ТрансАтлантика

«Лендровер», дряхлая лошадка, завелся с первого раза. Джорджи вспрыгнула на заднее сиденье, уткнулась мордой в стекло. Надо бы ее помыть. Я приспустила окно. Сцепление работало туго, и я двигалась медленно: подъездной дорожкой, мимо шкер, за развалины, четыре мили до деревни.

Симпатичный юноша наполнил бак бензином и, смущенно пожав плечами, вернул мне кредитку. Проверил покрышки, залил литр масла, пальцем прикоснулся к бейсболке козырьком назад.

– Бесплатно, миссис Карсон, – сказал он. – Вам в подарок.

Запихал грязную тряпку в карман комбинезона, отвернулся. Я его окликнула, втиснула ему в кулак фунтовую монету, и юноша вспыхнул.

– Езжайте осторожно.

Я выехала под легкую морось; глаза заволакивал благодарный туман.

Позади, с утра пораньше полыхая фарами, гудели машины. Я вежливо махала, чтоб обгоняли, затем приспособилась показывать «победу» – обгоняли все чаще. Кое-кому хватало чувства юмора засмеяться. Почти двадцать минут добиралась до шоссе и еле избежала катастрофы, которая изящно решила бы все мои проблемы.

Невольно хихикнула под Комбером: подмигнув аварийками, меня обогнала даже неторопливая лодка на прицепе.

В Бангоре улица забита. Город бурлил. Легковушки, грузовики, фургоны, велосипеды. Я противозаконно впихнула «лендровер» на парковочное место, где требовалась наклейка «инвалид». Та, с которой я туда-сюда возила маму, уже пять лет как просрочена, но я все равно приладила ее на приборную доску.

Села на задний бампер, сменила резиновые сапоги на приличные туфли. В старой зеленой охотничьей куртке я была какая-то замшелая; сняла ее, вывернула и повесила на локоть. Осталась в кофте и синем платье, которое Лоренс купил мне много десятилетий назад: спину несколько раз выпускали, там какое-то лоскутное шитье, но спереди ничего, особенно если сверху кофта. Повела Джорджи – нечесаная шерсть дыбом – по Хай-стрит.

На дверях банка обнаружились непонятные кнопки во множестве. Я была нервная, как заряженный капкан. Когда наконец прорвалась, мне сказали, что Джорджи надо оставить на улице, с собаками нельзя. Я ответила бедненькой операционистке, что не только глуха, но к тому же слепа, а Джорджи тут единственная, у кого имеется степень по гражданскому строительству, и без нее я не одолела бы их идиотского Алькатраса.

– Я узнаю, миссис Карсон.

Я видела, как они совещались в уголке. Очкастая стайка заговорщиков. Аж подпрыгивали, точно яблочки на Хэллоуин. Управляющий лично прошел за стеклом и воззрился на меня в немалой тревоге. Я ему от души помахала. Он меня удивил – помахал в ответ, и я подумала, что, может, нам удастся сразиться как полагается, один на один, но потом сообразила, что это опасная игра – доводить до боевых действий, когда на кону буквально мое наследие.

Ждать меня заставили сорок пять минут. Прибоем накатывала клаустрофобия. Нездоровая иллюзия – якобы я в силах с ними справиться – мешалась с ужасом: мерещилось, что они ухитрятся вывести меня отсюда в наручниках. У Джорджи опять зачудил мочевой пузырь, и она пустила ручеек у горшков с искусственными цветами. Я гордилась ею, как подросток, и скормила целую горсть лакомств. Джорджи улеглась и носом уткнулась мне в ноги. Снаружи угасал свет дня. Я смотрела, как взад-вперед шастают клиенты. Мама бы подобного не потерпела. До глубины души оскорбилась бы самим вызовом в банк, не говоря уж о проверке ее счетов и угрозе дому. Она с таким наслаждением всю жизнь его достраивала: новые окна, утепление, терраса. Даже в последние годы, разъезжая на коляске, одержимо проверяла, побелены ли стены, смазаны ли дверные ручки, законопачены ли косяки.

Наконец ко мне заскользил Саймон Лаог. Серый костюм. Песочные волосы. Остренькое лицо. Лет тридцать семь или тридцать восемь – мне все сложнее угадывать чужой возраст. Глянул на Джорджи, сказал, что с удовольствием отправит кого-нибудь из сотрудников, как он выразился, малек прогуляться с собакой. Я ответила, что собаке и так хорошо, большое спасибо, и хотела уже съязвить насчет его пародии на северный акцент, но сдержалась.

– Не хотите ли зайти ко мне в кабинет, миссис Карсон?

– Я лучше обсужу дела здесь, благодарю вас. Мне стыдиться нечего. Можете звать меня Ханна. Я вам не надгробие.

– Ну разумеется, – сказал он.

Глазки у него так и елозили. Стрельнул взглядом в Джорджи. Снял резинку с папки. Руки не очень-то ухоженные. Под ногтями больших пальцев краснота. Но руки исчезли, едва он приступил к весьма откровенной аннигиляции моих финансов. Закладная. Овердрафт. Копье есть копье – можно швырнуть издали или медленно вонзить, получше прицелившись между ребрами. Он проделал и то и другое, и получилось у него превосходно. Я его едва не полюбила за невозмутимость и апломб. Сказал, что, может, придется заморозить мой счет до тех пор, пока я не продам дом. Или же дом у меня отнимут. Он был замечательно уравновешен, блистательно неинформативен, сказал, что в городе сдается немало прелестных квартирок, а когда дела наладятся, я смогу снять жилье даже у моря.

– Там озеро, а не море, – сказала я, но он пожал плечами, будто нет и не будет разницы. О жизни с помощницей или в доме престарелых он не помянул – тут бы я мигом слетела с катушек. Я выдала какую-то глупость насчет Маяковского и амортизации души[60], но и сама понимала, что дело безнадежно. Поневоле восхищалась мастерством и неисчерпаемой вежливостью, с которой меня вихрем обошли на повороте. Саймон сидел передо мною, эдакая самодовольная молодая гончая, а я больше обычного одеревенела. Древняя иконография ирландского воображения: изгнание.

Я сказала, что хочу забрать бумаги с собой, – пусть их мой бухгалтер обмозгует.

Саймон тяжело вздохнул и подтолкнул ко мне визитку.

– Бухгалтер? – И прибавил, что не стал бы меня торопить, но, честно говоря, времени осталось мало. – Тут мой домашний телефон – мало ли, вдруг пригодится.

Погрузившись в себя, я даже не ответила. Как ни странно, в глазах его блестело горе. Он заморгал и отвел взгляд. Мне почудилось, что он огорчился из-за меня, и я пришла в ужас.

– Мойте руки тщательнее, Саймон, – сказала я.

Джорджи поднялась не сразу, и я резко дернула поводок – жестоко, но гнев набухал слезами, а в банке я ничего подобного не допущу.

Снаружи глаза обжег свет Бангора. Грудь распирало от жалости к себе. По променаду Королевы проехал, ты подумай, деревенский трактор. Нынче-то их почти не видать, но в кабине сидел мальчишка, а у него в ногах, у рычага скоростей – колли. Когда я кивнула, мальчик улыбнулся, оторвал палец от руля. Томас у нас для крестьянской работы не годился. Выкручивался как мог. Предпочитал лодку. Понятия не имею, зачем он в то утро прихватил с собой дробовик. Ему даже не нравилась утиная охота; она просто была в его жизни, отчимовы дела. Подростком Томас вообще не охотился. Предпочитал бинокль. Выходил на воду. Все сводилось к векторам и углам. Все думал, можно ли картографировать природу. Проглядывала в нем ленца, в нашем Томасе, не из тех он был, кто ослепительно освещает мир, но мне хватало. Украденный дробовик так больше и не возникал. Кто знает, какой он послужил истории, – может, его попросту выкинули, утопили в болоте вместе с древним лосем, скелетами, болотным маслом?

Я посмотрела, как уезжает трактор, затем быстренько очухалась – реальность закатила мне пощечину. Мой «лендровер» в дальнем конце улицы обзавелся зажимом. Красивый такой желтый башмак. Я даже не собиралась спорить с парковщиками. Они стояли у машины, угрюмые и злорадные. Я развернулась, направилась в банк и, пока Саймон не заморозил мой счет, взяла деньги из банкомата в стене.

Умоляла их отпустить меня за так, но парковщики прибегли к великому таланту пожимать плечами. Я уплатила штраф, и все равно башмак снимали целую вечность.

Когда я свернула к дому, Джорджи спала на заднем сиденье. Я пошла копаться в саду, выплеснуть злость – или же страх – прошедшего дня. Перевернула пару комьев земли на старой помидорной грядке. По небу раскатился дождь, в рассеянном свете Бангора оранжевый. Даже в голову не приходит, что звезды исчезнут. Наша бестолковая навигация. Я сбила грязь с сапог и вернулась в дом. Только и делаем, что соскребаем налет с зеркала. В коридоре у кладовой, где я бросила лопату, – галерея чудиков. Мама в тенниске – полнотелое красное вино. Отец в мундире Королевских ВВС. Дед у ворот парусиновой фабрики. Американская бабушка на палубе трансатлантического лайнера. Мой Томас с шестью скумбриями на одной леске. Батрак Джон Килроян у рыбацкой хижины. Мой муж в твиде и болотных сапогах по колено. Соседи и старые подруги из Женской коалиции. Я на лисьей охоте, очень молодая, следом трусит бигль, вся жизнь так явно спланирована, привилегии – крыльями за спиной.

Два дня подряд непогода. Мы с Джорджи сидели дома. Над озером бесился дождь. В небе мрак. Падали сучья с деревьев. Безжалостный ливень. Я заблудилась в его антифонах.

На третий день уехала. Подле меня на пассажирском сиденье лежало письмо в пластиковом файле. Едва ли идеальный способ хранения, но если не в банковском сейфе с регулировкой влажности, сойдет и так.

Дорога в Белфаст загустела от машин. Они моргали фарами позади и громко гудели, проезжая мимо. Я снова применяла сигнал «победа», хотя нынче, похоже, все предпочитают казать средний палец. Машины бибикали и юлили. Я радовалась, что ползу.

На круговых развязках я всегда теряюсь. Прямо за Комбером не пойми как очутилась на дороге в Стормонт, где мы с мамой помногу торчали десять с лишним лет назад. В Страстную пятницу, когда подписали мирное соглашение, мама плакала. Счастливыми слезами, громко всхлипывая. Тюленем выскользнула из старых печалей. Протянула еще четыре месяца. Хотела продержаться век, но незадолго до смерти сказала мне, что хорошенького понемножку. Отчего смерть вечно застает нас врасплох? Когда у мамы отняли Томаса, она сказала, ей в груди как будто пробили дыру, вырвали дряхлое сердце. А теперь осенили ее, как она выражалась, миром Джорджа Митчелла. Питала нежность к Джону Хьюму, к его кудрявой шевелюре. Хорошие, говорила, люди. Им хватало смелости бить с лета у сетки. Одна из счастливейших минут ее жизни – когда встретила Митчелла в теннисном клубе. Седина. Куртка от тренировочного костюма. Неистощимая вежливость. Легкий намек на внутреннего чудика. Стоял, заложив ракетку за спину. Когда мама говорила, склонялся к ней. Она понимала, что в голове у него проворачиваются шестеренки. Сказала, что ему надо поработать над ударом слева.

Она считала, с наступлением мира Митчелла наконец упокоился Томас. Умерла во сне. Ее кремировали, и мы развеяли прах над морем на западе. Всю ее жизнь диктовала вода, с самого Ньюфаундленда. Временами я воображаю, что она сама летела в «Виккерс Вими», гнала машину через океан. Обожала историю Алкока и Брауна, часто доставала фотографии, показывала нам, живописала в мельчайших подробностях. Столь многое на этих снимках происходило там, где началась и ее жизнь.

А моя словно толкала маятник вниз. Я не бывала в Белфасте уже года три-четыре. Наш унылый, бесформенный, закопченный город. Росписи на стенах, проулки, черные такси, высокие желтые краны. Всегда так угрожающе мрачен. Но район университета меня удивил – ярче, зеленее, весь искрился. Я припарковалась и поволокла за собой ошалевшую Джорджи. Какие прекрасные названия в этом городе – может, нарочно, чтоб развеять наше горе. Святая Земля. Каир-стрит. Дамаск-стрит. Иерусалим. Палестина.

Контору я отыскала без особого труда, прямо над испанским рестораном на Ботаник-авеню. Вверх по лестнице. В пыльный свет. Филателист был низенький, худенький, лысенький; на груди болтались очки, попахивал распадом. В Белфасте пруд пруди чудаков, которые попрятались от Конфликта, обитают в тесных норках, в бескрайней фантазии. Филателист нацепил очки на нос и уставил на меня большие глаза. Смахивал на енота. Присутствие Джорджи нимало его не смутило, хотя она не весьма деликатно обнюхала его промежность.

Прежде чем меня усадить, он обмахнул стул платком, затем обогнул стол, сложил руки и произнес мое имя так, словно другого знака препинания текущему дню и не требовалось.

Библиотечные лампы отбрасывали странные тени. Филателиста обрамляла полка романов Грэма Грина – красивая инсталляция, кожаные тома. Нас выдает малейшая улика. Он открыл файл и слегка поцокал языком, то ли трепетно, то ли презрительно. Глянул на меня, снова на письмо. Надел латексные перчатки, уложил конверт на кусок синего войлока, перевернул щипчиками. Я порывалась рассказать историю, но он все воздевал палец, останавливал меня. Удивил, щелкнув по клавишам новехонького компьютера, ловко что-то там пролистал. Поднял голову, сказал, что существуют десятки писем, доставленных Алкоком и Брауном, он был на куче выставок по всей Великобритании, эти письма видел, и стоили они изрядно, особенно если хорошо сохранились. Сказал, что мое письмо прибыло с Ньюфаундленда, это бесспорно, конверт правильный, штампы аутентичные, но марка не трансатлантическая, обычный Кабот. Штемпеля нет, так что письмо могли отослать в какой угодно год, оно нигде не упоминается, и его подлинность никак не удостоверишь наверняка.

Он слыхом не слыхивал ни о каких Дженнингсах. И о Фредерике Даглассе тоже. Разнял магнит на переносице, снял очки, уронил на впалую грудь.

– Сказать вам правду, миссис Карсон, придется вам его открыть.

Я ответила, что он упустил возможность познакомиться с моей матерью, промахнулся лет на десять, вот она могла бы удостоверить подлинность запросто, она была в гостинице «Кокрейн», когда улетал аэроплан. Семнадцать лет. Смотрела, как улетает, уменьшается аэроплан с письмом. До Корка оно так и не добралось. Спустя много лет мама вслед за письмом приехала в Англию, встретилась с Артуром Брауном в Суонси. Он забыл письмо в кармане. Вернул его моей матери и Эмили, и мама убрала письмо, не зная, чем оно могло обернуться. Говорила я кратко и по делу, но он все равно словно растекся в кресле, а потом сказал, что как-то не в силах оценить этот предмет, явную семейную реликвию, но стоит письмо немало, может, пару сотен фунтов, хотя с маркой могло бы подорожать в несколько раз.

Он поднялся и открыл мне дверь, наклонился почесать Джорджи за ушами. Ну а чего я ждала? На Ботаник-авеню свет обжег глаза, поэтому я зашла в испанский ресторан, где хозяйка, молодая красотка, сжалилась надо мной, дала бокал риохи и тапас, а ее муж играл на фортепьяно регтаймы и песенки Хоуги Кармайкла[61]. Наш возраст не устает потрясать нас. Без сомнения, когда-то подобное пережила и Лили Дугган, и Эмили Эрлих, и Лотти Таттл, череда женщин, чьи жизни сложились в это вот письмо.

Я не думаю, будто мы становимся пустыми стульями, но мы явно освобождаем место тем, кто приходит следом.

Два бокала вина меня доконали. Голова кружилась; в конце концов я отыскала машину, сколько-то проехала и остановилась на обочине Ньютаунардс-роуд. Наверное, вздремнула, потому что Джорджи вдруг зарычала, и нетерпеливо забарабанили в окно. Женщина в униформе. Я опустила стекло. Уже стемнело.

– Вы криво припарковались, – сообщила она.

Говоря по правде, я даже не догадывалась, что припарковалась. Мысли в голове текли почти зримо, точно карп в пруду, очевидные и медлительные.

– Простите, – и я завела мотор, но она наклонилась через руль и выдернула ключи.

– Вы что, пили?

Я потянулась к Джорджи, погладила ее.

– У вас есть родные поблизости?

Я ответила, что никого тут не знаю, но она пригрозила дать мне подышать в трубочку, намекнула, что мне придется заночевать в участке – она его называла «казармы», – и я задумалась, кто еще мог остаться в городе.

Вдруг ожили воспоминания о временах, кипевших смехом. В шестидесятых Лоренс вращался в кругу фермеров-джентльменов – они собирались утром по субботам. Все в твидовых пиджаках. И бриджах. Когда ходили по берегу озера, звякали патронташами. Жены, как нас тогда называли, играли в теннис. Мамину страсть к теннису я не унаследовала, но играла все равно. Мужья возвращались ранним вечером, мы пили коктейли, по пути домой загоняли машины в канавы. Наверняка отпечатки наших покрышек по сей день различимы на литорали, как останки цапель.

Едва ли эти воспоминания стоит воспевать, но должна признаться, что любовь свою дарила довольно щедро. За многие годы у меня было несколько романов – в основном торопливых, нервных и откровенно тоскливых. Встретиться на стоянке, улучить минутку в туалете гольф-клуба, в тесной каюте потасканной яхты. Мужчинам как будто требовалось сдабривать жизнь грудой огрызков. Я возвращалась домой к Лоренсу, мучимая раскаянием и меланхолией, клялась себе, что никогда больше не пойду налево. Вполне уверена, что он поступал так же, но пристально не интересовалась. Пряталась в материнстве. И однако бывали минуты, когда мир ускользал от меня. Самый памятный случай – полдня с Джеком Крэддохом, историком из университета Королевы; у него был летний дом прямо под Портаферри, сплошь стекло, шампанское и уединение. Жена его, Пола, была дизайнером мебели и регулярно моталась в Лондон. Мы подступали друг к другу робко, но потом он разорвал пуговицы на моем платье, и день растворился в экстазе. Как странно сейчас вспоминать, на какую гимнастику мы были способны; в голове фотографией один-единственный миг – моя молодая рука на его грохочущем сердце.

Я помешкала, затем сказала полицейской, что знаю одну пару, живут в районе Донегалл-сквер.

– Позвоните им, – велела она и сунула мне мобильник, но я сразила ее своим «блэкберри». Джек ответил после первого же гудка. Тоже хороший: судя по голосу, на языке вермут. Я спросила, нельзя ли побыть у них вечерок. Он растерялся, и я провыла в телефон, что нас с Джорджи вот-вот бросят в тюрьму.

– Джорджи? – переспросил он, а потом вспомнил: – Ой, Ханна.

Где-то в доме – приглушенные жалобы, замысловатый вздох.

Полицейская помялась и пообещала меня проводить – убедиться, что я добралась по назначению. Видимо, я слегка виляла, потому что она снова меня остановила, села за руль и сама повела машину, а ее напарник ехал сзади. Она сказала, что в моем возрасте пить и водить – стыдоба и, если б не собака, она бы арестовала меня на месте. Из тех женщин, которым много-много лет назад в попу ловко ввели стальной кол. Никак его уже теперь оттуда не достать. Меня подмывало изложить ей историю про нас с Джеком Крэддохом – может, удастся выманить улыбку (последнюю пуговицу с моего платья он скусил, притворился, что проглотил, поцеловал меня), но я помалкивала и сокрушалась как полагается. Все мы некогда были молоды; мама говорила, надо пить, пока вино не прокисло.

Мы подкатили к большому викторианскому особняку Джек стоял в рамке двери под витражным стеклом – по-прежнему высок и элегантен. За его спиной шныряла жена в халате.

Джек сошел по тропинке, на себе неся свои годы, открыл узкую чугунную калитку, пожал полицейской руку, заверил, что все под контролем, он непременно проследит, чтобы я хорошенько выспалась. Его слегка обескуражила перспектива опекать Джорджи, но я провела ее по недавно отремонтированному дому – высокие потолки и фрамуги, роскошные обои и старые полотна, – и оставила в заднем дворике, где она положила голову на лапы и смирилась с судьбой.

Мы втроем сидели за кухонным столом в окружении дорогой современной техники, пили чай, и прошлое кремнем высекало искры из настоящего. В последние годы Джек стал орнитоманом – услышав слово, я от хохота чуть не заплевала чаем стол. Кулик-сорока, свиязь, большой веретенник. Они с женой взялись зарисовывать местных птиц. Сказали, что нередко подумывали заглянуть ко мне в коттедж, но что-то не собрались, время-то как летит. Пришлось признать, что их акварельные наброски чудесны, и я спросила себя, на что трачу время: сижу в глуши, плаваю, смотрю, жду.

При мысли о коттедже глаза заволокло слезливой дымкой, имена смыло десятилетиями дождя, и я промямлила, что хорошо бы зарисовать полет.

Джек вскрыл бутылку бренди, и мы согрелись беседой о другом его текущем проекте: он в основном на пенсии, но до сих пор читает в Королеве один курс по истории девятнадцатого столетия. Его увлекала колониальная, как он сказал, литература. Говорил медленно, будто жевал слова. На руках печеночные пятна. Когда наливал бренди, пальцы подрагивали.

После второго стакана Пола объявила, что оставит нас, молодежь, развлекаться – честное слово, она так и сказала, «молодежь», – и Джек поднялся, проводил ее из комнаты, и его рука огладила ее круп – очень мужественный поступок, если учесть обстоятельства. Щедро поцеловал ее в губы, словно успокаивал. Я слышала, как она снова завздыхала, топоча вверх по лестнице.

– Ну, – сказал Джек, будто между нами все началось заново и рука моя по-прежнему парит над его колотящимся сердцем. – Что привело тебя в наши края, Ханна?

Неприятное ощущение посетило меня – казалось, жизнь моя снова описывает круг, но теперь я к этому уже совсем не готова. Джек давно знал про письмо, но никогда его не видел. Сказал, что впервые наблюдает взаправдашнюю живую метафору. Я толком не поняла; захотелось рывком вскрыть письмо у него на глазах, просто чтобы подорвать это заявление. Моя жизнь и мой коттедж – вовсе не метафора, это живой, дышащий дом, где чайки роняют раковины с высоты, где нужно закрывать двери, чтобы не убежало тепло, где призраки пригибаются, расхаживая под низкими потолками. Вряд ли Джек Крэддох сильно изумился, что мы умудрились за многие годы растранжирить почти все дедовы парусиновые деньги.

Я осторожно изложила детали, но он ответил, что университет очень вряд ли захочет рисковать – покупать запечатанное письмо, невзирая ни на какие доказательства подлинности.

Однако оно его заинтересовало. Он знал про историю с Даглассом; в последнее время, сказал он, у ирландцев модно считать себя невероятно толерантными. Говорил про ирландцев «они» – словно открывал и закрывал дверь. Науку интересует вот что: когда, собственно, они, ирландцы, стали белыми? История прошита понятиями колониализма и утраты. Он изучал политических деятелей Австралии, Великобритании и «Таммани-холла» старого Нью-Йорка[62], как они вписывались в современную им литературу, как возникла эта белизна. Он с опаской относился к ученым, которые слишком тесно сближались, как он выразился, с темными сторонами. На мой-то вкус, пыль веков немножко густовата. Но, сказал Джек, у него есть знакомые исследователи Дагласса британо-ирландского периода. Он может связать меня с одним из них, Дэвидом Маниаки из Кении – преподает в Дублинском университете.

От избытка географии и бренди голова шла кругом. Джек все болтал про внутреннюю колонизацию и слегка улыбнулся, когда я принялась зевать. Мне правда нужно отдохнуть, сказала я. Острота восприятия уже не та. Он улыбнулся, ладонью накрыл мою руку, так и сидел, глядя мне в глаза, пока я не потупилась. Наверху расхаживала его жена: несомненно, клала полотенца, зубную щетку и ночную рубашку на гостевую постель.

Он подался было ко мне. Довольно лестно, врать не буду. Я сказала, что спишу это на усталость, а не на желание. Семьдесят два года; кое о чем лучше просто помнить.

Ворвалось утро, яркое и холодное. Воздух хрустел. Высокие готические башни корпуса Лэниона сурово проступали на синем-синем небе. Студенты, деловитые и стриженые, шагали по ухоженным тропинкам.

Моя университетская учеба в конце пятидесятых была коротка и поверхностна. Литературоведение не подготовило меня к беременности в девятнадцать лет. Возлюбленный мой вернулся на амстердамские каналы. И его не упрекнешь. Я долго была какой-то недоделанной пресвитерианкой, слюнявила кончики косичек до остроты и разглагольствовала о революции и справедливости. Он был в ужасе, бедняжка. Каждое Рождество присылал деньги, но в один прекрасный день конверты попросту исчезли, и Томасу так и не выпал шанс повидать отца.

Томас тоже недолго здесь проучился. В 1976-м, когда я его привезла, на дорожках выстроились студенты с Мартином Лютером Кингом на плакатах и Мириам Макебой[63] на футболках. Конфликту восемь лет, а они все пели «Мы преодолеем»[64]. Томас бродил в толпе. Глаза сияли надеждой. Носил кудри и клеша. Как-то раз участвовал в студенческой акции – оккупировали здание факультета искусств, выпустили из окна белых голубей, балбесы. Шли дни, он притих. Погрузился в математические книжки. Особо не налегал, но подумывал стать актуарием. Продолжительность жизни, вероятность выживания. Иронию не описать никакими формулами. Каково ему было в то темное утро, когда из кустов выступили мужчины в масках? Какая дрожь сотрясла его, когда он вжимал пулю в живот?

Я вышла из кампуса, отвела Джорджи к машине. Поехала, а она положила голову мне на колени. Маленькие радости.

Дома ждало очередное письмо из банка. Продукт нескладного воображения Саймона Лаога. Саймон говорит: ты банкрот. Саймон говорит: плати. Саймон говорит: продавай, а то хуже будет. Саймон говорит: сейчас. Сию минуту.

Как так вышло, что я заложила и перезаложила все, что было? С озера я оглянулась на дом; кухня вспыхнула красным, потемнела, снова вспыхнула. Я решила, что очутилась на берегу, где уже и не жива, но потом сообразила, что это просто автоответчик на буфете. Надо бы заклеить его бумажкой – снимать, только если приспичит. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала. Полчаса плавала, прошла по саду, обтерла Джорджи, оделась, поставила чайник, подождала свистка. Не сомневалась, что опять звонил банк, но красный огонек есть красный огонек.

Выяснилось, что звонил друг Джека, профессор Дэвид Маниаки – мол, его интересует письмо, которое, возможно, касается Дагласса; если я соберусь в Дублин, он с радостью пригласит меня пообедать.

С африканским акцентом. Судя по голосу – пожилой, состоявшийся, осторожный. Твидовый такой.

Утренние раковины полетели с небес, поскакали по черепице. В пустоте неба – крошечные зиккураты чаек. Я погуляла по росе. В траве валялась парочка беглых вскрытых раковин. Это же Дебюсси говорил, что музыка – то, что между нотами? Я дома, какое облегчение; несмотря на раздрызганный сон, ко мне вернулись силы. Сожгла в камине пачку счетов.

В гостиной у огня висели старые мамины акварели. В последние годы увлечение фотографией пошло на убыль, и мама стала рисовать. Считала, что новые аппараты выпивают из работы всю радость. Любила рисовать на террасе; на одной акварели – наш коттедж, синяя дверь открыта, а за ней в бесконечность простерлось озеро.

Я сидела в кухне, слушала радио, и тут налетел десятибалльник. Ветер забарабанил по воде. Спустя час в волнорез бились громадные валы. По саду примчался дождь, замолотил в окна, и шторм подпер озеро плечом.

Дэвид Маниаки. Странное имя. Наверное, вдовец, лицо как у Ачебе[65]. Карниз седых волос. Высокий лоб. Серьезный взгляд. Или, может, он белый с африканским акцентом. В серебристых очках, обаятельный. Кожаные заплаты на рукавах пиджака.

Пожалуй, стоило его погуглить, поблэкберрить или как там это называется, но мобильник отрубился, сигнала не было.

Если копаться в детстве, больше всего я любила поездку с Малоун-роуд в коттедж. Сидела в машине с мамой и папой. Мы запоминаем дороги почти как людей. Хотелось вновь проехать кое-какие мили – воспоминаний ради. Дала крюка на север в Ньютаунардс, потом на восток через Серое аббатство, на юг мимо Киркуббина, по озерному берегу.

У старого парома в Портаферри красивый наклон. В очереди на восточном берегу я смотрела, как паром приближается. Взбалтывает узкую полосу белизны. На палубе с десяток машин, отблеск солнца на ветровых стеклах. На верхней палубе детишки – караулят черепах в воде. Переход через пролив – всего-то несколько сот ярдов, но паром пересекает канал под углом: сила и направление прилива многое меняют. Четыреста лет паром мотается туда-сюда. Вдалеке на небе лиловым нарисованы горы Моурн. Скорбный пейзаж, и вот, наверное, почему: пред лицом такой красоты всякий раз поражаешься, что нас годами раскидывало в разные стороны.

Паром одолел течение, скользнул к причалу. Я закатила «лендровер» на палубу, опустила окно, расплатилась с высоким молодым паромщиком. Этот вряд ли поймет остроту про Стикс. Впрочем, он был добродушен и улыбчив. На миг исчезло всякое ощущение земли – даже воспоминание. Я поставила машину на ручник, хлопнула дверцей, вывела Джорджи на верхнюю палубу, свежим воздухом подышать.

У дальних перил обнималась молодая пара; говорили по-русски. Наверное, медовый месяц. Я дернула Джорджи за поводок, подбрела к семейству из Портавоги – они разворачивали бутерброды и распивали горячий чай из термоса. Двое родителей, шестеро детей. Кормили Джорджи огрызками, гладили. Сказали, что плывут на юг, посмотреть визит королевы. Я давно не в курсе событий и не знаю, что себе думает мир. Газет не читаю который месяц. Телевизора нет. Радио передает мне одну классическую музыку.

– Сама королева, – сказала молодая мать, безудержно сияя, будто на свете бывают и многочисленные копии монарха. От пары глотков лагера у нее развязался язык. Сказала, шмыгнув носом, что на той же неделе приедет и президент Обама. Странные коллизии. Да и не важно: мне бы только продать письмо.

Паром ткнулся в дальний берег. Над нами закуролесили чайки. Я пожелала семейству доброго дня и загнала Джорджи в машину.

Пробиралась по краешку прибрежного шоссе. И черт с ней, с ценой на дизель. Сзади выстроилась раздраженная автомобильная очередь. Обгоняли, мигая фарами. Один даже затормозил посреди дороги, вылез и сказал:

– Да чтоб ты сдохла уже, тупая корова, – и я поблагодарила его за блистательное красноречие. Поинтересовалась, не на королеву ли он едет посмотреть. Лакейский юмор. Он не засмеялся.

Деваться некуда – надо на шоссе. Сзади надвигались огромные грузовики. Я ехала так быстро, что трясся руль. Плечи ныли и немели. Пересекла границу, сама не заметив, а на первой же бензоколонке вспомнила, что нужны евро. Продавец, молодой азиатский джентльмен, объяснил, как найти банкомат. Мгновение ступора. Что напишут мне на экране? Как объяснить столь стесненные обстоятельства в семьдесят два года?

Экран помигал, но из банкомата вылезла пачечка денег – о радость.

По случаю такого праздника я купила Джорджи сосиску в тесте. Думала было раскошелиться на сигареты, привычку давних времен, но решила, что не стоит. Мы выползли на старую дорогу с полным баком дизеля.