Пуля для императора

Сухие тонкие стебли вспыхнули в одно мгновение. Пользуясь минутным замешательством, огнём и дымом, я бросился вперёд, сшибая своих нежданных «гостей», как кегли в английском баре.

За дверьми я споткнулся о тело солдата, подхватил его ружьё, обернулся назад, наугад нанося удар прикладом, и… что-то твёрдое ударило меня в висок. Больше ничего не помню.

До моего сознания доносились лишь какие-то невнятные звуки или ощущения. Топот ног, свежий воздух, плеск волны, качка, холодный песок под щекой. Куда меня несли и что собирались делать, даже не предполагаю.

Впрочем, в те долгие (или недолгие) часы я вряд ли был способен к логическому мышлению. Меня привели в чувство, словно боксёра на ринге, примитивно сунув под нос ватку с нашатырём…

– Живой? – спросил чей-то хрипловатый голос.

– Живой, разумеется, – ответил второй. – Что ему сделается-то? Организм молодой. Если б не стал кулаками махать, вообще бы вывезли без проблем.

– Помогите ему встать, – приказал «хриплый», и по его слову меня тут же поставили на ноги.

Я открыл глаза и попытался сфокусировать зрение. Не буду врать, что всё получилось с первого раза. Уж точно, не в моём случае…

Картина, открывшаяся перед моими глазами, изумляла. Раннее утро, наверное, ещё нет и шести часов. Холодный ветер с Невы, песчаный берег под ногами. Шум сосен. Я стою у самой воды на каком-то камне, руки почти затекли, но свободны.

Рядом со мной четверо незнакомых мужчин, а невдалеке большая корабельная шлюпка с двумя вёслами. Видимо, на ней меня сюда и доставили. Я обернулся: на противоположном берегу реки, в лёгкой рассветной дымке, милях в двух вверх по течению угадывались высокие шпили Санкт-Петербурга.

Все вопросы отпадали. Кто, куда, зачем, почему? Ясно лишь одно, если бы меня хотели убить, то сделали бы это уже сто раз подряд.

Мужчины молча смотрели на меня, я на них.

Возраст от пятидесяти до шестидесяти, то есть далеко не молоды. Двое плечистых усачей в морской форме, но разного чина. Один в купеческом платье, с бородой и пузом, красным лицом характерной заволжской внешности.

Последний – в простом мундирчике мелкого чиновника по поручениям, лысый, узкоплечий и, как оказалось, главный. Ну по крайней мере, заговорил он первым, и тот голос с хрипотцой принадлежал ему.

– Браслет.

– Что? – не понял я.

– Покажите браслет. Мы должны быть уверены, что это не подделка.

На меня смотрели без злобы, но с некоторой подозрительностью. Однако если эти люди знают, кто я и в курсе браслета на моём запястье, то спорить и противиться было бы очевидной глупостью. Я расстегнул запонку и задрал рукав рубашки.

Тяжёлая серебряная цепь с головой собаки блеснула под первыми лучами солнца. Лысый шагнул ко мне, взял меня за руку и, внимательно осмотрев браслет, кивнул:

– Наш.

Остальные трое облегчённо выдохнули, моряки даже заулыбались, а толстяк-купец широким жестом протянул мне ладонь.

– От, стало быть, ты каков, Михайла Строгов. Наслышаны о подвигах твоих, вьюнош, наслышаны…

– Но… кто вы, господа? Я не…

– Вам больше нечего волноваться, – лысый чиновник также закатал рукав. – Вы среди своих.

На запястье каждого из моих спасителей оказались браслеты Цепных Псов. Кажется, отец многое скрывал от меня или же просто не успел рассказать…

Орден существует, он объединяет людей разных чинов, происхождения и званий, я не одинок. Они слышали обо мне и пришли ко мне на помощь в пиковый момент, выкрав из самых страшных казематов Петропавловской крепости! Возможно ли такое?!

Хотя… Если уж даже турецкоподданный казак-ренегат смог туда заглянуть, поболтать часок до моей смерти, то возможно всё. Кстати, не забыть бы рассказать об этом добрейшему Павлу Павловичу, а то, помнится, он говаривал, что из крепости невозможно выйти.

Угу, и войти, и выйти, и снова войти-выйти у меня же получилось. Ну, пусть не своими ногами, пусть в бессознательном состоянии, но тем не менее…

– Денежки да связи решают почти всё, – буквально читая мои мысли, широко улыбнулся купец. – А что ж, господа хорошие, не отметить ли нам сие знакомство? Тут за леском лошадки стоят, как и уговорено. До ближайшего постоялого двора в единый миг домчат, залетные-е!

Лысый кивнул. Возражений не было. Моряки, однако, простились со всеми, сели в лодку и отплыли от берега.

– Служба, – пояснил мне купец. – Нашему брату не стоит особо выделяться, да и шлюпку на корабль до выстрела из пушки поднять следует. Свои-то их не сдадут, но порядок есть порядок.

– Я даже не успел пожать им руки.

– Не беда, вьюнош. Не за-ради благодарностей живём. Вам тоже редко будут говорить «спасибо», примите это как данность.

Купец и чиновник помахали отплывающей шлюпке, а потом, не теряя времени, развернулись и быстро пошли по тропинке через лес. Разумеется, я последовал за ними. Да и куда ещё мне было идти, не к Павлу Павловичу же…

Шли молча, я не знал, о чём их спросить и как завязать разговор, а эти люди, похоже, уже достаточно наговорились друг с другом. Думаю, когда мы прошли меньше мили, впереди раздалось призывное конское ржание. Купец ответил длинным переливчатым свистом.

А вскоре на глинобитной дороге показалась коляска, запряжённая двумя ухоженными гнедыми жеребцами. На облучке сидел… священник. Да-да, невысокий, но явно жилистый, седой батюшка в простой серой рясе. Волосы собраны в косицу на затылке, серебряная борода почти до пояса, а на груди позолоченный крест в мою ладонь.

– Всё по вашему плану, отец Виссарион, – коротко доложился лысый. – Позвольте представить: сын покойного капитана Николая Строгова. Живой, здоровый, и отцовский браслет при нём.

– Слава те, Господи, за сию необъятную милость, – мелко перекрестился батюшка, и я краем глаза заметил такую же серебряную цепь у него на запястье. – Однако же искушать Всевышнего медлительностью да бахвальством не станем. Поехали отсель, дети мои! Митрофанушка, прими лошадок.

К моему неслабому удивлению, могучий купец сразу откликнулся на это имя и сменил священника на козлах. Мы – я, отец Виссарион и ещё незнакомый мне лысый чиновник – вполне себе уместились в коляске. Меня лишь попросили поднять верх на случай дождика, купец щёлкнул языком, и резвые кони бодро взяли с места лёгкой рысью.

– Ну что, сын мой, давно ли ты был на исповеди? – мягко спросил батюшка, и я правильно понял, чего от меня хотят.

– С какого момента начинать?

– А с того самого, как ты вдруг решил против воли отцовской на родину возвернуться.

– Это неправда! Отец сам вызвал меня, я получил его письмо. Он знал, что… умирает… и хотел, чтобы я был рядом. Но это долгая история.

– Так мы, благословясь, терпением душу укрепим да и послушаем, – не моргнув глазом подтвердил старый священник. – Давай, раб божий Михаил, не тяни, лепи смело всё, что знаешь. Зарабатывай отпущение грехов!

Что ж, во-первых, у меня не было особого выбора, а во-вторых, пожалуй, мне и самому требовалось выговориться. Я начал с того, что особенно хорошо помнил…

Это жаркое лето в Лондоне, грязный портовый кабак, куда Джеремия и Сэм притащили меня на выпивку, с чего всё началось и к чему привело. Человек в чёрном, с усами и в феске.

Страшный ринг на корабле, и мисс Челлендер, наводившую револьвер на разъярённых матросов, после чего мне пришлось кидать уголь в топку до самого Санкт-Петербурга.

Последние слова умирающего отца и короткая драка после его похорон, когда я уже принял браслет Цепных Псов, но ещё не знал, что стану одним из них. Первые погибшие люди, совершенно ни в чём не виноватые.

Потом встреча с генералом Воронцовым, аудиенция у царя Александра, долгая и опасная дорога на Байкал. Племя курыкан, поход со старым шаманом к Белой горе на острове Ольхон, то, что записная книжка отца помогла нам пройти все ловушки. Ну и о том, что я взял себе немного золота.

О нападении китайцев, нашем плене, смерти Матвея, его воскрешении, кровавой резне в деревеньке Малая Дыра и сумке с письмами сбежавшего немецкого агента. Потом было наше возвращение в столицу, ну и… вот, собственно, всё.

На том моменте, как мне врезали по башке в тёмном коридоре Петропавловской крепости, воспоминания обрывались. Оставалась реальность. Новая и неожиданная.

Ну кому бы я поверил, входя в камеру вечером, что уже утром буду ехать в коляске, по свежему ветерку, в компании купца, чиновника и православного священника, третьим разом вокруг старенького трактира, чей хозяин, продирая глаза, с изрядным недоумением наблюдал за нашими манёврами…

– Тр-р, – Митрофан (не знаю, как его по отчеству) остановился у ворот гостеприимного заведения. – Эгей, Петрович! Мать твою за ногу да об печку, а ну принимай дорогих гостей!

– А-а, и кто приехал?! Кто к нам пожаловал-с! – трактирщик, средневозрастной бородач, в несвежей рубахе и некогда белом фартуке, кинулся к нам навстречу чуть ли не с поцелуями. – Так, водочка уже на столе-с! Расстегай с вязигою только из печи-с! Щец подадим, курочку жареную-с, только час назад по двору бегала-с!

– Знаем-знаем, Петрович, – купец благодушно похлопал хозяина по спине. – У тя завсегда всё самое свежее, токо-токо из печи! Ещё небось и девки румяные без пряников скучают, а?

– При заведении не держу, – неуверенно перекрестился трактирщик, косясь на седого батюшку. – Но ежели прикажете-с, через пять минут будут-с!

– Греховодишь, сын мой? – отец Виссарион грозно поднял бровь, а потом подмигнул. – Стол накрой, а большего нам не надо. Пост на носу, прости Господи…

Лично я не очень разбирался во всех этих религиозных циклах. У нас в Оксфорде всё было просто, филологи, в массе своей, атеисты, как, впрочем, и большинство студентов. Ходишь на воскресную проповедь в церковь, и уже хорошо. А большинство ребят посещали церковь только ради молоденьких прихожанок, смиренно читающих молитвенники под бдительным родительским оком. Но тем не менее стреляющие глазками по сторонам.

Так что какой пост и у кого на носу, для меня это плотный лондонский туман поздним вечером где-нибудь под мостом через мутную Темзу…

Мы прошли в дом. Лошадей увёл в сторону маленький сын трактирщика. Нас же усадили за свободный стол у окна (хотя в такую рань там все четыре стола были не заняты), и Митрофан, с похвальной сноровкой, ловко наполнил четыре стопки. Как я понимаю, водка была не государственных винокурен, ну и ладно…

– Как говорится, вздрогнем?

– Не мельтеши, Митрофанушка, эдак только после третьей четвертной говорят, – батюшка чинно перекрестил водку и обвёл всё собрание торжественным взглядом: – Пригубим зелье самогонное, аки причастие, во благодарность Господу за избавление чудесное раба божьего Михаила! Аминь!

Мы дружно выпили.

На столе тем временем быстренько появилось блюдо с пышущими жаром расстегаями, тарелка порезанной селёдки с луком, солёные огурчики, миска с солёными грибами, варёная картошка и половина буханки свежего чёрного хлеба.

Отец Виссарион, покосившись на меня, не стал требовать непременной молитвы «Хлеб наш насущный дай нам днесь», а попросту осенил стол крестным знамением.

Я набросился на еду, словно изголодавшийся волк. Некоторое время мы все были очень заняты. Хотя, похоже, ел только я, остальные трое, скорее, так, отщипывали по мелочи и время от времени вполголоса переговаривались между собой.

Я не прислушивался. Не то чтобы мне не было интересно или я считал это невежливым, просто те обрывки фраз, которые до меня долетали, всё равно ничего не объясняли и не добавляли информации.

– Берлин или Вена? В Закавказье. Сколько ещё? Почти четыре тысячи человек положили. Хива и Бухара. У шаха. Нет. Не вернулся ни один. Просто ничего. Там курды. Никто. Лавра. Пусть будут казаки. Это просто политика…

Как только они поняли, что я уже способен к спокойной застольной беседе, общий разговор короткими малопонятными фразами сразу же прекратился. Отец Виссарион взял главенство над маленьким собранием и предложил мне план дальнейших действий:

– В город ты не пойдёшь, Михаил Николаевич. Думаю, весь дом графа Воронцова уже три раза проверили, как тока о твоём бегстве прознали. Так что ищут тебя.

– Понятно.

– Но не горюй, сын мой, без излишнего рвения ищут. Поелику врагам нашим ты беглый даже выгоднее, чем мёртвый. Хлопот меньше, греха на душу никакого, да и тебе, поди, нескучно будет от всего мира прятаться.

– Папино поместье? – догадался я.

– Теперича уже твоё, – рассудительно поправил седой священник. – Зато там тебя искать никому в башку не стрельнёт! Как говорят французы, хочешь спрятаться – встань под фонарём.

– Да, слышал.

– Однако ж, думаю, неделю-другую там отсидись да и уходи из России-матушки куда подальше. Ты ить человек образованный, для тебя все пути в Европе открыты, золото себе оставь, не пропадёшь небось.

– Не пропаду. Но почему я должен уйти? А как же мои друзья? Тот же Матвей или… мисс Энни Челлендер тоже… В смысле, её судьба мне не безразлична. К тому же тот чиновник из тайной канцелярии сказал, что государь хочет говорить с ней.

– По нашим сведениям, – осторожно вмешался лысый, – царь Александр намерен завтра ехать в Петергоф, где проведёт три, а то и четыре дня. Если вашей подруге назначат аудиенцию, то в любом случае это будет не раньше следующей недели.

– Ну-у… я готов пожить в усадьбе. Она же будет говорить обо мне! То есть о нашем путешествии, и вообще…

– Если столь дорога тебе сия девица, дык бери её и увози, – резонно предложил отец Виссарион, а бородатый Митрофан под это дело разлил всем по второй. – Ты пойми, дурная голова, мы ж тебе тока добра желаем. Здесь тебе ловить нечего, окромя острога да петли…

– Но я же… я почти раскрыл заговор!

– Заговоров супротив России-матушки и до тебя хватало, и после тебя ещё немало будет. Подумай да прими добрый совет. Забирай кого хошь и езжай куды подальше…

– За Россию? – очень вовремя предложил купец. Все дружно чокнулись и выпили.

Я не совсем понимал происходящее. Сказывались усталость, нервное напряжение, бессонная ночь. Ну и палёная водка, разумеется. В принципе, эти люди были правы, в подобных вопросах мне бы стоило спокойно довериться их опыту и знанию жизни.

К тому же вот они, настоящие Цепные Псы, способные на любые деяния, даже на похищение узника из каменных мешков самой страшной и самой надёжно охраняемой Санкт-Петербургской тюрьмы. После того как я рассказал им всё, уже они возьмут в свои руки нити заговора против Российской империи и даже самого царя Александра.

А справиться с такой силой не сумеет ни один фон-барон, сколько бы французских маньяков и китайских наёмников за ним ни стояло! Получается, что мне прямо сейчас подарили самое ценное, что есть у человека после жизни. Личную свободу!

Весь мир за пределами русских границ! Вена, Прага, Берлин, Мадрид, Париж или Стокгольм, я могу поехать куда угодно, купить домик в тиши, писать книги и жить так, как мечтал. Здесь моя помощь больше не требовалась, всё, что было в моих силах, сделано.

Всё. И не могу сказать, что я не был этому рад…

– Мне необходимо предупредить Матвея и поговорить с мисс Челлендер.

Отец Виссарион выразительно посмотрел на купца. Митрофан икнул, стукнул себя кулаком в грудь, прокашлялся в бороду и покосился на лысого. Тот подтвердил:

– Хорошо. Забирайте обоих.

– И молодого человека следует переодеть, – напомнил священник.

– Это в единый момент! Эй, Петрович!

– Чего изволите-с? – мгновенно нарисовался хозяин трактира.

– А вот раздобудь-ка нам, братец, какую-никакую одёжку вот для энтого молодого барина. Да не поскупись! Я же знаю, что у тебя в заклад много всякого барахлишка сдаётся.

– Как можно-с?! Законом запрещено-с!

– Тока поскромней чего-нибудь, – купец Митрофан значимо прокатил по столу серебряный рубль. – Чтоб и на улицу выйти не зазорно, да и в глаза не бросалось…

– Будет исполнено в лучшем-с виде!

Рубль мгновенно исчез так, словно бы и звону от него в природе не осталось.

А уже, кажется, полчаса спустя я сидел на задке телеги, свесив ноги, и слегка подрёмывал, прислонившись спиной к жёстким бревнам. На мне была неброская одежда мастерового – рубаха в горошек, потёртый полукафтан, штаны в полоску, мятые-перемятые сапоги и засаленный картуз. Остальные остались в трактире, хотя Митрофан на прощанье предупредил, что будет за мной «приглядывать».