ТрансАтлантика

Они поглядели, как мальчик бежит мимо сада к теннисному корту; перепрыгнул обвисшую сетку и исчез за изгородями.

– Славный малыш, мистер Браун.

– Дай ему волю, целыми днями только и будет носиться. Тедди.

– Не поняла?

– Можно звать меня Тедди.

– Очень рада видеть вас снова, Тедди, – сказала она.

– А ваша дочь?

– Попозже придет.

– Прекрасная девушка, если память не изменяет.

– Фотографирует на побережье.

– Совсем выросла, надо полагать.

За минувшее десятилетие Браун и впрямь ощутимо постарел. И не только в том дело, что поубавилось волос, а на костяк нарос лишний вес. В нем читалась тайная усталость. Под глазами наметились мешки. Шея обвисла. Он тщательно побрился – щеки воспаленно розовели, – но порезал шею, и струйка крови добралась до воротника. Надел дорогой костюм, но тело как будто не узнавало покроя.

Да, от него попахивает распадом, но, решила Эмили, вряд ли больше, чем от нее самой.

Он легонько подхватил ее под локоть и подвел к кушетке, жестом предложил сесть, подтянул к себе плетеный стульчик. Наклонился над низким стеклянным столом, разлил чай по чашкам, указал на чайник, словно там крылся ответ.

– Боюсь, я был весьма забывчив.

– Не поняла вас?

Он пошарил во внутреннем кармане пиджака, извлек письмо, мятое и испятнанное влагой. Она мгновенно узнала конверт. Голубой. «Корк, Браун-стрит, дом 9, семейство Дженнингсов».

– Совсем замотался. После полета. А потом зачем-то припрятал.

Вот, видимо, что он искал наверху: двигал мебель, открывал ящики, хлопал дверцами. Не то чтобы Эмили забыла про письмо – просто решила, что оно добралось до Браун-стрит или, может, потерялось по дороге: они с Лотти так и не получили ответа.

– Я забыл отправить. Мне ужасно стыдно.

Письмо по-прежнему запечатано. Она смотрела на собственный почерк. Чернила слегка выцвели. Она прижала письмо к губам. Словно хотела попробовать на вкус. И запихала конверт в заднюю обложку блокнота.

– Да ничего страшного, – сказала Эмили.

Браун разглядывал свои башмаки, будто нервно гадал, где это он приземлился.

– Это на годовщину, – сказала она.

– То есть?

– Мой материал. На десятую годовщину.

– А. Понятно.

Браун кашлянул в кулак.

– Честно говоря, я толком ничего не делал. Больше, знаете ли, не летаю. Хожу на обеды. Прямо-таки профессионально, увы.

Он забарабанил пальцами в кармане: того, что он искал, внутри не было. Вынул платок, осторожно отер лоб. Эмили не прерывала паузу.

– На свете нет сотрапезника лучше меня. К ужину я скисаю. На одном обеде мог бы море пересечь. Но эти новомодные аэропланы не терплю. Говорят, на них будут кормить ужином. Представьте себе, а?

– Я видела фотографии, – сказала Эмили.

– Кабина закрытая. Пилоты говорят, это все равно что заниматься любовью, не сняв шляпы.

– Не поняла вас?

– Надо думать, это вы цитировать не станете, мисс Эрлих? Грубо вышло. Но с другой стороны, вот да, скажем, существуют идеальные ситуации, в которых надлежит носить шляпу.

Она догадалась, что это он приступил к своему спектаклю, спрыскивает славу легкомысленной иронией. Эмили засмеялась, чуточку отодвинулась от него. Жизнь его растворилась в аплодисментах прошлому. Должно быть, он выговорил из себя всю «Виккерс Вими» напрочь, за многие годы дал сотни интервью. Но ничто не бывает рассказано до конца. Надо отвернуться от очевидного, заложить вираж, возвратиться.

– Мои соболезнования, – сказала она.

– Это насчет чего?

– Алкок.

– А, Джеки, да.

– Трагедия, – сказала она.

Они с Лотти услышали новость в ресторане гостиницы «Кокрейн». Спустя каких-то полгода после полета. Алкок упал во Франции. По дороге в Париж, на авиационную выставку. Заблудился в облаке. Не смог вывести аэроплан из штопора. Разбился в поле. Найден в кабине, без сознания. Какой-то крестьянин вытащил его, но через несколько часов Алкок умер. На нем были наручные часы, инкрустированные бриллиантами. Прошло несколько дней, и он лег с ними в гроб.

– Десять лет, – сказал Браун, будто вещая из окна, обращаясь к морю за лужайкой.

Эмили допила чай и поудобнее пристроила тело на мягкой кушетке. На каминной полке тикали часы. В гостиную вошли тени, постепенно растаяли. Эмили нравилось, как играет свет под ногами у Брауна. Хотелось вернуть его, смахнуть с его плеч серпантин, возвратиться к чистому переживанию над водою, промолвить заклинание, оживить миг.

– Вы пацифист, – сказала она.

– По-моему, такой же, как все. Мало подвигов, много везения.

– Я этим восхищаюсь.

– Да тут стараться-то особо не надо.

– Вы выиграли войну из аэроплана.

Браун поглядел на нее, перевел взгляд в окно. Огладил трость, постучал ею сбоку по столу. Кажется, раздумывал, сколько можно сказать.

– Почему вы больше не летаете?

Он скупо улыбнулся:

– Стареем.

Она не нарушила паузу, плоть ладоней погрузила в колодец платья.

– Идем на уступки.

Вдалеке грянул смех, на миг повис в воздухе, рассеялся.

– Пожалуй, я по сей день почти всегда в полете.

И затем погрузился в воспоминания – беспримесная свобода движения по воздуху. Рассказал Эмили о ночах в лагере для интернированных, о возвращении домой, о трепете «Вими», о том, как старый бомбардировщик слушался руля, вибрировал в теле пилота, и снег жалил щеки, и видимость никудышная, и хотелось вернуться к Кэтлин, и как аэроплан приземлился, споткнулся в болотной траве, и как удивительно было, что они еще живы, и толпы в Ирландии, снова возвращение домой, он стоял на балконе Аэроклуба в Лондоне, рыцарство, награда, день, когда они с Алкоком в последний раз пожали друг другу руки. Он, Браун, немало с тех пор написал и по-прежнему появляется на публике, но жизнь его довольно статична, он счастлив здесь, дома, с Кэтлин и Бастером. О многом не просит, у него и так всего в достатке.

Она видела, как его осеняет легкость. Поначалу ей почудилась в нем печаль – в первые минуты, когда он стоял в дверях, заслоняясь сыном, – но теперь она разглядела живость: он вновь становился собой. Эмили возрадовалась. Улыбка у него была медленная, загоралась в глазах, растягивала губы, и наконец лицо становилось плотнее, ближе.

Чай остыл, но они разлили остатки по чашкам. Гостиную исполосовали длинные тени. Браун рассеянно коснулся кармана пиджака.

– Кое-что еще, – сказал Браун. – Если позволите.

Он переплел пальцы, будто краткую молитву прочитал, и поглядел на Эмили. Взял печенье, окунул в чай. Подержал в чашке – печенье размокло и упало. Он выудил отсыревшее тесто ложкой. Еще помолчал.

– Вы уж простите меня.

– Да?

– Это не трагедия.

– Не поняла.

– Джеки, – пояснил он. – Джеки летел, понимаете? В аэроплане, ровно там, где и хотел быть. Он бы вовсе не сказал, что это трагедия.

Браун отодвинул ложку ото рта, металлический изгиб застыл у подбородка. Эмили пожалела, что нет Лотти – сфотографировать его сейчас.

– В воздухе. Твоя свобода в чужих руках. Понимаете меня?

Она услышала, как он вдохнул глубже.

– Может, детских, – прибавил он. – Может, тут то же самое. Может, ничего другого и нет.

Он смотрел Эмили за плечо. Она обернулась и увидела в саду Бастера. В обрамлении окна тот вроде бы с кем-то разговаривал. Эмили еще повернулась и разглядела Эмброуза. Фуражка лихо заломлена. Эмброуз поднял с земли теннисную сетку. Встряхнул, словно под дождем намокла, туго натянул. Она снова упала. Оба смеялись, мужчина и мальчик, хотя слышалось смутно.

У края корта стояла Лотти – на боку болтается камера. Взялась за другой конец сетки, потянула, наклонилась за ракеткой.

– Ваша дочь, – сказал Браун. – Имя забыл.

– Лотти.

– Да, точно.

– Мы будем очень признательны, если вы потом разрешите вас немножко поснимать.

– А молодой человек – это кто?

– Наш шофер. Из Королевских ВВС в Лондоне. Ехал всю ночь, забрал нас из Саутхэмптона. Привез сюда.

– Надо, значит, к обеду его пригласить.

Фарфор зазвенел, когда Браун ставил чашку с блюдцем на стол.

– Летчик?

– Хотел летать. Он в подразделении связи. А что?

– Иногда взлетаешь, зная, что на землю вернешься не совсем.

Блюдце грохнуло о стеклянную столешницу, и Браун убрал руку в карман. Даже через ткань было видно, как трясутся пальцы. Браун встал и направился к двери.

– Вы извините меня? – сказал он и шагнул на порог. Замер, не обернулся. – Мне нужно кое-что сделать.

Он спустился через пятнадцать минут. Узел галстука под горлом снова туг, щеки раскраснелись. Направился прямиком к Лотти, пожал ей руку:

– Рад вас видеть, барышня.

– Взаимно, сэр. Вы ведь не против? Уж больно свет хорош.

– Ах да, разумеется.

Лотти стряхнула камеру с плеча. Вывела Брауна на веранду, попросила сесть на низкий каменный парапет, против розовых кустов, над морем. На парапет он выложил трость, слегка прищурился в объектив, вынул платок, намочил, потер ботинок до блеска.

Небо за его спиной – дождевой дивертисмент, серость прошита синевой. Через плечо заглядывал куст белых роз.

– Итак, мистер Браун. Вопрос.

– Ага. Викторина, значит.

– Вы помните, какого цвета был ковер в «Кокрейне»?

– Ковер? – переспросил он.

– На лестнице.

Браун ладонью прикрыл глаза на свету. Эмили мимолетно припомнила этот жест – десять лет назад видела на Ньюфаундленде.

– Красный, – предположил Браун.