Вопросы ответственности за имущественные преступления

5. Леонов Д.А. Признаки хищения наркотических средств и психотропных веществ // Российский следователь. 2006. № 11. С.20.

6. Собрание законодательства РФ. 2006. № 7. Ст.787.

Об умысле и цели при хищении

Хищение в любых его формах характеризуется виной в виде прямого умысла. Кроме этого, обязательным признаком субъективной стороны хищения является его цель – корыстная. Существует позиция, согласно которой хищения так же обязательно предполагают корыстный мотив, однако действующий уголовный закон ее не воспринимает.

Хищение – это родовое понятие, поэтому содержание умысла при хищении можно рассматривать только как общую схему, которая изменяется и дополняется, приспосабливаясь к особенностям каждой формы и вида хищения. Как писал В.Н. Кудрявцев, целостная характеристика умышленного (в данном случае) преступления является сложной, поскольку она складывается из психического отношения субъекта к отдельным объективным признакам состава, а эти признаки многообразны [5, С.151]. В общем же содержание умысла должно соответствовать объективным признакам хищения, описанным в его законодательном определении или вытекающим из него.

Согласно ч.2 ст.25 УК РФ субъект хищения прежде всего осознаёт общественную опасность своих действий. Такое осознание выступает итогом интеллектуального охвата свойств предмета хищения, действия в отношении данного предмета, а также итогом формирования принципиального представления о последствиях хищения.

Субъект прежде всего осознаёт признаки имущества, которое похищает: его вещный характер, экономическую значимость и стоимость, но главное – его юридическое качество, то есть вовлечённость имущества в регулируемые правом отношения собственности. Виновный осознаёт, что похищает чужое имущество, то есть такое, которое не находится в его собственности или ином законном владении.

Сознанием лица охватывается изъятие и обращение указанного имущества в свою собственность или в собственность других лиц. Для разбоя – специфической формы хищения – достаточно осознания того, что изъятие начато при помощи насильственного устранения препятствий этому со стороны потерпевшего. Способ совершения деяния осознаётся наиболее чётко, так как способ избирается субъектом с расчётом – как самый успешный и наименее рисковый путь к обогащению. Однако в данном случае, как и применительно к другим элементам интеллектуального отношения похитителя, возможна ошибка – лицо может заблуждаться относительно применяемого способа хищения. В частности, субъект, изымающий имущество тайно, может не догадываться о том, что его действия наблюдают посторонние люди. В судебной практике принято, несмотря на такое расхождение умысла и реальной обстановки, оценивать хищение как тайное (п.2 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27 декабря 2002 г. «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое») [3, С.8].

Действие при хищении является противоправным и безвозмездным, и эти признаки также полностью осознаются виновным. Мы не согласны с мнением С.М. Кочои о том, что признак противоправности, помимо отсутствия у виновного прав на данное имущество, включает в себя запрещённость деяния уголовным законом [4, С.78]. Такое понимание противоправности требовало бы включения в умысел осознания уголовно– правового запрета, что не поддерживается теорией уголовного права (во всяком случае большинством специалистов) и законодателем. «Основания уголовной ответственности за большинство преступлений против собственности (кражу, грабёж, присвоение и др.) устанавливаются в пределах такой гражданско-правовой формы правонарушительных действий, как причинение имущественного вреда другому лицу» [1, С.44-45]. Противоправность дополняет юридическую характеристику предмета хищения (чужое имущество), и только в совокупности эти признаки могут указывать субъекту на общественную опасность его поведения. Ошибка субъекта относительно принадлежности имущества ему, лицам, в интересах которых он действует, может исключить ответственность за хищение и дать основание для ответственности за самоуправство (ст.330 УК РФ).

У похитителя уже на самых ранних этапах приготовления к хищению или его совершения складывается субъективный образ последствий хищения. Лицо осознаёт характер и структуру таких последствий, то есть причинение имущественного ущерба, с одной стороны, и собственное либо других лиц обогащение. Кроме того, лицо, имея представление о стоимости предмета хищения, осознаёт размер последствий, которые причинит.

Последствия, как явление будущего, предвидятся виновным. Причём прямой умысел при хищении предполагает предвидение только неизбежности наступления последствий, поскольку причинная связь между изъятием имущества и причинением имущественного ущерба непосредственная и очевидна. Такая характеристика предвидения принадлежит хищению как целенаправленному действию, при котором умысел и цель однородны по содержанию, не имеют никаких расхождений.

Волевой момент умысла предполагает желание наступления последствий, которые субъект предвидит. Волевое отношение к последствиям, согласно законодательной формулировке умысла, выступает высшей точкой умысла похитителя, знаком того, что все иные признаки хищения охвачены умыслом. Как верно отметил В.Н. Кудрявцев, «волевое отношение является целостной характеристикой преступления» [5, С.155].

Умысел при хищении может иметь разновидности, выделенные в теории: он может быть заранее обдуманным и внезапно возникшим, определённым и неопределённым. Но ответственность за хищения дифференцирована, и для вменения отдельных квалифицирующих признаков необходимо установить, что представление субъекта об этих обстоятельствах было более или менее конкретным. Это относится прежде всего к признакам размера хищения, например к признаку «хищение с причинением значительного ущерба гражданину».

Цель хищения, именуемая в законе корыстной, есть «субъективное отражение безвозмездности хищения, заключающееся, в намерении обратить чужое имущество в свою пользу или в пользу других лиц и тем самым причинить ущерб собственнику или иному владельцу этого имущества» [2, С.292]. Представляется, что более чётко сущность корыстной цели выражала бы формулировка «обращение чужого имущества в собственность», поскольку данная цель предполагает принятие имущества в своё или других лиц владение навсегда, и причём такое полное владение, которым обладают законные собственники. Естественно, субъект хищения не приобретает права собственности на похищаемое имущество. Однако вполне допустимо в определении хищения применить такой приём законодательной техники, как фикция и заменить «обращение в пользу» на «обращение в собственность». В частности, такой приём использован в ст.159 УК РФ, где говорится о приобретении мошенником права на имущество.

В судебной и следственной практике встречаются случаи изъятия чужого имущества в целях его временного использования либо в связи с предполагаемым правом на это имущество. Такие случаи не могут быть оценены как хищения именно из-за отсутствия корыстной цели (п.7 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27 декабря 2002 г. «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое»). Поэтому для установления данного признака в сложных ситуациях необходимо анализировать предпреступные отношения лица, привлекаемого к ответственности, и потерпевшего, выяснять наличие между ними имущественных обязательств и неразрешённых конфликтов.

Цель хищения определяет направленность преступного умысла. Однако если умысел реализуется в деянии, то «реализация цели лежит за пределами состава, то есть не входит в число его необходимых признаков и потому не имеет квалификационного значения» [2, С.301]. Оконченное хищение, при котором имущество изъято, и виновный получил возможность владеть пользоваться и распоряжаться данным имуществом по своему усмотрению, предполагает, что похититель создал все необходимые условия для осуществления корыстной цели.

Библиографический список

1. Безверхов А.Г. Уголовная противоправность в условиях межотраслевого взаимодействия // Дифференциация ответственности и вопросы юридической техники в уголовном праве и процессе: Сб. науч. статей / Под ред. Л.Л. Кругликова. Ярославль: ЯрГУ, 2001.

2. Бойцов А.И. Преступления против собственности. СПб: Юрид. центр Пресс, 2002.

3. Бюллетень Верховного Суда РФ. 2003. № 2.

4. Кочои С.М. Ответственность за корыстные преступления против собственности. М.: Юристъ, 1998.

5. Кудрявцев В.Н. Общая теория квалификации преступлений. М.: Юристъ, 1999.

Понятие перерастания хищения в иную форму

Теоретическое учение о преступлениях против собственности и судебная практика выработали правило о квалификации хищения, начатого как тайное, но в процессе совершения ставшего открытым или осложнённого насилием. В литературе данное явление именуют перерастанием кражи в грабёж или разбой. Однако вполне убедительным представляется вывод Э.С. Тенчова о возможности перерастания в разбой всех иных форм хищения20. Поэтому перерастание должно обрести своё общее научное понятие.

В настоящее время и практика расширила представления о возможностях перерастания. Пленум Верховного Суда РФ описал ситуацию перерастания применительно к краже и мошенничеству: 1) «Если в ходе совершения кражи действия виновного обнаруживаются собственником или иным владельцем имущества либо другими лицами, однако виновный, сознавая это, продолжает совершать незаконное изъятие имущества или его удержание, содеянное следует квалифицировать как грабёж, а случае применения насилия, опасного для жизни или здоровья, либо угрозы применения такого насилия – как разбой» (п.5 постановления от 27 декабря 2002 г. «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое»); 2) «В случаях, когда обман используется лицом для облегчения доступа к чужому имуществу, в ходе изъятия которого его действия обнаруживаются собственником или иным владельцем этого имущества либо другими лицами, однако лицо, сознавая это, продолжает совершать незаконное изъятие имущества или его удержание против воли владельца имущества, содеянное следует квалифицировать как грабёж» (п.17 постановления от 27 декабря 2007 г. «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате»).

Основным условием перерастания является изменение способа хищения до наступления момента, с которого хищение признаётся оконченным преступлением. Однако этот момент в указанных постановлениях Пленума Верховного Суда РФ описывается отдельно для каждой формы хищения, с учётом их специфики. Эти описания не во всём согласуются с выработанным ранее общим правилом: при оконченном хищении имущество изъято, и виновный получил реальную возможность пользоваться и распоряжаться им по своему усмотрению. Перерастание происходит в рамках единого условного состава хищения – как нарастание интенсивности и опасности преступного действия. Поэтому логично будет ориентироваться именно на общий (за исключением хищения в форме разбоя) момент окончания хищения.

Максимально возможная форма хищения для перерастания – разбой. В принципе, хищение может трансформироваться по нарастающей – от менее опасной формы к более опасной. Исходя из этого, кража, мошенничество, присвоение и растрата могут перерасти в грабёж или разбой, а грабёж – в разбой. Однако в действительности выбор преступником подходящей формы хищения может диктоваться обстановкой преступления и собственными навыками. Так, мошенничество, присвоение и растрата при их неудаче могут превратиться в кражу. Например, потерпевший не поддался на мошеннический обман, и виновный, сумев отвлечь его внимание, крадёт предмет преступления. Поэтому первоначальная и финальная формы совершённого хищения могут быть примерно равны по опасности.

Грабёж указан в приведённых разъяснениях Пленума Верховного Суда РФ как наиболее распространённая форма, в которую может перерасти хищение. Однако законодательная оценка степени опасности грабежа не всегда позволяет считать его более опасным деянием, чем кража, мошенничество, присвоение и растрата.

В 2003 г. из квалифицированного состава грабежа был исключён признак «причинение значительного ущерба гражданину» и заменён в п. «д» ч.2 ст.161 УК признаком крупного размера. Тем самым ответственность за грабёж была существенно смягчена. Сейчас признак значительного ущерба входит в квалифицированные составы кражи, мошенничества, присвоения и растраты. Наказываются такие преступления (максимально) лишением свободы на срок до пяти лет с возможным дополнительным наказанием. Четыре года лишения свободы – максимальное наказание за неквалифицированный грабёж, предполагающий теперь и значительный ущерб гражданину. Таким образом, в случае перерастания в грабёж, например, кражи, причиняющей значительный ущерб гражданину, мы будем наблюдать изменение более опасного хищения на менее опасное. Выход из данного нелогичного положения видится в возвращении в состав квалифицированного грабежа признака значительного ущерба.

В объективной стороне хищения с перерастанием в иную форму можно выделить две особенности. Во– первых, изменение обстановки преступления, то есть появление новых обстоятельств, противоположных тем, на которые опирался похититель, выбирая способ посягательства (кражу замечают очевидцы, мошеннический обман раскрывается, потерпевший при грабеже начинает активно сопротивляться и т.п.). В общем, налицо обстоятельства, возникающие внезапно и не зависящие от воли виновного. Во-вторых, реакция субъекта на указанные обстоятельства в виде наращивания интенсивности действий по завершению хищения (дальнейшее изъятие имущества или его удержание) и возможное присоединение угрозы или насилия.

Умысел при перерастании также своеобразен. Изменение способа хищения характеризуется внезапно возникшим умыслом, формирующимся после начала хищения, но до его окончания21. Однако, как представляется, при планировании хищения субъект может допускать изменение ситуации и быть готовым, например, к применению насилия. Э.С. Тенчов в связи с этим считал: «Если же намерение использовать насилие, опасное для жизни или здоровья, или угрозу его применения формируется до начала посягательства против основного объекта, то преступление с самого начала является разбойным нападением, а не перерастает в него»22. По нашему мнению, только реализация указанного намерения в конкретных насильственных действиях превращает содеянное в разбой.

Разбой, ставший результатом перерастания, может не содержать нападения, вследствие того, что внезапность перемены в хищении является для субъекта внешним фактором, а не собственным подспорьем. Разбой окончен тогда, когда в целях хищения применены опасные насилие или угроза, поэтому содеянное может, в принципе, и не завершиться причинением имущественного ущерба (например, если насильственные действия были преодолены, и субъект был задержан).

При квалификации насильственного грабежа и разбоя, совершённых в результате перерастания, большое значение приобретает функциональная направленность насилия – на облегчение изъятия имущества или его удержания после изъятия, но до окончания хищения. Иные цели применения насилия: скрыться, избежать задержания, отомстить потерпевшему за то, что сразу не показал местонахождение имущества и т.п. – означают необходимость самостоятельной квалификации насильственных действий по статьям о преступлениях против личности либо против порядка управления23.

При совершении хищения в соучастии перерастание может наблюдаться в действиях не всех, а лишь отдельных соучастников – как эксцесс. Эту распространённую на практике ситуацию описал Пленум Верховного Суда РФ: «В тех случаях, когда группа лиц предварительно договорилась о совершении кражи чужого имущества, но кто-либо из соисполнителей вышел за пределы состоявшегося сговора, совершив действия, подлежащие правовой оценке как грабёж или разбой, содеянное им следует квалифицировать по соответствующим пунктам и частям статей 161, 162 УК РФ» (п.14 постановления от 27 декабря 2002 г. «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое»).

Исходя из рассмотренных признаков перерастания хищения в иную форму, мы предлагаем следующее его определение: это внезапное, обусловленное обстоятельствами, не зависящими от виновного, изменение способа хищения на более опасный в ходе совершения хищения, до его окончания.

Ответственность за неквалифицированный грабёж

Грабёж, предусмотренный ч.1 ст.161 УК РФ, выделяется среди других форм хищения открытым способом изъятия и обращения чужого имущества в пользу похитителя или других лиц. В теории уголовного права грабёж относят к группе похищений, то есть таких хищений, которые заключаются в воздействии на движимое имущество, в ясно выраженном физическом перемещении предмета хищения в пространстве – от собственника или иного владельца к виновному, в его незаконное владение. Наряду с грабежом в данную группу включают кражу и разбой.

Характерный для грабежа открытый способ хищения, согласно современным представлениям судебной практики (п.3-5 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27 декабря 2002 г. «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое»24), предполагает, что это хищение совершается: а) в присутствии собственника или иного владельца, посторонних лиц, когда субъект осознаёт, что присутствующие понимают противоправный характер его действий, независимо от того, принимали ли они меры к пресечению этих действий или нет; б) в условиях противодействия хищению лиц, со стороны которых виновный изначально не ожидал противодействия (например, его близких родственников); в) в ходе совершения кражи, если действия виновного обнаруживаются кем-либо, однако виновный, сознавая это, продолжает совершать незаконное изъятие имущества или его удержание (перерастание кражи в грабёж).

Как писал И.Я. Фойницкий: «Противополагая тайное хищение открытому, законодательство выходит из мысли, что в открытом явном захвате заключается больше дерзости и поэтому он заслуживает более тяжкую ответственность»25. По действующему уголовному закону грабёж наказывается существенно строже простой кражи, приблизительно на уровне кражи квалифицированной (ч.2 ст.158 УК). Неквалифицированный грабёж является преступлением средней тяжести.

«Большая дерзость» похищения, в современном теоретическом понимании должна означать посягательство на иной, помимо имущественных отношений, объект. По мнению Э.С. Тенчова, «… и при отсутствии насилия содеянное грабителем оказывает психическое воздействие на очевидцев преступления, в определённой мере подавляя их волю»26. Субъект грабежа оказывает влияние на волевую сферу психики очевидцев, использует его для беспрепятственного совершения преступного действия, давая понять, что на всё готов ради успешного хищения. Однако вряд ли данное воздействие достигает той степени опасности, которая позволяла бы считать потерпевшими очевидцев грабежа– не владельцев имущества.

В отечественной науке уголовного права многократно высказывались предложения об изменении законодательной дифференциации хищения на формы: отказ от тайного и открытого хищений и в пользу насильственного и ненасильственного. В XIX веке сторонниками данной позиции были такие крупные специалисты, как И.Я. Фойницкий, С.В. Познышев, Н.С. Таганцев, Л.С. Белогриц-Котляревский. Данная позиция была реализована в Уголовном Уложении 1903 г.: тайное и открытое хищения были объединены в составе воровства, а насилие над личностью, независимо от его степени, выступало конструктивным признаком разбоя. К сожалению, мы не можем судить о том, как данная конструкция работала бы на практике, поскольку соответствующие главы и статьи Особенной части Уголовного Уложения не были введены в действие. Грабёж исчезал из перечня форм хищения и в советское время, однако, как представляется, это было связано уже не с принципиальными соображениями улучшения законодательных предписаний, а, напротив, с пренебрежением юридической техникой, свойственной законодателю того периода. Речь идёт об Указах Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» и «Об усилении охраны личной собственности граждан». В первом из этих указов грабёж был растворён в неопределённом понятии «иное хищение», во втором – поглощён составом кражи. В это время формально действовал УК РСФСР 1926 г., содержавший норму о грабеже, однако, как отмечал В.С. Устинов, Указы от 4 июня 1947 г. фактически парализовали действие основных норм главы УК об имущественных преступлениях27.

Как нам представляется, слияние тайного и открытого хищений привело бы к размытости признаков объективной стороны хищения, сделало бы затруднительной оценку степени общественной опасности его проявлений.

Распространена в науке и позиция, предполагающая сохранение открытым ненасильственным грабежом самостоятельного значения с одновременным отнесением всех проявлений насилия с целью хищения в состав разбоя и дифференциацией насилия в его рамках28. Данная позиция была воплощена в одном из проектов Уголовного кодекса РФ29. Серьёзным препятствием для этого является конструкция состава разбоя, которую пришлось бы менять с формальной на материальную при наличии признака применения насилия, не опасного для жизни или здоровья.

В настоящее время грабёж существует только как уголовное преступление, он не входит в число форм хищений, способных при наличии невысокого материального ущерба образовать состав административного правонарушения – мелкого хищения (ст.7.27 КоАП РФ). Однако в науке обосновываются предложения об отнесении простого грабежа к мелким хищениям30. Данное предложение заслуживает внимания, особенно с учётом того, сколь тонка бывает в отдельных случаях грань между открытым и тайным хищением. Однако, как представляется, предварительно в Уголовном законе следовало бы смягчить наказание за простой грабёж, так как было бы юридически неправильно лишь на основании суммы ущерба переводить преступление средней тяжести в разряд проступков. Предпосылки для такого изменения санкции ч.1 ст.161 УК есть: как показывают специальные исследования, за грабёж лишение свободы часто назначается в минимальных, согласно санкции, пределах, либо близких к ним; высок процент применения к грабителям условного осуждения31.Таким образом, современная регламентация признаков грабежа выявляет различные возможности для совершенствования уголовного и административного законодательства.

Уголовно-правовая оценка нападения при разбое

В российском уголовном праве такое преступление, как разбой, в различные исторические периоды понималось по-разному.

В Русской Правде упоминалось о тягчайшем преступлении – убийстве в разбое. Однако описание этого преступления в законе отсутствовало. Причем самостоятельно термин разбой не употреблялся. Историки отмечали, что в памятниках XV века термин «разбой» сохранил значение неспровоцированного убийства с целью грабежа или вооруженной засады на дорогах с той же целью. Предполагается, что в этом же значении он употребляется и в Псковской Судной грамоте32.

Судебники 1497 и 1550 г. упоминают термин «разбой», но не называют его признаков. В Своде законов уголовных 1832 года под разбоем понималось нападение на деревню, двор или какое-либо здание, для похищения имущества, произведенное открытою силою и с явной опасностью для самого лица, насилием угрожаемого. В Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. даны пространные определения некоторых видов преступлений. Так в ст. 1627 дается развернутое определение разбоя: «Разбоем признается всякое на кого-либо, для похищения принадлежащего ему или находящегося у него имущества, нападение, когда оное учинено открытою силою с оружием, или хотя и без оружия, но сопровождалось или убийством, или покушением на оное, или же нанесением увечья, ран, побоев, или других телесных истязаний, или такого рода угрозами или иными действиями, от которых представлялась явная опасность для жизни, здравия или свободы лица или лиц, подвергавшихся нападению.

22 марта 1903 года царем было утверждено новое Уголовное Уложение. По данному правовому акту разбой вместил в себя наряду с разбойными действиями и действия, которые по Уложению 1845 г. считались грабежом.

Составители УК РСФСР 1922 года придали термину «нападение», наряду с «насилием», смыслообразующее значение. Определив разбой как «открытое, с целью похищения имущества, нападение, соединенное с физическим или психическим насилием…», они сместили акцент в определении разбоя с нападения, то есть действия, состоящего в насилии, на насилие как самостоятельный, помимо и наряду с нападением, способ действия. Конструкцию разбоя как нападения, соединенного с насилием, восприняли УК РСФСР 1926, 1960 гг. С некоторыми редакционными изменениями она перешла и в УК РФ 1996 года.

УК РФ определяет разбой как «нападение в целях хищения чужого имущества, совершенное с применением насилия, опасного для жизни или здоровья, либо с угрозой применения такого насилия» (ч. 1 ст. 162). Это определение содержит два основных признака: 1) нападение; 2) применение насилия, опасного для жизни или здоровья, либо угрозу его применения. В связи с этим возникает необходимость определения понятия «нападения» и решения вопроса о том, является ли оно тождественным понятию «применение насилия», или нет.

В науке российского уголовного права по этому вопросу высказаны различные мнения: одни ученые считают, что нападение и насилие – это два самостоятельных признака разбоя, другие – что это равнозначные понятия.

Так, И. Г. Филановский рассматривал «нападение» и «насилие» как «самостоятельные и даже не параллельные, а скорее последовательные действия». Для нападения, полагал он, специфическим является внезапность, интенсивность, чаще всего неожиданный характер действий преступника. Разбой, по его мнению, представляет собой совокупность двух последовательных действий субъекта преступления – нападения и насилия, причем время разрыва между этими действиями значения не имеет33. В. А. Владимиров утверждал, что «нападение образует такой же непременный признак разбоя, как и насилие, которые в совокупности, в их неразрывном единстве характеризуют его объективную сторону…». Он определял разбойное нападение как интенсивное активное противоправное действие, предпринятое с целью завладения имуществом и создающее реальную опасность немедленного применения насилия, опасного для жизни или здоровья. В отличие от многих авторов В.А. Владимиров рассматривал нападение не как однократное действие, а процесс воздействия, таящий в себе реальную опасность применения насилия в течение всего промежутка времени, пока длится нападение. Согласно такой позиции нападение, хотя и неразрывно связано с насилием, но не тождественно ему34. В уголовно-правовом смысле нападение – это агрессивно-противоправное действие, совершаемое с какой-либо преступной целью и создающее реальную и непосредственную опасность немедленного применения насилия как средства достижения этой цели.

С небольшим уточнением повторял определение нападения, предложенное В. А. Владимировым, Н. С. Гагарин. Он понимал под ним активные, внезапные, умьппленные, противоправные действия, создающие опасность немедленного и непосредственного применения насилия над личностью потерпевшего, опасного для его жизни или здоровья, совершенные с целью завладения государственным имуществом либо личным имуществом граждан35.

По мнению А. Гравиной и С. Яни, нападение и насилие при разбое не равнозначные понятия, хотя последнее – обязательная составная часть нападения. При этом они определяют нападение «как действие, состоящее из двух последовательных этапов: создания реальной опасности применения насилия и непосредственно насилие». Повышенная общественная опасность этих деяний заключена в том, что они соединяют в себе посягательство не только на имущественные интересы, но и на личность потерпевшего. Отношения собственности при разбое нарушаются путем непосредственного воздействия на личность владельца имущества, где опасное для жизни или здоровья насилие выступает как средство изъятия имущества36.

По мнению других авторов, о нападении, как о самостоятельном признаке разбоя, существующем вне насилия, говорить нельзя. Так, М. П. Михайлов под разбойным нападением понимал «такие действия виновного, которые непосредственно направлены к преодолению, путем физического или психичес– кого воздействия, возможного или действительного сопротивления завладению чужим имуществом…»37. Г. Л. Кригер, в свое время посвятившая разбою специальное исследование, пришла к выводу, что «понятия «нападение» и «насилие» идентичны и что провести какие-либо различия между ними, с точки зрения их юридической значимости, практически невозможно38. К такому же заключению пришли А. Н. Кардава, Л. Д. Гаухман, П. С. Матышевский, М. А. Гельфер и другие авторы39.

В юридической литературе последних лет говорится: «под нападением следует понимать внезапные для потерпевшего агрессивные действия виновного, которые соединены с насилием или угрозой применения насилия… о нападении как самостоятельном объективном признаке разбоя можно говорить весьма условно, имея в виду, что вне насилия или угрозы применения насилия оно теряет уголовно-правовое значение»; либо «под нападением понимается открытое либо внезапное скрытое, а потому неожиданное агрессивно– насильственное воздействие на собственника, иного владельца имущества либо на другое лицо, которое может помешать завладению чужим имуществом», либо «нападение – это внезапное активное психическое либо явное или скрытое физическое воздействие на потерпевшего или других лиц, направленное на противодействие посягающему», либо «нападение при разбое – внезапное применение насилия к потерпевшему»40.

Таким образом, суждение о «нападении» и «применении насилия» как равнозначных понятиях представляется убедительным. Как известно, в русском языке слово «нападение» (отлагательное существительное, производное от глагола «напасть») означает быстрое, стремительное действие, предпринятое против кого, чего-либо с целью захвата, нанесения урона, ущерба. Этимология термина «нападение» говорит о его происхождении от слов, обозначающих насильственные действия. В свою очередь, посредством термина «нападение» в русском языке очень часто раскрывают значение других слов, обозначающих насильственные действия. Так, слово «наброситься» определяется как «совершить стремительное нападение, обычно с целью нанести физические повреждения». Антонимы нападения – защита, глагола «напасть» – защитить, защититься, отбиться41.

Примечательно, что авторы, предпринявшие в свое время попытку разграничить понятия «нападение» и «насилие», не смогли обозначить их четких различий, объяснить, в чем именно состоит нападение, не включающее в себя насилие. Так, В. А. Владимиров, определив разбойное нападение «как активное противоправное умышленное действие, предпринятое с целью завладения имуществом и создающее реальную опасность немедленного применения насилия, опасного для жизни или здоровья», назвал лишь такие формы составляющих, по его мнению, нападение действий: прицеливание из засады, подкрадывание сзади с ножом42. Л. Д. Гаухман к нападению отнес сближение с потерпевшим, вступление с ним в диалог с целью создания благоприятной обстановки для последующего насилия, безуспешную попытку ударить его43. В. В. Векленко усматривает нападение в набрасывании на голову потерпевшего одежды или других предметов, чтобы лишить его возможности оценивать окружающую обстановку44. На наш взгляд, прицеливание из засады, сближение с потерпевшим, разговоры с ним не следует признавать состоявшимся нападением. В этих случаях можно говорить только о приготовлении к нападению, но не о нападении, как «агрессивном противоправном действии», поскольку никакой агрессии как таковой виновный еще не проявил. Если же согласиться с Л. Д. Гаухманом в том, что сближение с потерпевшим, разговор с ним есть нападение, то следует признать, что с момента начала сближения, произнесения первого слова субъектом, еще не обнаружившим умысла, не применившим для завладения чужим имуществом насилия или угрозы, у потерпевшего возникает право на необходимую оборону. Конечно же, несостоятельность данного вывода применительно к названным ситуациям очевидна.

Таким образом, мы приходим к выводу, что использованная законодателем в УК РФ формулировка «нападение, совершенное с применением насилия» ни что иное, как своеобразная дань консерватизму терминов российского уголовного закона. Хотя закон определяет разбой посредством указания на два рода действий (нападение и насилие), сущность их одна: двуединый способ завладения чужим имуществом – нападение и насилие – неотделимы друг от друга. Нападение носит чаще всего открытый характер, но не исключается и тайное его совершение (нападение из-за угла, выстрел из укрытия)45. Разделение данных понятий возможно только с теоретической точки зрения, но с практической это невозможно, так как в практике не встречался разбой, где присутствовало нападение, но не было насилия.

Однако обратная ситуация – применение опасного насилия при отсутствии признаков нападения – вполне возможна в отдельных проявлениях разбоя.

Одним из таких проявлений является хищение имущества посредством приведения потерпевшего в бессознательное состояние, например, спаиванием, применением наркотических средств. А. А. Пионтковский полагал, что не может быть состава разбоя в действиях преступников, которые дают своей жертве одурманивающие средства, чтобы, пользуясь бессознательным состоянием потерпевшего, похитить имущество. Такое решение этого вопроса обосновывалось тем, что в случае применения одурманивающих веществ отсутствует осознание потерпевшим факта осуществления над ним насилия46.

Иной позиции придерживается А. X. Юносов, по мнению которого «внезапное насильственное воздействие на потерпевшего с ножом на улице ничем не отличается от внезапного для потерпевшего воздействия ядом за столом». Такая позиция представляется вполне обоснованной. Введение в организм потерпевшего ядовитых, сильнодействующих или одурманивающих средств, по мнению Р. Д. Шарапова, в зависимости от их активности и количества может привести к различным последствиям: от впадения человека в бессознательное состояние и до обширных патологий органов и тканей вплоть до смертельного исхода. Исходя из законодательного определения разбоя как нападения с целью хищения, С. М. Кочои отмечает, что если введению в организм потерпевшего опасных для жизни или здоровья веществ не будет предшествовать нападение, и если само такое введение не будет элементом насилия, примененного к потерпевшему, то вряд ли в таком случае можно будет говорить о наличии состава разбоя47.

В постановлении Пленума Верховного суда РСФСР от 22 марта 1966 года № 31 «О судебной практике по делам о грабеже и разбое» говорилось: «введение в организм потерпевшего опасных для жизни и здоровья сильнодействующих, ядовитых или одурманивающих веществ с целью приведения его таким способом в беспомощное состояние и завладения чужим имуществом должно квалифицироваться как разбой». В постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 27 декабря 2002 года № 29 «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое» сказано: «В случаях, когда в целях хищения чужого имущества в организм потерпевшего против его воли или путем обмана введено опасное для жизни и здоровья сильнодействующее, ядовитое или одурманивающее вещество с целью приведение потерпевшего в беспомощное состояние, содеянное должно квалифицироваться как разбой».

Таким образом, хищение имущества посредством приведения потерпевшего в бессознательное состояние, например, спаиванием, применением наркотических средств является также разбоем, несмотря на то, что нападения в его принятом понимании здесь может не наблюдаться.

Другим возможным случаем отсутствия в разбое нападения является перерастание в разбой хищения, начатого в какой-либо иной, менее опасной форме. В п. 5 указанного постановления Пленума Верховного Суда РФ разъясняется: «Если в ходе совершения кражи действия виновного обнаруживаются собственником или иным владельцем имущества либо другими лицами, однако виновный, сознавая это, продолжает совершать незаконное изъятие имущества или его удержание, содеянное следует квалифицировать как грабеж, а в случае применения насилия, опасного для жизни и здоровья, либо угрозы применения такого насилия (но не нападения, совершенного с применением насилия) – как разбой». В данном случае субъект применяет насилие или угрозу для завершения ещё не оконченного хищения (например, кражи), столкнувшись с вмешательством, противодействием собственника или иных лиц. Окончательная квалификация деяния будет дана только по ст.162 УК, хотя деяние не включало в себя нападения и изначально как разбой не планировалось.

Хищение в форме разбоя имеет по преимуществу импульсивный, эмоциональный характер, его признаками являются ситуативность, внезапность. Но даже в таких условиях посягательство далеко не всегда представляет собой мгновенный акт. Поскольку такое посягательство – всегда процесс, развивающийся во времени, то основной путь борьбы с ним – это индивидуальная работа, специальная профилактика, оперативное обслуживание, а конкретная задача – своевременно вмешавшись в этот процесс, не допустить его развития, приостановить. «Наибольшее практическое значение имеет при этом раннее выявление лиц, склонных к совершению корыстно-насильственных преступлений. В отношении таких лиц, как показывает практика, профилактика наиболее реальна, так как у них ещё не выработаны стойкие стереотипы преступного поведения»48.

Угроза как оконченное преступление

В российском уголовном праве запрет угрозы имеет два варианта: угроза предусматривается как самостоятельное преступление (ст.ст. 119, 296, 318, 321 УК РФ) и как способ совершения других преступлений (например, ст.ст.162, 163, 179 и др.). В любом из этих качеств угроза должна обладать признаками своего собственного состава, который существует отчасти не в законодательном описании, а в теоретических представлениях, поскольку нормативные признаки угрозы в статьях Особенной части УК не всегда совпадают. К таким признакам относится момент, с которого угроза признается оконченным преступлением. Определение данного момента позволяет констатировать наличие основания для уголовной ответственности за совершенную угрозу, позволяет отличить ее, с одной стороны, от приготовления к угрозе или покушения на нее, с другой стороны, от приготовления или покушения на то преступление, совершением которого угрожал субъект.

Угроза относится к так называемым преступлениям с формальным составом, то есть не включающим в себя общественно опасные последствия и причинную связь. Следовательно, момент окончания угрозы – это момент окончания преступного действия, свойственного угрозе. Данное действие может принимать различные формы, по-разному выражаться вовне: слова, телодвижения (замах рукой, поднесение рук к шее жертвы и т.п.), жесты (проведение рукой по шее, будто ножом), демонстрация оружия или предметов, используемых в этом качестве. Но, несмотря на то, что угрожающее действие в ряде случаев имеет значительную физическую составляющую, оно всегда остается по своей природе информационным, оно воздействует на сознание потерпевшего.

В литературе момент окончания угрозы часто определяют как момент доведения информации, составляющей угрозу, до сведения потерпевшего, то есть когда угроза стала последнему известна (1). Встречаются указания и на более ранний этап – момент высказывания угрозы или выражения ее в иной форме (2). В последнем случае то, что угроза не является нейтральной информацией, очевидно, подразумевается, и опасность действия выводится из свойств этой информации, а именно из реальности угрозы, ее способности вызвать реальные опасения.

Существует и иная позиция: в составе угрозы заложено преступное последствие – страх, который испытывает потерпевший (3). Критикуя данную позицию, Л.В. Сердюк пишет: «Если угроза совершается с целью вызвать страх, это еще не значит, что потерпевший непременно запуган, да и законодатель не требует этого» (4). Аналогичное мнение высказал и А.Н. Красиков: «Для наличия состава преступления не требуется, чтобы лицо, в адрес которого угроза высказана, оказалось в действительности запуганным» (5). Данный тезис представляется нам спорным. Угроза, подобно оскорблению и клевете, есть передача эмоционально заряженной информации. Мы лишь тогда можем сказать, что такая передача состоялась, когда потерпевший этот заряд распознал, воспринял и соответствующим образом отреагировал. Если такой реакции не будет, мы не вправе констатировать общественно опасное деяние, пусть даже данная угроза сама по себе выглядела очень опасной.

Какой же должна быть реакция потерпевшего? С точки зрения психологии, угроза принадлежит к числу стрессоров – ситуаций, вызывающих у человека эмоциональный стресс, то есть состояние напряжения, совокупность защитных реакций, наступающих в организме в ответ на воздействие неблагоприятных факторов (6). Эмоциональный стресс приводит к изменениям в протекании психических процессов, эмоциональным сдвигам, трансформации мотивационной структуры деятельности, нарушениям двигательного и речевого поведения, а в общем виде – к нарушению физиологического равновесия организма, относительного динамического постоянства внутренней среды организма, которое физиологи именуют гомеостазисом (7).

Итак, лицо, которому угрожают, испытывает стресс. Эмоция, которая «руководит» этим стрессом – страх. Но эти процессы субъективны, об их наличии мы можем судить лишь по поведенческим особенностям потерпевшего. Такие особенности могут быть различны, поскольку они диктуются не только угрозой, но и индивидуальностью человека. Уголовные дела об угрозах – дела лишь публичного обвинения. Однако трудно представить себе иной повод возбуждения уголовного дела об угрозе, чем заявление потерпевшего. Наличие такого заявления либо факт обращения за посторонней помощью и будут однозначными свидетельствами того, что угроза состоялась.

Указанное поведение потерпевшего не есть последствие угрозы в том смысле, в каком понимаются общественно опасные последствия преступления. Деятельность потерпевшего вообще не может входить в основание уголовной ответственности, последнее всегда охватывает лишь деятельность виновного субъекта. Реакция потерпевшего на угрозу – это показатель «надлежащего» качества угрозы, сигнал о том, что умысел субъекта реализован. Поэтому приведенные рассуждения не изменяют тезиса о формальном виде состава угрозы.

Итак, преступная угроза должна считаться оконченным преступлением с того момента, когда выраженное вовне угрожающее действие повлекло на стороне потерпевшего типичный психологический эффект (состояние стресса), объективированный каким-либо образом (как правило, обращением за помощью).

В современной науке уголовного права в целом преодолен встречавшийся ранее взгляд на угрозу как на обнаружение умысла на совершение иного преступления. Угроза обладает собственным объектом и собственным характером опасности. Поэтому происходящие за пределами угрозы деяния, направленные на причинение вреда, должны оцениваться как приготовление или покушение на совершение преступления. В действительности лишь на основе конкретных обстоятельств можно отличить те действия, которыми субъект подкрепляет угрозу, усиливает запугивание, и те действия, при помощи которых он инициирует причинение реального вреда.

Библиография

1. См.: Крашенинников А.А. Угроза в уголовном праве России: Автореф. дисс. … канд. юрид. наук. Казань, 2002. С.12.

2. См.: Красиков А.Н. Уголовно-правовая охрана прав и свобод человека в России. Саратов, 1996. С.90; Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под ред. Н.Ф. Кузнецовой. М., 1998. С.266.

3. См.: Абсатаров Х.Х. Угроза убийством. Уфа, 2001. С.95-96.

4. Сердюк Л.В. Насилие: криминологическое и уголовно-правовое исследование. М., 2002. С.205.

5. Красиков А.Н. Указ. соч. С.90.

6. См.: Психология. Словарь / Под общ. Ред. А.В. Петровского, М.Г. Ярошевского. М., 1990. С.386-387.

7. См.: Суворова В.В. Психофизиология стресса. М., 1975. С.56; Китаев-Смык Л.А. Психология стресса. М., 1983. С.278.

Сочетание обмана и угрозы при совершении имущественных преступлений

Посягательства на имущественные отношения, в том числе на собственность (глава 21 УК РФ) характеризуются различными способами, к числу которых относятся обман и угроза. Путем обмана могут совершаться хищение в форме мошенничества (ст.159 УК) и причинение имущественного ущерба при отсутствии признаков хищения (ст.165 УК). Насильственным путем, в том числе с применением угроз, совершаются: хищения в форме грабежа (п. «г» ч.2 ст.161 УК) и разбоя (ст.162 УК), вымогательство (ст.163 УК), неправомерное завладение автомобилем или иным транспортным средством без цели хищения (п. «в» ч.2, ч.4 ст.166 УК).

По утверждению, приписываемому Цицерону, – «Duobis modis fit injuria, aut vi, aut fraude» – неправда творится путем насилия или обмана. Из этого следует не только универсальный характер данных преступных способов, но и их самостоятельность и четкое взаимное различие. При применении они исключают друг друга: то, что выполняется путем обмана, не выполняется при помощи насилия, и наоборот.

Обман предполагает информационное воздействие на психику человека, внедрение в нее нужной обманщику информации, для того, чтобы она в конечном счете определила выгодное обманщику поведение жертвы. Преступный обман определяют как «введение другого лица в заблуждение или использование уже имеющегося у него заблуждения путем передачи информации, которая не соответствует действительности, либо умолчания о фактах настоящего или прошлого, с целью склонить данное лицо к нужному поведению»49. Мошеннический обман – это сообщение заведомо ложных сведений либо несообщение сведений, которые лицо должно было сообщить, с целью введения лица в заблуждение и обращения его имущества в свою пользу или пользу других лиц50. Информационный характер носит и такое насильственное действие, как угроза. Именно поэтому угроза сопоставима по механизму посягательства с обманом и, как мы увидим в дальнейшем, может с ним сочетаться. Угроза – это активное действие, выражающее запугивание, обещание причинить кому-либо вред, зло51. Угроза в уголовном праве наделяется рядом признаков, главный из которых – ее реальность, то есть порождение угрозой оснований опасаться ее осуществления. Если угроза используется в качестве способа достижения преступником иной цели, ее реальность возрастает: жертва понимает, что ради своей цели субъект готов пойти на причинение вреда. Именно такую ситуацию мы наблюдаем при совершении имущественных посягательств, включающих угрозу.

Угроза и обман могут сочетаться, во-первых, тогда, когда обман касается содержания угрозы. Речь при этом не идет о том, что разбойник или грабитель только запугивают потерпевшего, хотя на самом деле вовсе не намереваются применять к нему насилие. Угроза опасна не действительным желанием и намерением причинить вред (для состава угрозы это не обязательно), а созданием у потерпевшего чувства страха, которое в случае принуждения парализует его волю.

Мы имеем в виду ситуации, при которых субъект, дабы подкрепить свою угрозу, придать ей реальный характер, сообщает потерпевшему какие-либо ложные сведения. Поскольку обман требует изобретательности, постольку данные ситуации возможны в самых различных вариантах. Так, по нашим наблюдениям, преступник представляется должностным лицом, ссылается на знакомство с лицами, опасными для потерпевшего, обосновывает свои претензии вымышленным долгом потерпевшего перед ним или другими лицами. В последнем случае субъекты могут создавать мнимые предпосылки для своих претензий, инсценируя причинение вреда или провоцируя потерпевшего на его причинение. Таков известный практике сценарий автомобильной «подставы», при котором субъект (как правило, группа лиц) намеренно устраивает автомобильную аварию с участием автомашины потерпевшего и затем предъявляет имущественные требования. Такое деяние, если оно действительно сопровождалось угрозой, может образовать как вымогательство, так и грабеж или разбой.

Для обоснования своих претензий преступники могут использовать поддельные документы, например договоры, расписки.

Особое значение имеет рассматриваемая ситуация при совершении вымогательства с угрозой распространения определенных сведений (шантажа). Порочащие сведения или те, распространение которых грозит иным существенным вредом, могут быть ложными по своему содержанию. Шантаж часто характеризуется замаскированной угрозой, он может выражаться намеками и не выявлять агрессии субъекта. Поэтому важно отличать шантаж с ложной угрозой от мошенничества. Определяющее значение имеет при этом различие в воздействии, которое производят на потерпевшего обман и принуждение. Обман создает у потерпевшего ложное представление о наличии у субъекта оснований для получения имущества. Напротив, принуждаемая к передаче имущества или права на имущество жертва вымогательства осознает противоправность предъявленного требования. Решающим для квалификации содеянного как вымогательства выступает факт угрозы, создания у потерпевшего чувства страха. Схематично мошенническое притязание можно изобразить так: «Вы мне должны, так платите же», а вымогательское так: «Вы мне должны, так платите же, иначе я расскажу всем (или конкретному лицу) о Вашем долге (о том, что Вы не платите по долгам, о том, что я потерпел убытки по Вашей вине и т.п.)». Мы намеренно используем столь мягкие формулировки – невинные, на первый взгляд выражения в конкретном случае способны парализовать волю человека и не только заставить его передать свое имущество преступнику, но и порой втянуть его в зависимость от мошенника или вымогателя, повторяющего свои притязания.

В практике конца прошлого и начала нынешнего веков встречались такие разновидности вымогательства, которые часто использовались организованными группами с целью установления постоянного контроля над предпринимательскими структурами (так называемой бандитской «крыши»). Потерпевшему сообщалось, что его интересам угрожает опасность со стороны третьих лиц и что субъект в состоянии эту опасность предотвратить, за такую услугу и требовалось имущество52. Решение о наличии состава мошенничества или вымогательства зависит здесь от характера и последствий восприятия данной информации потерпевшим. Если потерпевший поверил субъекту и воспринял его как избавителя от действительной опасности, то содеянное образует покушение на мошенничество, а при получении субъектом имущества – оконченное мошенничество. Если же потерпевшему ясны истинные намерения виновного и то, что угроза исходит именно от него, следует заключить, что потерпевший испытывает не заблуждение, а страх, который и должен побудить его к действию. Такое деяние является вымогательством53.

Другой вариант сочетания обмана и угрозы предполагает использование для угрозы средств, которыми заведомо не может быть применено насилие заявленной интенсивности, то есть заведомо негодного оружия или его имитации. Данное обстоятельство имеет значение для квалификации разбоя (ст.162 УК). Оно характеризуется использованием обмана при искажении формы угрозы, но, поскольку форма связана с содержанием, обман распространяется при этом и на содержание угрозы – потерпевшему дают понять, что для хищения может быть использовано оружие.

Правовая оценка такого деяния дается с учетом разъяснения, содержащегося в п.23 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27 декабря 2002 г. «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое»: «Если лицо лишь демонстрировало оружие или угрожало заведомо негодным или незаряженным орудием либо имитацией оружия, например макетом пистолета, игрушечным кинжалом и т.п., не намереваясь использовать эти предметы для причинения телесных повреждений, опасных для жизни или здоровья, его действия (при отсутствии других отягчающих обстоятельств) с учетом конкретных обстоятельств дела, следует квалифицировать как разбой, ответственность за который предусмотрена ч.1 ст.162 УК РФ, либо как грабеж, если потерпевший понимал, что ему угрожают негодным или незаряженным оружием либо имитацией оружия»54.

Итак, Пленум Верховного Суда РФ выделяет: а) ситуацию, когда потерпевший верит, что оружие, которым ему угрожают – настоящее и пригодное; б) ситуацию, когда потерпевший распознает обман.

В ситуации «а» сила воздействия угрозы на психику равнозначна интенсивности угрозы настоящим и пригодным оружием55. Решение о квалификации такого деяния без признака «применение оружия» основывается лишь на отсутствии у субъекта намерения причинить данным предметом вред здоровью потерпевшего. Однако в насильственном преступлении намерение действительно применить насилие может возникнуть тогда, когда угроза не возымела действия, потерпевший ей не поддался, хотя и воспринял так, как желал нападавший. Намерение действительно причинить телесные повреждения вполне может не сопровождать угрозу, так как у угрозы собственный механизм преступного воздействия – психологический. Поэтому мы согласны с предложением о том, чтобы исходить из восприятия потерпевшим имитации как настоящего оружия и квалифицировать разбой по ч.2 ст.162 УК РФ, рассматривая при этом имитацию и пр. как предмет, используемый в качестве оружия56.

В ситуации «б» угроза утрачивает интенсивность, свойственную угрозе в составе разбоя, поэтому Пленум Верховного Суда РФ предлагает применять в данном случае ст.161 УК РФ. Следует отметить, что данная рекомендация дана Пленумом впервые, хотя вопрос об имитациях оружия рассматривался и в более ранних актах этого уровня. По нашему мнению, обнаружение обмана потерпевшим может привести к следующему развитию событий:

1. Угроза применением насилия все же воспринимается как реальная, но уже как угроза насилием, не опасным для жизни или здоровья. В этом случае грабеж, если он окончен, должен квалифицироваться по п. «г» ч.2 ст.161 УК.