Пуля для императора

Фактически это совершенно невозможно называть бегством! Так, простенькая поездка на курорт, отдохнуть, подлечить нервы, подышать свежим воздухом, может быть, даже добавить пару-тройку фунтов на здоровой деревенской пище.

Однако, памятуя свой прошлый приезд, я не забыл сунуть в карман маленький револьвер мисс Челлендер. Собственно, вот вроде бы и всё. Матвей ждал меня внизу, его сборы были ещё короче.

Единственное, на что он выпросил (потребовал!) у меня денег, так это на покупку новой шашки. Причём, по его словам, купить хороший клинок в России было трудно. Златоуст за частные заказы брал дорого, потому как делал долго, но качественно.

Проще купить какую-то таннеровку у старых казаков, а одеть в серебро где-нибудь во Владикавказе или Тифлисе. Лично я в таких делах ровно ничего не понимаю, поэтому просто поверил на слово и дал ему шесть золотых монет. Матвей сказал, что хватит четырёх, а на оставшиеся две он купит себе семечек. Видимо, две или три телеги с верхом.

Провожать нас вышли все. Бывший конвоец держал в поводу Рыжика и своего Чёрта. Вы не поверите, но кони действительно были доставлены к графу Воронцову! Я крепко зауважал почтовые службы Российской империи, по крайней мере, тогда они работали.

Отставной генерал крепко обнял меня у ворот, по-отечески троекратно облобызал в обе щеки, предупредив, что его дом всегда открыт для меня. Невзирая ни на что!

– Э-э, а на что именно? – осторожно уточнил я.

– Даже если вы изменник Родины, шпион, фальшивомонетчик и развратник – вас всё равно примут и накормят ради памяти вашего уважаемого отца, – прослезился старый граф.

Меня, конечно, нехило перекорёжило от его странных фантазий, но я не стал протестовать, а в свою очередь осторожно прижал отставного генерала к своей груди.

Мисс Энни Челлендер, как подобает воспитанной девице, деликатно протянула мне свою руку для поцелуя. Но ничего не сказала. Вообще. Ни слова.

А потом вдруг повисла на шее старого казака и разревелась, как девчонка.

Получается, что это он ей нравится, что ли?! Ну ладно… кто я такой, чтобы им мешать. Я всей душой ощутил неожиданный и глупый укол ревности. Возможно, именно потому, что все были заняты, никто не обратил внимания на появившуюся у перекрёстка чёрную карету.

– Граф Михаил Строгов? – обратились ко мне двое верховых в жандармских мундирах.

– Да, – я шагнул вперёд, отодвигая закрывшего меня грудью Матвея.

– С ума спрыгнул, хлопчик?! Нас тут четверо, а их двое, небось отмашемся…

– И думать не смейте! – рявкнул я, после чего, оборачиваясь к жандармам, добавил: – Я к вашим услугам, господа.

– Вам предписано проехать с нами, – один из всадников вытащил сложенный вчетверо лист бумаги из-за голенища. – Вот приказ!

– Вы позволите, господа? – граф Воронцов требовательно протянул руку.

Прочтя документ, он с тоской посмотрел на меня. Всё ясно…

– Я еду.

Одним жестом умоляя моих друзей не вмешиваться, я передал свою сумку папиному казаку, незаметно сунув в неё и револьвер.

– Павел Павлович, надеюсь, вы не станете противодействовать закону своей страны. Ещё раз прошу поверить, что я ни в чём не виновен. Уверен, это вскоре станет явным. Матвей?

– Чё те?

– Не чёкайте! – я устало покачал головой. – Я очень прошу вас остаться при мисс Челлендер. Если у вас… ну, всё серьёзно, то я не буду…

– Ты сдурел, хлопчик?! – в один голос возмутились и старый казак, и юная англичанка.

Что ж, простите великодушно, возможно, я действительно что-то недопонимаю в этом мире. Учёба в Оксфорде, боксёрские поединки, пьянки в пабах с Сэмом и Иеремией как-то не особо способствовали налаживанию хоть каких-то отношений с противоположным полом.

Все всякого сомнения, это только моя вина. Но, наверное, вот прямо сейчас не время разбираться во всех этих тонкостях, нет? Может, всё-таки чуть-чуть позже…

Я молча прошествовал вперёд и сел в карету, где меня ждали ещё двое жандармов.

Гадать, кто им меня сдал, не приходилось. Только один человек присутствовал во всех перипетиях моей судьбы, только один чиновник знал, что мне надо уехать этим вечером, только он получил на руки оригиналы переписки Фридриха фон Браунфельса с неизвестным корреспондентом, приближенным к царскому дому, и только этот человек изображал из себя друга, хотя его цель вполне могла совпадать с целями того психованного князя.

В очередной раз я был слеп и глуп! Винить некого и не за что. Ни Матвей, ни граф Воронцов, ни даже мисс Энни Челлендер не были столько времени с этим человеком и не были ни на минуту столь же откровенны с ним, как я. Никто не рассказал ему столько, сколько я, никто не совершил столько глупостей и ошибок…

Но невозможно же в стотысячный раз говорить о том, что из меня никто не готовил воина Цепных Псов! Я, мать вашу, всего лишь английский филолог!!!

Поэтому всё справедливо, и если я не хочу безвестно сгинуть в страшных казематах Петропавловской крепости, то все надежды на то, что дочь английского посла всё-таки сумеет встретиться с царём Александром и хоть как-то убедить его поверить мне.

С другой стороны, если рассказы моего отца о тайном ордене Цепных Псов верны, то государь вряд ли обрадуется демонстрации серебряного браслета с застёжкой в форме головы собаки. Я прекрасно помнил о том, что опричники и их потомки – вне закона.

Мы ехали долго. Как я понимаю, ни в какое отделение полиции или тайной канцелярии никто заворачивать не собирался. Окна кареты были занавешены плотным чёрным шёлком. Тем не менее было ясно, что везут меня в одно определённое место.

Когда карета остановилась, я даже испытал какое-то удовлетворение, в том плане, что мы прибыли именно туда, куда, как мне казалось, и ехали – в Петропавловскую крепость!

Не уверен, что ещё хоть кто-то радовался бы возвращению в старые тюремные подвалы, но лично для меня во всём происходящем был знак некой стабильности. В конце концов, я уже сидел здесь и вышел на свободу.

Что мешает мне повторить этот подвиг? Почему бы мне вновь не покинуть эти стены победителем? Как вы уже догадались, я скорее убеждал самого себя…

Карета остановилась у знакомых мне ворот. Серые каменные неприступные стены, гулкая брусчатка, поспешный глоток свежего воздуха, и страшные ворота вновь распахнулись передо мной. Всё повторяется, не правда ли?

Мои молчаливые конвоиры сопроводили меня внутрь, сдали с рук на руки местным офицерам, обменявшись с ними многозначительными взглядами. Я был без грубостей и фамильярностей препровождён ещё дальше по коридорам куда-то вниз, в подвальные помещения. Честно говоря, особых волнений не было.

В конце концов, я не чувствовал за собой никакой вины. Совесть моя чиста, сажать меня не за что, а в России банальная драка с последствиями никогда не была поводом для заключения в столь знаменитую тюрьму.

Мне показали, куда свернуть, строгий офицер открыл дверь тяжёлым ключом и мотнул головой:

– Заходи.

– Меня в чём-то обвиняют?

– Не моё дело, – буркнул он, кивнув конвоирам.

Меня подтолкнули в спину прикладом ружья.

Не так чтобы очень больно, но достаточно сильно, чтобы дошло. Я понял, что дискутировать в данном случае не в моих интересах. За мной захлопнулась железная дверь и ключ дважды провернулся в замке. Что ж, это узилище было куда хуже, чем в прошлый раз.

Окон нет, стола и стула тоже, только низкий топчан с охапкой соломы и малюсенькая свечка в углу.

– Ладно. В конце концов, я здесь ненадолго…

С этими умиротворяющими мыслями мне пришлось улечься на холодное и жёсткое ложе, прикрыть глаза и попытаться уснуть. Честно говоря, получилось не очень. Сон не шёл.

Да и, собственно, кто бы поверил в сказку об узнике Петропавловской крепости, спокойно уснувшем в первые же часы своего заключения? Вы – возможно. Я – нет.

Вместо этого я лёг на спину, подложив руки за голову, и полностью отдался логическому осмыслению ситуации, сложившейся за последние два дня. Я снова и снова прокручивал и пролистывал в уме свой разговор с двумя людьми, каждого из которых тогда не знал ни по имени, ни по фамилии.

Чиновник тайной канцелярии, тактичный, тихий, неприметной внешности, и молодой князь, явно испытывающий ко мне заметную антипатию и, как я сейчас понимаю, сделавший всё, чтобы спровоцировать меня на драку. Но хуже всего, что я повёлся!

Моё хвалёное британское самообладание изменило мне в какие-то пять-десять минут. Представляете? Господи, как глупо и как стыдно…

– Я идиот. – Мне пришлось вслух признать эту очевидную истину.

Кому-то из этих двоих (а может, и обоим одновременно) очень нужно было вывести меня из себя, чтобы в результате запрятать вот сюда, под эту крышу, на неопределённый срок. Им всего лишь был нужен повод. Они его получили. И теперь уже мой выход из стен Петропавловки не казался мне таким уж простым и скорым делом…

Не знаю, сколько прошло времени, наверное, часа два, не меньше. Потом снаружи раздались шаги, лязг открываемого замка, и в камеру вошёл человек. Дверь быстро закрылась. Незваный гость был одет в штатское платье, руки держал за спиной, но от его молчаливой фигуры словно бы исходили волны какой-то первобытной, животной агрессии.

Маленькая свеча почти погасла, но даже её крохотного пламени хватило, чтобы я узнал его. Наверное, впервые моё сердце сжали холодные, до дрожи, пальцы страха…

– От же и повстренькались, щеня. Да ты ни журыся, я не за жизнью твоей пришёл. Коли б вбить хотел, так твою дурну башку вже б по усий хате ногой катал…

– Что вам угодно? – я встал и выпрямился.

Если мне придётся умереть, то по крайней мере умру стоя.

– Погуторить хотел трошки. Бают, шо з этой каморы тока в домовине выносют. Так шо покуда ты ще дышишь, я у тя кой-шо спытал бы.

Удивительно, но я понимал почти всё, что он говорил. Его речь была абсолютно понятна русскому слуху, что свидетельствовало в пользу фактов о едином народе. А тюркские или польские акценты говорили лишь о том, в каких землях и под чьим влиянием видоизменялся этот язык. Если бы мне дали хотя бы месяц, я бы легко выучился говорить на нём совершенно свободно. Это, разумеется, не был чистый малоросский, в научном, лингвистическом понимании, а лишь слегка видоизменённый язык моей родины…

– Так от, хлопче, – почти как Матвей, мягко продолжил его дальний родственник. – Скажи-ка мени за брата мого. Як же он, сукин сын, выжить сумев? Мени ж китаёзцы божились, шо там штыками ёго покололи, а потом ще и реке втопили. Брешут?

– Они стреляли в него, это верно. А потом денщик моего отца упал с обрыва в реку. Я тоже думал, что он погиб. Но этот человек сумел вернуться, и не один. Ваши планы были разрушены. Просто потому, что таких, как он, нет…

– Мои? Тю! – хмыкнул он, спокойно сев на край топчана. – Та шо ты знаешь об мени, дурень? Я ж в ваши «блахародныи йгры» не граю. Мени, кто бильше платит, тот и батька!

– А как же самоуважение, честь, свобода выбора?

– Выбор себе пана, от то и есть самостийность! – философски ответил ренегат, и я был вынужден признать, что определённая логика в этом есть. – Я ж сам решу, кому служить, кому кланяться, за яакие пенези свою да и чужую кровь лить. А кровь казачья не водица, так нехай воны за неё хучь доброй монетой платят.

– Ваш брат считает иначе.

– А тож! Но велик должок за ним, – поморщился он. – Та ты сядь, хлопчик. Мена за твою голову не платили, не трусь, не замаю.

Я остался стоять, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди. Что-то подсказывало мне, что махать кулаками, как на корабле, сейчас не время. Изменник хмыкнул, пожал плечами, но уговаривать сесть не стал.

– Когда нас з ним на Балканской сече раскидало, братка мой так своим ходом ушёл, а мени, як вбитого, турки схапили. Вродь и живий, а токо башку по сей день в дожди так ломит, хучь вовком вой! То его перемога?

Теперь настала моя очередь молчаливо пожимать плечами. Что ж, если кого-то контузило взрывом, то это тоже не моя проблема, как и не проблема Матвея, верно?

– Так от шо скажи напоследок, щеня, – братка мой в силе? Руки та ноги не переломал? Драться може? Не желаю слабого вбивать. Плюну в хорю, но не вбью. А от коли як ровня на равню, тода шо ж..

– Он сильнее вас, – уверенно ответил я.

– Як так?

– Понимаете, у Матвея другой духовный стержень. Не знаю, как это объяснить без патетики и высоких слов. Просто другой! Вы верующий?

– А тож! И в Христа-Бога, и в Аллаха, и в каменных баб у крымской степи! Я ж свечи жгу усим богам зараз, жалко мени, чи как?!

– Я не имел в виду религию. Скорее, речь именно о вере, – честно говоря, мне казалось, что он не совсем понимает меня. – Я не знаю, насколько религиозен Матвей. Он не всегда крестится на каждый храм, при мне ни разу не ходил в церковь, но в его душе живёт такая сильная вера в Бога, в справедливость, в Высший суд, что, по-моему, он вообще ничего не боится и в любой момент готов умереть с чистой совестью!

– От в том я ж ему подмогну, – хлопнув себя по коленям, мой собеседник решительно встал. – А ты лягай, хлопчик. Подрёмкай. Уж на билом свете тоби более спать не придётся…

Я поднял руки к груди и принял боксёрскую стойку.

– Дурак! – рявкнул он, вставая передо мной, словно дикий медведь в сибирской тайге.

Я не стал ждать продолжения и ударил первым, хуком справа. Ренегат легко увернулся, и стальные пальцы сжали мой кулак до хруста в костях. От дикой боли у меня подкосились колени.

– Щеня! Не пёс ещё, а вже зубы скалишь. Нешто братка не казал тоби, шоб на мени не бросався?

Я стиснул зубы, чтобы не закричать.

– Живи. До рассвету ще годины три буде. А ранком начальству доложат, шо пленник себе усю башку дурную об стенку з разбегу размозжил. Тут оно часто бывает…

Он разжал пальцы, сплюнул на пол и шагнул к двери.

Один условный стук, щелчок замка, и меня вновь заперли в камере. От мелькнувшего сквозняка свеча погасла. Я остался в полной темноте.

Боль в руке утихла не сразу, а вот обида, наоборот, только росла. Он так легко справился со мной, словно бы я не занимался английским боксом много лет и не был многократным чемпионом колледжа! Как вообще такое возможно?!

Да, это был нечестный поединок, он использовал какие-то приёмы уличной драки, но по сути дело не в этом. А в том, что я был элементарно бит. На первой же минуте. И если бы этому человеку действительно поручили расправиться со мной, шансов победить у меня было бы не больше, чем у мотылька против объединённой команды палаты лордов!

Старый казак был прав, мне не стоило приближаться к этому человеку на морскую милю. Но что толку сейчас с этой правоты…

«Значит, через два-три часа в эту камеру войдут совсем другие люди, – сам себе напомнил я, массируя кисть левой руки. – Они должны взять меня, скрутить, связать, а потом изо всех сил ударить головой о стену, имитируя самоубийство?»

В голове начали появляться панические мысли. И бежать от них было некуда.

«Как я понимаю, серьёзным расследованием вряд ли кто будет заниматься. Похоже, что вот так просто входить и выходить из самой Петропавловской крепости без соответствующих бумаг и разрешений вряд ли возможно. И кто же, интересно, может выписать подобный приказ?»

Я вспомнил тихую улыбку того скромного чиновника из тайной канцелярии или Пятого отделения, уж как там оно точно называлось, не в этом суть. Главное, что он забрал оригиналы писем, что при моём допросе присутствовал лишь некий князь и его родственник, возможно, общий приятель и сообщник.

Так что теперь нет никакой гарантии в том, что вся добытая нами информация ляжет на стол царя Александра! Да, я уверен, что Энни будет добиваться встречи с ним, но кто сейчас поручится за жизнь её самой? Завтра, а может и позже, им сообщат о досадном происшествии в Петропавловке, где «граф Строгофф не вынес угрызений совести и, боясь справедливого суда, произвёл полное самоубийство головой о стену». Что потом?

Разумеется, ни мисс Челлендер, ни граф Воронцов, ни бывший конвоец Матвей в это не поверят. И что с того? Что они могут сделать? Отомстить за меня, найти виновных, посмертно обелить моё честное имя?! Спасибо, конечно, но толку-то…

– Если кто-то рассчитывает, что я буду покорно ждать смерти и приму её со смирением, достойным древнехристианских мучеников, то чёрта с два! – неожиданно для самого себя проорал я, вскакивая с топчана.

Все мысли мигом выскочили из головы, освободив место холодной, расчётливой ярости. Я быстро пошарил в темноте, сгребая солому в одну кучу. Почти в тот же момент за дверью раздались странные звуки, звон ключей, лязг отпираемого замка, и из открытого дверного проёма в камеру шагнули два незнакомца. В руке одного горела свеча.

– Михаил Строгов?

– Да, – честно ответил я, с наслаждением бросив прямо на них охапку соломы.