Пуля для императора

– Я понимаю.

– Не понимаешь. Наши руки по локоть в человеческой крови! Да, мы защищали трон и династию Романовых. Практически всегда царское семейство и не подозревало о нас, а все ситуации их чудесного спасения были официально объявлены Божьим промыслом.

– Ваши заслуги приписывали другим?

– Всегда. Но это не важно, не это важно, сын мой… Просто сейчас всё уже не так…

– О чём вы?

– Цепных Псов больше нет, – в голосе отца Виссариона впервые прорезалась жёсткая нотка человека, привыкшего командовать солдатами. – Орден распущен. Твоё спасение – это наш последний аккорд. Мы должны забыть имена друг друга. Мы больше не связываемся ни по какому поводу. Каждый из нас, кто уцелел и выжил, отныне живёт своим умом и своей жизнью. Я также давно сделал свой выбор, и мой дом – это Александро-Невская лавра. От этого дня и до гробовой доски!

Я опустил взгляд в землю. Отец говорил мне, что Цепные Псы находятся под запретом, что их судили, обвиняли, казнили и отправляли в бессрочную ссылку, лишая имущества, чести, имени, всего, что составляло чувство собственного достоинства любого человека. Кто бы сумел долго выдерживать подобное?

Сами Романовы, поколение за поколением, планомерно уничтожали тех, кто спасал их жизни. Более того, тех, кто спасал само существование Российской империи! И я не имел никакого морального права судить этих людей…

– Ты видел Митрофанушку? – продолжил батюшка, не глядя мне в лицо. – Он последний из своего рода. Все остальные казнены. Не в тюрьме, не в изгнании, а просто повешены как военные преступники.

– Все? – вздрогнул я.

– Он остался один и чудом уцелел. Но жизнь молодого Александра, ещё не царя, не самодержца, полностью его заслуга. Митрофанушка тогда дрался против четверых фехтовальщиков, голыми руками, мы его, считай, с того света вытащили…

Мне стало жутко. Я пожалел, что завёл эту тему, но пришлось слушать до конца.

Тот лысый чиновник дважды менял паспорт, потому что бежал с Нерчинской каторги. Оба моряка лишились семей, были изгнаны со службы, а тот, что младше по чину, был прилюдно бит кнутом на площади в селе под Ярославлем.

Каковы были личные причины у самого отца Виссариона, он тоже особо не скрывал.

По сорвавшейся с его губ знатной фамилии понял, что этот человек был вынужден отказаться от всего – дворянства, титула, богатства, положения в обществе, жены и детей, лишь бы не подставлять их под маховик закона. Принял сан, получил церковное имя.

Для его близких он давно умер, геройски погиб при защите южных рубежей России. Пару раз он видел своих внуков издалека, им никогда не узнать, кто их дед…

– Но вы… Вы же все спасли меня?

– Я же сказал, считай это прощальными гастролями старой гвардии, – жёстко обрезал священник. – Ордена больше нет, теперь твой браслет на руке просто красивая серебряная безделушка.

– Погодите, но если на дом графа Воронцова напали китайские солдаты, если тот самый ренегат в городе, то вполне возможно, что и фон Браунфельс где-то рядом. Разве это не говорит о нависшей опасности над вашим… нашим государем?!

– Александр не худший царь. Быть может, даже лучший из предшествовавших. Но мы уже достаточно спасали его жизнь, а кто спасёт наши?

– Вы зациклены на своих обидах. Так нельзя.

– Да, возможно. За столько лет безотказной службы, когда единственной наградой за храбрость становится виселица или каторга… – отец Виссарион не договорил, он резко встал и подал мне руку. – Россия стояла до нас и будет стоять после. Мы все решили для себя – хватит. Уважая память твоего отца, мы вытащили тебя из казематов. Прими свою вторую жизнь как подарок и постарайся прожить её как свободный человек. Ради себя, своих близких, своего пути, а не пустых химер…

Я повесил голову. Неужели смерть графа Воронцова останется не отомщённой? Зачем тогда я всё ему рассказывал? Просто так, что ли?!

– Мне пора, сын мой. Не ищи никого из наших. Позволь им дожить тот короткий остаток лет, что подарила судьба, тихо и безмятежно. Я знаю, что по возвращении из Петергофа государь примет твою спутницу.

– Ну, допустим…

– Вот и пусть она расскажет ему всё, что было там, на Байкале, подтвердит, что в последний раз видела тебя в день ареста. Мир велик. Возможно, если вы встретитесь где-нибудь в Альпах или на побережье Португалии, вы сумеете создать дом и семью. Поверь, что это невероятное счастье – жить, как живут все обычные люди…

Он быстро обнял меня на прощанье и ушёл не оборачиваясь. А я остался.

Один, на лавке, среди чьих-то могил, с пустой головой и равнодушным сердцем.

У меня не было ни одного аргумента в защиту своей позиции. Да и самой позиции-то, честно говоря, тоже не было, поскольку всё, во что я влез, произошло не по моей воле и не из-за моего неправильного – правильного выбора.

Мой отец втравил меня в эти свои заговоры, интриги, бои, фактически повесив на мою шею часть своей судьбы, и теперь я должен за него доиграть эту партию.

Но спросил ли он, хочу ли я так жить? С постоянной оглядкой, с револьвером под подушкой, вечным страхом за близких, вечным беглецом от закона и общественного мнения? В конце концов, он сам отправил меня в Лондон совсем не для этого.

– Всё, – я подтянул рукав и снял с запястья браслет Цепных Псов. – Довольно. Это не та игра, в которой может победить одиночка. Прости, отец…

Я сунул браслет в карман своих дешёвых штанов и решительно встал. На скамейке остались две пустых кружки из-под чая. Солнце катилось к горизонту, тени становились размытыми. Думаю, мне пора на Сенной рынок.

Не знаю, где это находится, но найду. Мои друзья ждут меня, им тоже может грозить опасность. Если царя Александра охраняют многие и многие, то Матвея и Энни – никто. А если у меня и остались близкие люди, то только эти двое…

Выспросив дорогу, я легко шёл по широкому Невскому проспекту походкой абсолютно свободного человека! Очень скоро все мои беды, проблемы, тревоги и напасти, казалось, навсегда останутся позади.

В конце концов, я сдержал слово, выяснил правду об убийстве своего отца и посла Британии, сэра Эдварда Челлендера. Я передал официальным лицам тайной полиции Российской империи всю переписку иностранных шпионов, касающуюся отторжения части русских территорий, втягивания России в затяжной конфликт с Китаем, военных провокаций Британии, Франции и Германии и прямого указания на заговор против жизни царя Александра Второго.

Мог ли я сделать что-то большее? То есть в глобальной, мировой политике? Ловить иноземных резидентов – дело полиции и контрразведки, и уж будьте уверены, они должны справляться с этим делом куда лучше меня.

Вопросы разворачивания и продолжения войны решают политики. Уверен, что люди с таким опытом в огромной империи имеются в достатке и они ни за что не позволят двум-трём-десяти пограничным стычкам перерасти в нечто большее.

А мисс Челлендер, дождавшись аудиенции русского государя, ещё раз напомнит ему лично о грозящих опасностях и, надеюсь, получит для меня полное прощение. Если же нет, что ж… Я вполне удовлетворюсь изгнанием из пределов моей негостеприимной Родины.

Дважды посетив Петропавловскую крепость (кстати, оба раза по совершенно надуманным и неподтверждённым обвинениям!), у меня нет ни малейшего желания вновь испытывать благосклонность капризницы-судьбы.

Рассказы отца Виссариона о всех бедах и тяготах, выпавших на головы настоящих Цепных Псов, произвели на меня неизгладимое впечатление. Я не имею ни малейшего желания закончить так, как они, – без семьи, без друзей, вечно пряча своё лицо, а зачастую даже не имея возможности называться собственным именем, данным тебе при крещении в купели…

Нет! Не хочу! Не буду! Я сделал всё, что требовал от меня мой отец, и, наверное, даже чуть больше. Теперь моя основная и единственная задача – уберечь от преследований и наказания моих спутников. Они не Цепные Псы и не должны разделять мою судьбу.

Старый казак Матвей так часто спасал мою жизнь, что было бы чёрной неблагодарностью не отплатить ему тем же. Пусть уезжает куда-нибудь подальше, мир большой, стран в нём много, пусть там поёт свои казачьи песни, даже женится, денег я дам.

Смерть добрейшего человека, благороднейшей души, Павла Павловича Воронцова, которому я был готов целовать руки, как собственному отцу, – произошла только по моей вине! Я втянул его в заговор, из-за меня враги сочли, что он может быть опасен и его необходимо убрать с шахматной доски. И этого я себе никогда не прощу…

…На Сенной площади располагался большущий рынок. Скромный молодой человек в одежде мастерового не привлекал ничьего внимания. Таких, как я, здесь можно было горстями грести и брать на работу пятачок за пучок, а то и дешевле!

Повсюду сновали крестьяне, везущие телегами репу, морковь и картошку. Чинно ходили взад-вперёд купеческие приказчики, стараясь скупить весь товар за бесценок и отчаянно торгуясь за каждый фунт вологодского масла или мешок индийского чая.

Тут продавали сено возами, сюда везли сыр и колбасы из финских областей, здесь стояли самые лучшие скакуны из Германии и шведские тяжеловозы, способные тянуть поезд. Новгородские молочные коровы, калмыцкие мясные, малороссийские свиньи с таким количеством сала, что их даже ноги не держали, сытно икали в своих загонах на боку…

Калашные, медовые, пряничные ряды, казалось, готовы были накрыть один общий стол на весь Невский проспект, и никто бы не ушёл голодным. Продавцы горячего сбитня, леденцовых петушков на палочке и пирожков с ливером умудрялись перекрикивать весь рынок. Тут шумело, дымилось, толклось, ругалось, хохотало, пело, торговало и жило своей непостижимой копеечной жизнью простое крестьянское сердце российской столицы.

И если Пассаж или Апраксин рынок были на две трети представлены немецкими, французскими и голландскими купцами, то на Сенном царил исконно русский дух!

Здесь было легко затеряться, и никто: ни полиция, ни местный криминал в лице конокрадов, карманников, фальшивомонетчиков, медвежатников или фармазонов – не смог бы проследить незатейливый путь одинокого мастерового, видимо получившего свои три рубля за месяц и бездумно слоняющегося от трактира к трактиру, от одного питейного заведения к другому, от очередной старой забегаловки к новооткрывшемуся притону…

– Я убью этого Матвея, если в следующий раз он не научится указывать точный адрес для встречи. Потому что вот так гонять меня по всему рынку, это… это уже просто месть какая-то, нет?!

Не знаю, может, я пришёл слишком рано (время-то мы не уточняли! Вечер, и всё…), может, он имел в виду другой трактир, не на Сенном, а по дороге, может, я вообще неправильно его понял или же они с мисс Челлендер безбожно запаздывали – не знаю.

Только за полтора часа гуляний по всему рынку я так нигде их и не нашёл. Положение спас мелкий воришка лет восьми, пытавшийся залезть мне в карман. По счастью, не в тот, где лежали хоть какие-то деньги.

– Отпусти, дяденька! Больно! Я орать буду-у…

– Не надо орать, – попросил я, тем не менее крепко держа его за цыплячье запястье. – Хочешь заработать гривенник?

– А… а… кто ж не хочет? Пусти уже, фараон!

– Слушай, малыш, – я отпустил его и присел на корточки. – Вот смотри, пять копеек. Бери! Просто так.

– Чё, честно? – не поверил мальчишка, вытирая сопливый нос рукавом.

– Как Бог свят, – перекрестился я. – А если найдёшь трактир, где сидит здоровенный казак с бородой, а рядом рыжая девица, я тебе ещё гривенник сверху пожалую!

– Полтинник? – нагло предложил малец. Я тяжело вздохнул и улыбнулся:

– Пошёл вон. За гривенник и другого парня найду. Желающих море-е…

– У-у… скупердяй чёртов, – даже с неким одобрением в голосе протянул маленький воришка. – Будет тебе казак!

– По рукам!

Мы хлопнулись ладонями, и малыш умёлся честно зарабатывать свои десять копеек.

Всё-таки в каких-то моментах с русскими куда проще, чем с британцами. Английский беспризорник выклянчил бы у меня пять пенсов авансом и просто удрал, предупредив приятелей о том, что тут гуляет простофиля, раздающий монеты без гарантий, и каждый может слупить с него по пять пенсов, пока тот не поумнеет.

Российский воришка был в этом плане куда честнее. Я только и успел, как выпить кружку разбавленного медового сбитня, а мальчишка уже дергал меня сзади за рукав.

– Вона, у «Акунинского» коляска остановилась, а в ней бородач в овечьей шапке с блестящими штуками на груди. И кинжал страшный, что у твоих конвойцев! Но девица при нём благородная, хоть и рыжая.

– А что, рыжие не благородные? – на миг усомнился я.

– Рыжие-бесстыжие! – уверенно объявил малец и требовательно протянул мне ладонь.

– Сначала проводи.

Теперь я тоже был тёртый калач и тот самый воробей, которого на мякине не проведёшь. Мальчик философски вздохнул, выругавшись матом сквозь зубы, и честно проводил меня к расположенному в грязном полуподвальчике четырёхэтажного дома питейному заведению под солидным названием «Акунинский».

Только разглядев за столиком в дальнем углу чёрную черкеску Матвея, я выдал парню положенную сумму на руки.

– Добавить бы надо, – по-извозчичьи протянул он.

– От мёртвой лошади уши. Получишь у Шекспира, – строго оборвал я.

Таким только дай поблажку, они на голову сядут. «Пролетарий», как говорят те же французы. А у них есть революционный опыт, это отрезвляет…

Честно расплатившись, я прошёл в дальний угол трактира, где старый казак приветствовал меня едва заметным поднятием правой брови.

– Мисс Челлендер! Матвей! Рад вас видеть, – я без приглашения опустился на табурет напротив дочери английского посла. Папин денщик лишь кивнул, а более эмоциональная Энни чуть не кинулась мне на шею:

– Майкл… тьфу, Михаил! Простите меня, ради Бога! Я так волновалась – в доме столько военных! По всему Санкт-Петербургу объявлена облава на китайцев. Приходил тот человек из тайной полиции, по-моему, он был в невероятной ярости.

– Из-за моего бегства?

– О, нет… Всё куда сложнее. Вы в курсе, что он вообще не знал о вашем аресте? Вы были сопровождены в Петропавловскую крепость по чьему-то тайному приказу! Тот тихий мужчина уже ищет в своих рядах предателя и бобра!

– Кого? – не понял я.

– Крота, – тихо поправил Матвей.

– Какая разница – крот или бобр? – искренне всплеснула руками мисс Челлендер.

– В Оксфорде мы называли таких крысами, – мечтательно припомнил я.

– Вот крыса ты и есть, – спокойно прихлёбывая поданный чай из гранёного стакана, объявил Матвей, – ежели не хочешь своим же друзьям всю правду рассказать!

Я скрипнул зубами, отодвинул чашку и бегло, минут в пять-шесть, честно поведал обо всём, что со мной происходило. Лишние детали были опущены, но суть я сумел донести – меня освободили Цепные Псы, их орден распущен, моё право также снять браслет и сдать его на барахолку по цене серебряного лома. Думаю, даже в этом случае хоть рубль, но заработать можно…

– Энни, ваша задача – встретиться с царём Александром и рассказать ему всю правду о наших приключениях. Без этого он не позволит всем нам покинуть Россию!

Дочь английского посла не ответила, опустив глаза в пол.

– Да, разумеется, напоминаю вам, что нельзя и близко упоминать о тех сокровищах, которые мы нашли у могилы Чингисхана! Во-первых, это священное место, во-вторых, нам они не принадлежат, и, в-третьих, они тем более не принадлежат государству! Это личный золотой запас или банк, называйте как угодно, собранный только Цепными Псами, и никто, кроме них, не вправе этим распоряжаться. Вы понимаете меня?

– Нет, – практически в один голос выдохнули Энни и Матвей.

Я несколько недоумённо уставился на эту парочку. Они переглянулись. Видимо, у каждого была своя правда и своя логика.

– Ты уж, твоё благородие, поступай как знаешь, а я из России лыжи вострить не подписывался! У меня тут вся родня на Кубани, а ты хочешь, чтоб я в Пруссии али в Кастилии крестьянствовал? Дом построил, оливки выращивал да вино по вечерам глушил?! Пошёл ты, знаешь куда, прямым текстом…

– У меня погиб отец. Я прошла с вами до самого Байкала, меня пытались убить, изнасиловать, опозорить, и всё это только ради того, чтобы потом опрометью бежать из пределов Российской империи? Можно подумать, я не могла уехать в Лондон сразу же?! Мы столько всего вместе пережили, и тут вы говорите мне такое… Куда вас послал дядя Матвей? Я присоединяюсь к подтверждению маршрута!

Вот так меня, наверное, не оскорбляли ещё никогда. Или не ставили на место, что, по сути, одно и то же. Я вдруг неожиданно понял, что мои друзья имеют на все вопросы собственный ответ и собственное мнение.

Решать что-либо за них мне никто письменных прав не делегировал. И если я решил куда-либо уехать, так скатертью дорожка! Но это отнюдь не значит, что и у них такие же планы на дальнейшую жизнь…

– Похоже, мне стоило бы извиниться?

– Ну, энто само собой, – значимо кивнул старый казак. – Но тока скажи, с чего ты взял, что государю нашему серьёзная опасность грозит?

– Ну это же очевидно. Раз здесь находится ваш братец-ренегат, то и немецкий шпион фон Браунфельс наверняка обитает поблизости. А общая цель у этих двоих – любым способом вызвать дестабилизацию Российской империи, вплоть до физического устранения её законного монарха.

– Брешешь, хлопчик…

– А если нет? В возникшей смуте и смене правления они вполне могут попытаться отрезать себе часть земель далёкой Сибири – это даже не вопрос, а практический шаг. Причём один, короткий и не особенно напрягающий.