, например, полагает нечистыми людей, которые держат домашних животных, у другого предубеждение только в отношении котов, прочие животные, по его мнению, не влияют на чистоту человека. Критерии «чистоты» могут быть совершенно неожиданными и нелогичными.

На пике заболевания человек начинает считать себя выше и чище всех остальных, своеобразным мессией, призванным «очистить» мир, и тогда больные становятся опасными для окружающих. Именно такие убеждения больных синдромом стерильности политических лидеров приводят к этническим чисткам и установлению диктатур, они же направляют деятельность большинства террористических организаций. В прошлом полководцы с синдромом стерильности завоевывали другие страны и создавали империи. Некоторые больные придумывают себе аристократическую генеалогию, чтобы оправдать свое превосходство над окружением.

— То есть люди с чрезмерной тягой к аккуратности, которые к тому же подчеркивают аристократизм своего происхождения, должны вызывать у нас подозрение?

— Не все так просто. Ведь на начальной стадии заболевания у человека могут быть и совершенно противоположные симптомы. Тогда больной полностью перестает замечать грязь вокруг себя, ленится убирать и следить за собственной гигиеной. Чистота превращается для него в скучное и ненужное занятие, недостойное избранного. Общие симптомы для всех больных — это, во-первых, убежденность в собственной исключительности, во-вторых, неординарность, которая развивается в процессе болезни. Даже если вначале человек был абсолютной посредственностью, синдром стерильности повышает его амбициозность, заставляет мобилизовать силы и развить в себе какие-нибудь способности. Для таких людей очень важно достижение успеха хотя бы в какой-то деятельности. Многие больные становятся успешными бизнесменами и политиками, ведь для этого не нужно большой одаренности, достаточно быть сообразительным и ловким, а часто и неразборчивым в средствах достижения цели. Некоторые превращаются в преступников, осуществляя гениально спланированные ограбления, в наемных убийц, выходят в криминальные авторитеты. Многие просто делают карьеру, добиваются высоких должностей и становятся авторитарными руководителями. Часть больных реализуют свою потребность унижать, терроризируя «нечистых» в семье, из них получаются домашние тираны. Те, у кого психика слишком слаба для успешной самореализации, находят утешение в алкоголизме.

— Как распознать больного синдромом стерильности?

— Диагностировать это заболевание на начальной стадии практически невозможно, ведь хотя бы некоторые из перечисленных выше симптомов может обнаружить у себя каждый. К сожалению, в основном к нам попадают больные уже на последних стадиях, и полностью вылечить их удается крайне редко. Внимательный психолог, знакомый с нашим методом диагностики и терапии, может опознать больного, у которого уже сформировалось убеждение в своем избранничестве. Мы называем эту стадию заболевания второй, она предшествует завершающей фазе. А завершающая фаза, увы, почти не поддается лечению. Но всегда существует возможность ошибки, поэтому с диагнозом синдрома стерильности нужно быть очень осторожным.

— Какова, на Ваш взгляд, статистика распространенности болезни на территории современной Европы?

— Сложно сказать с уверенностью, ведь никто не проводил соответствующих исследований, но вынужден с прискорбием констатировать, что частотность заболевания в последнее время сильно возросла. Если такая динамика сохранится, то уже через несколько десятилетий каждый пятый европеец может оказаться больным.

— Что является причиной такого роста заболеваемости?

— Причин очень много. Но важнее всего, по-моему, что у современного человека слишком мало шансов выделиться среди остальных, заявить о себе миру, сделать что-то необычное. Мы ежедневно смотрим новости и узнаем, что в нескольких странах случилось наводнение, засуха или землетрясение, упало несколько самолетов, несколько поездов сошло с рельсов и произошли сотни автокатастроф. Перед таким массивом экстраординарных явлений наша частная жизнь кажется бледной и неинтересной, в ней не происходит ничего выдающегося. Если когда-то достаточно было знать грамоту, или уметь немного лечить, или совершить хотя бы одно путешествие, чтобы стать уважаемым человеком для обитателей близлежащих сел, то удивить свое окружение сегодня чрезвычайно трудно. А потребность человеческой психики ощущать свою неординарность не изменилась с давних пор. Каждый человек стремится выделяться в толпе, чувствовать себя непохожим на других, быть уверенным в своей неповторимости. К этому добавляется вредное влияние массовой культуры на его психику. Стандарты поведения, которые навязывает нам телевидение и кинематограф, создали в обществе, точнее в его подсознании, культ супергероя. Каждый мужчина жаждет быть похожим на Джеймса Бонда, каждая женщина — на куклу Барби. Поп-культура входит в моду даже среди интеллектуалов, становится модно жить согласно принципу «Наслаждайся комфортом и ни о чем не думай». Человек, который так живет, ни к чему не стремится, и соответственно, не получает признания от окружающих, и это еще одна причина постоянного ощущения неудовлетворенности собой, нереализованности, которая ищет выход в экстравагантном поведении. Нереализованность приводит к конфликту, который может перерасти в болезнь.

В постсоветских странах этот процесс немного замедлен, потому что серость и монотонность советской жизни сохранила чувствительность вашей психики. Я очень люблю наблюдать за украинцами, которые впервые попадают на Запад и познают радости комфорта. Я завидую им, поскольку они получают от этого массу удовольствия, а я сам, как и каждый человек, который вырос в такой среде, не замечаю окружающих меня вещей.

— Если проблема настолько общая, почему не все заболевают синдромом стерильности?

— Гриппом болеют тоже не все, хотя в период эпидемии избежать контакта с вирусом практически невозможно. У кого-то психика более стабильна, у кого-то она слабее. Некоторым удается самореализоваться, достичь успеха в чем-то, удовлетворить потребности своей психики. Хотя стопроцентно здоровых и свободных от синдрома стерильности людей фактически не существует. Эта болезнь в той или иной степени затрагивает, можно сказать, каждого жителя современной Европы, просто не у всех она развивается до опасных для психики масштабов. Кое-кому помогает, как ни парадоксально это звучит, существование в тяжелых бытовых условиях. Когда человек вынужден много работать, по сути, лишен свободного времени и возможности задумываться над своей жизнью, притупляются и потребности его психики. Именно поэтому сегодня болезнь меньше распространена в странах с низким уровнем жизни, а в старину ею болели только богачи.

— В чем заключается разработанный Вами метод терапии больных синдромом стерильности?

— Терапия состоит из нескольких этапов. Прежде всего больной должен кардинально изменить бытовые условия и резко снизить уровень комфорта. Это входит в так называемый физический курс и хорошо тонизирует психику. При легких формах заболевания такого средства бывает достаточно. Клиника располагает специальными территориями с поселениями, где больные ведут натуральное хозяйство. Это немного похоже на трудовую терапию, которую применяют в традиционных методах лечения психических заболеваний. Но наш физический курс слегка отличается от обычной трудовой терапии. Одно из таких отличий — украинский колорит, который принес нашей клинике популярность, а терапии — высокую эффективность. Например, одним из самых действенных средств нашей терапии является ритуал резания свиньи, целиком позаимствованный нашими специалистами у украинского села. При этом больной должен исполнять роль резника и попасть животному прямо в сердце, потом собрать кровь в не очень чистую, по его представлениям, эмалированную миску с дыркой и при этом постоянно следить, чтобы кровь не вылилась. Мы ввозим из Украины все необходимые для этого ритуала орудия — от ножей, которые затупляются сразу же после того, как их наточили, а точить их нужно самостоятельно на очень опасном в обращении устройстве, до эмалированной посуды, которую невозможно полностью отмыть даже самыми лучшими моющими средствами, а в клинике запрещены все моющие средства, которыми не пользуются настоящие украинские крестьяне, поэтому мыть приходится холодной водой, оттирать жир солью или пеплом. Это шокирует современного западного человека, но именно такой шок и является лечебным. Часто недорезанное животное вырывается и с визгом носится по двору, тогда больной должен самостоятельно догнать его и закончить дело, многие не способны на это без должной дозы самогона (все напитки, разумеется, тоже изготовлены по аутентичной технологии), а в завершение необходимо по всем правилам разделить мясо на части. Это мужская составляющая терапии, женщинам приходится готовить из мяса колбаски, ветчину, топить смалец. И все это делается в специальных печах, куда постоянно нужно подбрасывать дрова, а дрова перед этим — рубить. Воду носят из колодца и подогревают в ведрах и так далее, думаю, украинские читатели знакомы со всем процессом. На психику человека, который никогда не видел ничего подобного, это влияет очень сильно.

Параллельно наши пациенты восходят, так сказать, и на новую духовную ступень, что заключается в усвоении интенсивного курса истории литературы (в первую очередь украинской) и еще нескольких дисциплин. Это необходимо, чтобы человек мог расширить кругозор и посмотреть на проблему под другим углом. А кроме того, самообразование помогает отвлечься от своих проблем не хуже, чем тяжелый физический труд. Нужно просто выработать у себя соответствующие привычки и полностью занять свое свободное время.

— Вы упомянули самогон. Многие критикуют Вашу терапию именно за то, что пациенты в большом количестве употребляют крепкие алкогольные напитки. Как Вы прокомментируете этот факт?

— Не «крепкие спиртные напитки», а конкретно самогон высочайшего качества, изготовленный и очищенный по старинным народным рецептам, его издавна применяли и до сих пор применяют в нетрадиционной медицине. Самогон используется в довольно небольших дозах, но он абсолютно необходим в ситуациях, когда человеку предстоит вести себя раскрепощенно и избавиться от неуверенности. В целом это не новая идея в психоанализе, уже давно существует наркопсихоанализ, наркоанализ и гипноанализ, где практикуется работа с пациентом, находящимся под гипнозом или под действием легких наркотиков. Мне кажется, что самогон гораздо здоровее, по крайней мере, он изготовлен из более натуральных продуктов.

— Каковы результаты Вашего лечения?

— Понимаете, специфика заболевания наших пациентов вынуждает нас в первую очередь понизить их самооценку. Это нелегко сделать с человеком, который болезненно уверен в себе. Но реалии украинской жизни и украинская культура несут в себе что-то действительно магическое. Я часто сам удивляюсь эффективности этой терапии.

— Как возникла идея «лечения Украиной»?

— Не знаю, как Вам объяснить, думаю, это тонкая игра подсознания. Я с детства ощущал избранность украинской культуры и интуитивно ожидал озарения, которое позволит мне продемонстрировать эту избранность всему миру. И вот однажды мне приснилась клиника Шато д’Амур, утром я проснулся и понял, что идея спасения мира именно в этом — в укоренении в украинской почве, реалиях, в богатой и непостижимой культуре, которую сами украинцы часто недооценивают.

— Не обвиняли ли Вас в том, что Вы сами болеете синдромом стерильности, ведь всю эту «избранность украинской культуры» можно толковать и как намек на Вашу собственную избранность и стремление спасти мир от несуществующей болезни?

— Недоброжелателей всегда хватает, но нужно идти своим путем и делать свое дело, все остальное — балласт, который со временем отпадет.

— Не боитесь ли Вы мошенничества с диагнозом синдрома стерильности? Скажем, можно диагностировать болезнь у своего шефа, чтобы занять его место, или отправить в клинику богатого члена семьи, чтобы получить право распоряжаться наследством и так далее.

— В нашей клинике такое невозможно, а в отношении остальных я ничего гарантировать не могу. Эйнштейн тоже не мог предвидеть, к каким фатальным последствиям приведет его теория относительности.

— Работают ли в Вашей клинике украинские консультанты?

— Да, безусловно, я очень ценю украинцев за их работоспособность и изобретательность.

— Есть ли у Вас украинские корни?

— Есть, но это не касается темы нашего разговора.

Редакция выражает благодарность своему постоянному корреспонденту Теобальду Полуботку-Свищенко за помощь в подготовке материала.

О стаканах и подвалах

Как и большинство людей, которые своей специальностью выбирают искусствоведение, Теобальд — человек творческий. Это очевидно уже при первой встрече, еще до того, как вы узнаете его имя и профессию. Редко кого вводит в заблуждение даже рост этого паренька, который составляет два метра одиннадцать с половиной сантиметров. Иногда, правда, его спрашивают, не занимается ли он баскетболом. Но спрашивают, не ожидая услышать утвердительный ответ, потому что достаточно только взглянуть на Теобальда, чтобы засомневаться, что он может быть баскетболистом, бухгалтером, водителем троллейбуса или банковским служащим. Выглядит мой знакомый так, что в начале своего пребывания в Тигирине он далеко не всегда мог без помех снять деньги со своего счета в одном из местных банков, поскольку некоторые охранники отказывались пускать его в здание.

Теобальд убежден, что во внешности человека не должно быть никаких случайных элементов, и кроме выполнения сугубо эстетической и практической функции, одежда, обувь, материал, из которого они изготовлены, а также дезодорант и прическа, не говоря уже о выражении лица, должны отвечать мировоззренческим убеждениям человека. Поэтому он носит красные шаровары, сшитые, как он это называет, «исторически мотивированно», то есть так, как носили в старину козаки. Дополняет этот имидж желто-голубая косоворотка, скроенная по классическим русским образцам. Именно в этом объединении заключен «фундамент» идейного мировоззрения Теобальда, который при желании можно было бы назвать и противоречием. С одной стороны, как каждый сын, он бунтует против авторитета своего отца, но утверждает, что делает это не с «банальной эдипальной целью», а из гораздо более глубоких и значимых убеждений. Теобальд считает, что отец прав в своем увлечении всем украинским и даже в умении (что отличает его от остальных украинцев) успешно зарабатывать на этом деньги, но вместе с тем отец ненавидит все русское, и это Теобальд осуждает. Теобальд также увлекается всем украинским и даже изучает, как уже было сказано, тигиринский феномен, находя его самым ярким примером интеллектуальной конкурентоспособности украинской нации в глазах обычного и необычного европейца, но при этом с уважением и пиететом относится ко всему русскому. Чтобы еще больше подчеркнуть свою лояльность (хотя может и просто чтобы раздражать отца), Теобальд держит дома и повсюду возит за собой жирного рыжего хомяка, которого называет Ленин, а на трехлитровой банке, в которой Ленин живет (среди немецких друзей Теобальда эта уникальная в западном мире посудина вызывает ажиотаж и неприкрытую зависть), наклеен девиз «СССР — жизнеспособности пример». Идеологическую нагрузку (я бы даже назвала это перегрузкой) имеет и прическа Теобальда. Его волосы тщательно стянуты в короткие хвостики а-ля Чипполино, выкрашены все в тот же остромодный цвет «риал ред», то есть «истинно красный», и таких хвостиков всегда ровно четырнадцать. А самый длинный, пятнадцатый хвостик выкрашен в два цвета: от кончика до середины — желтый, и дальше до корней — голубой. Между хвостиками выбриты аккуратные дорожки, чтобы легче было укладывать волосы по утрам. Свою прическу Теобальд называет «postсоветский оселедец».

Символика четырнадцати красных хвостов и одного желто-голубого в прическе Теобальда очень нравится ему самому и моим сотрудникам из редакции. Вызывает ли она такой же восторг и понимание в кругу немецких друзей Теобальда, я не знаю.

Но больше всего во внешности Теобальда поражает даже не его экстравагантная манера одеваться, а удивительная форма морщин на лбу. Точнее, не форма, а направление. Линии, которые пересекают лоб каждого человека параллельно бровям, у Теобальда расположены перпендикулярно. Если бы Теобальд носил челку, этого могло быть и не видно, но лоб его открыт, и такая необычная особенность лица сразу бросается в глаза и врезается в память. Я не знаю, о чем это должно говорить в соответствии с Теобальдовой концепцией, в которой все черты внешности человека что-то символизируют, но мне почему-то становится не по себе при взгляде на эти линии, которые сминаются, когда Теобальд поднимает брови, и начинают напоминать аккуратные столбики цифр из учебника математики.

Как каждая творческая личность, Теобальд стремится к самореализации. И научной карьеры ему для этого недостаточно. Кроме искусствоведческих, у Теобальда еще две разновидности творческих амбиций — поэтические и музыкальные. Несколько поэтических сборников, изданных за свой счет (а точнее, за счет отца) в Германии, не принесли ему славы. Более того, единственная рецензия на его поэзию была далеко не хвалебной. «Синдром стерильности, который просматривается в каждой третьей строчке, удачно дополняется в стихах почтенного профессорского сыночка синдромом эдиповым, а также всеми стандартными неврозами и фобиями, которые охотно находят психоаналитики у своих платежеспособных пациентов за их же деньги. Как свидетельствует опыт, подобные заболевания лечатся только полным банкротством в пользу врачей, но на детях гениев природа делает известно что», — такими и тому подобными выводами рецензент, спрятавшийся под псевдонимом Зигмунд Юнг, пытался убить в Теобальде веру в себя как поэта. Но, внимательно прочитав текст рецензии, Теобальд заметил, что ни одно обвинение критика не подтверждено цитатой из сборника. Более того, не указывалось даже, какому именно сборнику посвящена эта рецензия. Зато текст пестрел высказываниями Ролана Барта, Жиля Делёза, Михаила Бахтина, Умберто Эко, Мишеля Фуко и прочих авторов, цитирование которых в определенных текстах встречается не реже, чем цитирование классиков марксизма-ленинизма в работах другого характера. По мнению Теобальда, это вовсе не бросает тень на цитируемых авторов, а свидетельствует только, что автор стремился не столько проанализировать текст, сколько продемонстрировать свою эрудицию. Таких псевдокритиков Теобальд знал немало, как по их работам, так и лично, поэтому не слишком опечалился и пришел к выводу, что автор просто завидует Полуботку-Свищенко-старшему. Кроме того, он был согласен с Джулианом Барнсом и не любил критиков не только за то, что среди них много нереализовавшихся писателей, но и за то, что среди них много нереализовавшихся критиков.

За время пребывания в Тигирине Теобальд за свой счет издал сборник собственных стихов в украинских переводах. Из 100 экземпляров тиража за год продались два (один купила я, другой — Эвелина). Но Теобальд доволен и этим, потому что согласен с Густавом Климтом в том, что нравиться многим — вредно.

Реализуя свои творческие амбиции в музыке, Теобальд собрал группу под названием «Terra incognita», вместе с которой пытается создать новое направление современного джаза. Хотя Теобальд и сомневается, что написанные им музыкальные композиции можно уверенно отнести к жанру джазовой музыки, то, что они не вписываются в рамки любых других музыкальных направлений, он знает точно, а все, что не вписывается в жанровые рамки других музыкальных направлений, традиционно относят к джазу. Музыка Теобальда основана на мелодиях пакистанского и украинского фольклора, малоизвестного даже среди представителей пакистанской и украинской наций, и существенно видоизмененного композитором. Единственное, что я могу сказать об этой музыке как неспециалист, лишенный музыкального слуха, — она очень печальная. Уже после второй композиции (а все они довольно длинные и звучат не меньше сорока минут каждая) у меня появляется ощущение настолько неимоверного отчаяния, что я почти готова тут же совершить самоубийство — подобного ощущения у меня, к счастью, не возникает ни в каких других ситуациях. Мне сразу же вспоминается что-то очень грустное и даже трагическое из собственного детства, и даже если раньше это воспоминание не вызывало у меня таких сильных эмоций, под влиянием музыки Теобальда все меняется. Например, я начинаю горько рыдать, вспоминая, как не хотела садиться на горшок, а меня заставляли, чем нанесли глубокую травму психике, рыдания быстро переходят в истерику, и хотя я осознаю неадекватность своей реакции, ничего не могу с собой поделать, мне становится так себя жалко, что я просто вынуждена выйти вон из помещения, где проходит концерт. Как только я перестаю слышать эти звуки, мне становится легче, и вскоре я забываю свою детскую травму. Мне неудобно перед Теобальдом за то, что ни на одном из его концертов я не смогла досидеть до конца, неудобно и объяснять причины, по которым я каждый раз в слезах выбегаю из зала. Я не раз пыталась бороться с воздействием этой музыки, но она сильнее меня, и после нескольких концертов я сдалась. Чтобы не попадать каждый раз в неловкую ситуацию, я выдумываю правдоподобную причину своего отсутствия заранее, и выглядит это довольно убедительно, ведь моя работа в редакции часто затягивается допоздна. К счастью, Теобальд убежден, что истинный художник не должен приспосабливаться ко вкусам публики. Поэтому он не обижается ни на меня, ни на других слушателей, которых, по его рассказам, до конца концерта остается немногим больше половины, — а на начало их собирается не больше десяти.

В последнее время у Теобальда появились свежие музыкальные идеи, которые он описывает так: «Я хочу играть Гершвина в стиле Вагнера, а Вагнера адаптировать к фильмам Чарли Чаплина». Теобальд активно воплощает в жизнь свои концепции, правда, пока только на репетициях, закрытых даже для друзей. Должна признаться, я не пыталась туда попасть…

Как мне кажется, настоящий талант Теобальда заключается в молниеносном изучении языков. Кроме немецкого, английского и украинского, он свободно владеет еще и русским, польским, испанским, итальянским, голландским и греческим. Пожив в каждой из стран всего несколько месяцев, Теобальд выучил местные языки довольно хорошо. По-украински он говорит с легким акцентом и почти без ошибок. На месте Теобальда я бы попробовала себя в роли переводчика. Но он считает эту работу недостаточно творческой.

Отпрыск профессора Полуботка-Свищенко прожил в Украине совсем недолго, когда впервые попал в редакцию «КРИСа-2», которая размещается в просторном здании некогда многолюдного НИИ. По стенам разветвленных коридоров этого учреждения густо лепятся одна к другой двери, надписи на которых гласят: «Директор», «Главный бухгалтер», «Руководитель отдела», «Лаборатория». В основном эти кабинеты пусты, остальные заняты сотрудниками института, которые давно не отвечают на вопросы заблудившихся посетителей редакции, толпами бродящих по зданию. Они просто молча поднимают голову, услышав ваш вопрос, так же молча смотрят сквозь вас в пространство, а потом, не проронив ни слова, опускают голову и продолжают полировать ногти, пить чай, читать прессу или мечтательно разглядывать пейзаж за окном. Редакция находится на шестом этаже, что нигде не указано, поэтому узнать об этом можно, только исследовав нижние пять этажей. За время существования газеты редакционный коллектив несколько раз поменялся, точнее, в несколько раз сократился. Ее бюджет ежегодно уменьшается, а объем работы увеличивается, поэтому остаются только самые выносливые. В результате кадровых изменений три отдела (местных, международных и культурных новостей) превратились в один, а вместо трех редакторов и девяти журналистов работает единственный пан Маргаритко, который, кроме редакторских, выполняет и функции штатных и внештатных корреспондентов, подписывая собственные статьи фамилиями людей, которые когда-то у нас работали. Это делается для того, чтобы у читателей не возникало впечатления, что ежедневная газета выходит силами нескольких человек, на фамилии бывших сотрудников даже выписывают гонорары, которыми (без их ведома, разумеется) премируют тех, кто в газете все еще работает. Надеюсь, люди, чьи фамилии используются, ничего не имеют против, по крайней мере, пока об их возражениях ничего не известно. Что думает по этому поводу пан Маргаритко, я тоже не знаю, он так загружен работой, что поговорить с ним о чем-то, кроме статей для сегодняшнего номера, невозможно.

За исключением Снежаны, в редакции не осталось ни одного штатного журналиста. Из трех верстальщиков сохранился один, отделы рекламы и сбыта периодически объединяют, а при последующем разделении всегда сокращают. Из-за этого возникла путаница с табличками на дверях, которые не снимают, а только добавляют новые — так можно проследить не слишком достоверную историю обитателей того или иного кабинета. Не слишком достоверная она потому, что иногда редакционные работники просто переселяются из кабинета в кабинет, не оставляя об этом никаких сообщений на дверях. Тогда всем приходится просто запомнить, что в кабинете с надписями «Охрана», «Главный редактор» и «Бухгалтерия» на самом деле расположен отдел приема бесплатных частных объявлений, а в комнате под названием «Технический отдел, бля» трудится пан Незабудко.

Отчасти путаница с табличками возникла по инициативе руководства. Например, пан Фиалко не любит, чтобы к нему приходили читатели и внештатные корреспонденты, поэтому на дверях своего кабинета написал «Осторожно, под напряжением». Но это не сбивает с курса настойчивых пенсионеров, которые пытаются напечатать свои мемуары, жалобы на начальников ЖЭКов и возмущенные открытые письма против продажи на улицах непристойных изданий. Такие посетители, как правило, с первой попытки находят нужные двери, несмотря даже на то, что, согласно табличкам, в редакции три отдела досуга, пять главных редакторов, четыре отдела верстки и семнадцать коммерческих директоров. Теряются же люди интеллигентные и робкие, как, например, Теобальд во время первого своего визита в редакцию.

После того, как он обошел все 135 кабинетов на пяти нижних этажах и поднялся на нужный, то понял, что не знает, как именно должен называться по-украински отдел, который напечатает его статью об образе Украины в немецких масс-медиа. Охранник выслушал его путаные объяснения и направил к ответственному секретарю пану Штуркало.

— У Вас статья на подвал или на стакан? — деловито поинтересовался Штуркало, которому как раз не хватало материала, чтобы «забить» пустое место на одной из страниц завтрашнего номера.

— Я боюсь, что Вы неправильно поняли меня. Или я неправильно понял Вас, — привыкшему к спокойной академической атмосфере Теобальду было трудно подхватить быстрый темп пана Штуркало, который нетерпеливо постукивал карандашом по столу, чем вселял в Теобальда еще большую неуверенность. — А о чем, свойственно, ходит речь? — с облегчением отыскал он спасительный фразеологизм, близкий не только к русскому, но и к польскому, так что контакт с галичанином должен был наладиться.

Однако в глазах ответственного секретаря он увидел только нервное удивление. Столь любезная сердцу Теобальда сравнительная филология, увы, не сработала.

— Простите, я не слишком хорошо владею украинским, не могли бы Вы повторить Ваше последнее высказывание еще раз? — Теобальд пытался выиграть время, но пан Штуркало уже принял решение.