Сотни людей, приходивших на беседы, не могли понимать его, поскольку говорил он по-английски, хотя явно сидели зачарованными. Каждую беседу он начинал с заявления о том, что не принадлежит никакой религиозной секте или политической партии. «Организованная вера — огромное препятствие, — говорил он, — разделяющее людей. Что я хочу сделать, так это помочь вам, каждому в отдельности, перейти через реку страданий, замешательства, противоречий к глубокой и полной цельности».

Было столько рекламы в Монтевидео (где его попросил выступить министр образования) в Буэнос-Айресе, столько фотографий и радиопередач, что он не мог появиться на людях, не собирая толпы. В то же время, масса статей противоположного рода появилась в католических газетах; католики предпринимали усилия к его высылке. К. поразил такой повышенный интерес и энтузиазм. Но самым приятным моментом поездки оказался перелет продолжительностью в один час двадцать минут через Анды в двухмоторном самолете «Дуглас» (его первый полет), который захватил его полностью, несмотря на то, что его считали самым опасным перелетом в мире.

В одной из бесед он впервые во всеуслышание заявил о проблеме секса, отвечая на вопрос: «Каково ваше отношение к сексу, который играет такую роль в ежедневной жизни?» Он ответил так:

«Проблема возникла из-за отсутствия любви. Когда мы любим действительно, нет и проблемы, есть привязанность, взаимопонимание. Лишь только тогда, когда мы теряем подлинное расположение, ту глубокую любовь, которой не свойственно чувство собственности, возникает проблема секса. Только тогда, когда мы полностью отходим к простому ощущению, возникают сексуальные проблемы. Поскольку большинство людей не способны творчески мыслить, естественно они обращаются к чувственной стороне секса, который становится проблемой, съедающей их разум и сердце».

К. потребовалось немало времени, чтобы восстановить силы, отдыхая в Охай и Вилларсе в Швейцарии после изнурительного турне (он весил лишь 112 футов в конце поездки). Тем не менее, он достаточно оправился, чтобы поехать зимой 1936 года с Раджагопалом в Индию, где проводил беседы в саду Висанта Вихар. Раджа, остававшийся в дружеских отношениях с К. вплоть до своей кончины в 1953 году, несмотря на возникшие противоречия, несколько раз навещал К. «Стирание старого, — писал К. леди Эмили в начале 1937 года, — кристаллизация в определенную форму — работа не одного дня. Необходимо постоянное осознание без выбора. Я упоен и захвачен всем этим».

Слова «осознание без выбора» К. часто повторял впоследствии. Их не понимала леди Эмили, они действительно нуждались в разъяснении. Выбор предполагает направление, волевое действие. Как объяснял К., он имел в виду постоянное осознание происходящего внутри человека без усилия изменить или направить этот процесс. Подразумевалось чистое наблюдение, изучение, которое в итоге приводит к самопреобразованию без приложения усилия.

К. привели в ужас условия жизни в Индии того времени — ужасная нищета, горе и ненависть царили там, и индусы верили, что выход — в национализме. «Нам нужны новые люди (для его работы), а это непросто. Нужно начинать так, будто за последние 10 лет ничего не произошло». К. утверждал, что никакая социальная реформа не уменьшит людского горя; люди трансформируют любую новую систему под самих себя; в истории даже утопическое революционное движение откатывалось назад к старому, поскольку люди не подвергались изменению; любое общество основано на личностном, равно как и личность порождается обществом; «Личность — вы и я; общество не трансформируется извне; оно может быть трансформировано только путем полного преобразования человека, каждого из нас, изнутри».

ГЛУБОКИЙ ЭКСТАЗ

Весной 1937 года К. с Раджагопалом находились в Риме. Муссолини запретил проведение любых публичных бесед в Италии, поэтому встречу с К. организовали в доме графини Рафони. Здесь он повстречал Ванду Пассильи, в дальнейшем сыгравшую заметную роль в его жизни.

Она была дочерью Альберта Пассильи, известного во флорентийских кругах аристократа — землевладельца, основателя двух известных музыкальных обществ, имеющих контакты со всеми выдающимися музыкантами того времени. Сама Ванда профессионально играла на пианино. В 1940 году она выйдет замуж за маркиза Луиджи Скаравелли, прекрасного музыканта, занявшего должность профессора в Римском университете. После первой встречи отец и дочь Пассильи пригласили К. побывать у них дома в Иль Леццио над Фиезоле. В будущем К. остановится там не раз, когда Ванда с братом унаследуют родительский дом.

В то лето в Оммене у К. впервые был приступ сенной лихорадки, возобновлявшийся время от времени до конца его жизни. Как обычно, случился приступ бронхита. К. с облегчением вернулся в Охай, где отдыхал зимой 1937-8 г.г., не встречаясь ни с кем, кроме Раджагопалов. «Я заинтригован тем, что открываю в себе самом, — писал К. леди Эмили, — много мыслей, и я медленно подыскиваю для них слова и выражения. Это глубокий экстаз. Зрелость, которую нельзя торопить, нельзя искусственно подгонять. Вот что приносит полноту, реальность жизни. Я наслаждаюсь покоем и медитацией без всякой цели».

Возможно К. впервые упомянул о том, что было для него «реальной медитацией», «когда делаешь неожиданные и удивительные открытия в себе самом» без цели и направления. В такие мгновения ум его был наиболее остр, пытлив и подвижен. Медитация в традиционном смысле этого слова — как успокоение души путем фиксации на слове или предмете, изобретение новых способов — для него было безжизненно и бесполезно.

Весной 1938 года зародилась наиболее вдохновляющая дружба, возникшая в результате встречи К. с Алдосом Хаксли. В феврале того года Джералд Херд, проживавший в Калифорнии друг Хаксли, попросил разрешения приехать, чтобы встретиться с К. В то время Хаксли находился в больнице, и из-за этого лишь в апреле Херд привез Хаксли и его жену Марию, бельгийку, в Охай (чета Хаксли с сыном приехали в Калифорнию в 1937 году). Между К. и Хаксли сразу возникло взаимопонимание. В ноябре Хаксли начал курс лечения глаз по методу глазных упражнений, разработанный американцем, доктором У. Х. Бейтсом. Позднее К. регулярно применял этот метод, не из-за болезни глаз, а в порядке профилактики. Трудно сказать, помогло ли это, но К. никогда в жизни не носил очков.

Поначалу интеллектуальный блеск Хаксли внушал К. благоговейный страх; когда он узнал, что Хаксли был способен пожертвовать своим знанием ради мистического опыта, не спровоцированного наркотиками, он понял, что может говорить с ним о том, что называл «своим духовным опытом». Называя себя в третьем лице, К. описал прогулку с Хаксли так: «Он (Хаксли) был необычным человеком. Он мог говорить о музыке, как современной, так и классической, мог подробным образом объяснять влияние науки на современную цивилизацию; он был, разумеется, начитан по философии — Дзен, Веданта и, естественно, буддизм. Гулять с ним было наслаждением. Он разговаривал о растущих вдоль тропинки цветах, и, несмотря на близорукость, где бы мы ни проходили мимо холмов в Калифорнии, мог назвать пробегавшее поблизости животное, развивая мысль о разрушительной природе современной цивилизации и насилии. Кришнамурти помогал ему пересечь поток или яму. Между ними возникло странное отношение друг к другу — привязанность, предупредительность, понимание без слов. Они часто сидели вместе, не произнося ни звука».

Последний, пятнадцатый по счету лагерь в Оммене состоялся в августе (после германской оккупации Голландии в 1940 году, он использовался как концентрационный лагерь). 1938 год был годом мюнхенского кризиса. Конечно, К. был пацифистом. В тот год Раджагопал не сопровождал К. в Индию. Его место занял старый друг по Пержину В. Патвардхан, (известный как Пат). В Бомбее, куда они прибыли 6 октября, К. узнал, что индийские друзья «погрязли в мелочных политических склоках». Некоторые из них, последователи Ганди, находились в тюрьме. К. несколько раз встречался с Ганди, но не восхищался им; К. всегда был далек от политики. Он не видел разницы между германской агрессией и британским империализмом. «Прибрав к рукам полмира, — писал он леди Эмили, — британцы могут себе позволить быть чуточку менее агрессивными; хотя в глубине души они такие же жестокие и алчные как любая другая нация». В ноябре, пребывая в Индии, он снова писал:

«Я вполне согласен, что для бедных евреев наступило ужасное и унизительное время. Безумие какое-то. То, что человеческое существо принуждают вести скотскую жизнь, отталкивающе; наиболее жестоко и бесчеловечно обращаются с каффирами; брахманы из некоторых южных мест потеряли всякую человечность в отношении неприкасаемых; белые и коричневые бюрократы — управляющие землей — не более, чем автоматы, претворяющие в жизнь грубую и глупую систему; плохое время наступает для негров американского юга; одна доминирующая раса эксплуатирует другую, примеров тому много. Нет ни причины, ни благоразумия, кроме алчной жажды власти, богатства и положения. Трудно отдельному человеку быть не втянутым в водоворот ненависти и смятения. Нужно быть личностью, здравомыслящей и уравновешенной, не принадлежащей ни к расе, ни к стране, ни к идеологии. Тогда только в мир возвратятся здравомыслие и покой».

Позже он писал:

«Легко проклинать Гитлера, Муссолини и им подобных, но эта жажда владычества и стремление к власти практически в сердце каждого; отсюда войны и классовые противоречия. Пока источник не очистится, останутся смятение и ненависть».

В добавок к поездкам по глубинкам Индии, выступлениям с беседами в конце года, К. посетил вторую основанную им школу Раджхат, вблизи Бенареса, которую официально открыли в 1934 году; отсюда в начале 1934 года он отправился в Долину Риши; одна школа на реке, другая в горах, каждая по — своему очень красива, излюбленные К. два уголка в Индии. 1 апреля он отплыл вместе с Патом из Коломбо в Австралию и Новую Зеландию. Когда он наконец вернулся в Охай, Пат вернулся в Индию, где внезапно скончался от мозгового кровоизлияния. Еще один друг ушел. Нитья, Джаду, Пат — старых друзей остается все меньше.

В 1939 году К. не покидал Америку из-за опасности войны; последующие девять лет ему пришлось провести с Раджагопалами практически безвыездно в Охай. Когда в мае 1940 года Гитлер опустошил Голландию и Бельгию, К. почти не имел вестей от многих голландских друзей; до него едва доходили новости из Индии; Франция капитулировала 22 июня. Семейству де Манциарли удалось бежать в Соединенные Штаты, а Сваресам — в Египет. К. стал давать групповые беседы, проходившие дважды в неделю в Охай и Голливуде. Он часто виделся с четой Хаксли. (Пацифизм К. смягчил вину, которую чувствовал Хаксли из-за своего прибивания в Калифорнии во время войны). Весной 1940 года К. дал 8 бесед в Дубовой Роще; когда же он стал проповедовать пацифизм, говоря: «Война внутри вас — вот война, которая должна беспокоить, а не та, что вне вас», многие из присутствующих ушли в раздражении. В конце августа он поехал в Саробюо к Логансам, организовавшим для него встречу; это было его последнее публичное выступление вплоть до 1944 года.

В 1941–42 г.г. вместе с Раджагопалами К. дважды съездил в национальный парк секвой, находящийся в 250 милях от Охай на высоте 6000 футов, где, говорят, некоторые секвойи достигли возраста 3000 лет. В середине второй поездки, в сентябре 1942 года, Раджагопалы вынуждены были возвратиться в Охай, поскольку Радха приступала к занятиям в школе. Они оставили К. одного в бревенчатой хижине еще на три недели, где он сам себе готовил пищу, совершал ежедневные прогулки по десять миль, медитировал по 2–3 часа в день, видел много диких животных. Пребывание в одиночестве, которое страшно нравилось ему, столь любившему уединение, произвело на него такое впечатление, что он описал его в нескольких своих книгах, повествуя о дружбе с белкой и опасной встрече с медведицей и ее детенышами. Это было одним из его очень немногих неизгладимых воспоминаний.

Когда Америка вступила в войну (7 декабря 1941 г. японцы бомбили Перл Харбор), у К. возникли трудности с продлением американской визы. Принимая во внимание его антивоенную пропаганду, оказалось чудом, что ее продлили; в Америке не хватало еды, резко возрос прожиточный уровень, а бензин стали давать по норме. К. и Раджагопал выращивали овощи, держали пчел, цыплят и корову. В Охай К. ежедневно отправлялся на прогулку один. Он сообщал леди Эмили, что ведет «необыкновенно насыщенную внутреннюю жизнь, очень плодотворную и радостную». Но леди Эмили, для которой война отозвалась потерей двух внуков, писала к нему с горечью, обвиняя его в бегстве от всего этого ужаса. Он ответил ей 14 апреля 1942 года:

«Не думаю, что зло преодолимо жестокостью, муками и порабощением; зло преодолимо только чем-то, что не находится в сфере зла. Война порождена нашим так называемым миром, представляющим собой цепь ежедневных жестокостей, эксплуатации, узости и т.п. Без изменения ежедневной жизни мы не обретем мира, а война есть ясное проявление ежедневного поведения. Не думаю, что я бежал от ужаса, но ведь ответа, окончательного ответа в насилии нет, кто бы ни держал в руках оружие. Я нашел ответ, но не в мире, а вне его. Не быть привязанным, истинная непривязанность, которая приходит из стремления или бытия в любви и понимании. А это очень трудно и очень не легко достижимо. На уик-энд приезжали Хаксли с женой. Были длительные беседы об этом и о медитации, которой я занимаюсь в последнее время».

Проведенные вдалеке от перипетий войны годы оказались бесценными для К. как Учителя. Ему оказал помощь Хаксли, побудивший К. начать писать. К. писал лучше, чем говорил. Несмотря на многолетний опыт, он не стал хорошим оратором, хотя в его беседах сквозило много обаяния, которое очаровывало присутствующих. К. однажды записал слова Хаксли: ««Почему вы ничего не пишете?» Я попробовал и показал ему. Он сказал: «Это прекрасно, продолжайте!» Поэтому я продолжаю». С тех пор К. вел ежедневные записи. Очевидно, он показывал Хаксли начало «Комментариев к жизни», хотя книга не была опубликована вплоть до 1956 года. Она последовала за двумя другими книгами, выпущенными известными английскими и американскими издателями.

«Комментарии к жизни» — собрание коротких отрывков из личных интервью, которые даны в различных частях мира. Каждый отрывок начинается описанием человека или группы людей, которые посещали К. Для того, чтобы придать интервью анонимность, К. «смешал» их. В результате саньясины оказались в Швейцарии, а явные европейцы сидят, скрестив ноги, в Индии. Книга начинается великолепными словами: «На днях три благочестивых эгоиста посетили меня». В другом отрывке К. пишет о любви:

«Мысль неизменно отрицает любовь. Мысль основана на памяти, а память — это не любовь... мысль неизбежно порождает чувство собственности, обладания, которые сознательно или подсознательно формируют ревность. Где есть ревность, там нет любви; в то время как для многих людей ревность — показатель любви... Мысль — величайшая помеха для любви».

В другом месте он рассуждает об отношении между любовью и мыслью:

«Мы наполняем сердца понятиями рассудка, и поэтому они становятся Пустыми и выжидающими. Именно рассудок цепляется, завидует, держит и разрушает... Мы не любим, ради любви; мы молим, чтоб нас любили; мы даем, чтобы получить, что есть щедрость рассудка, а не Сердца. Рассудок стремится к определенности, безопасности; может ли Любовь определяться рассудком? Может ли рассудок, сущность которого время, ухватить Любовь, которая есть вечность?»

Неизвестно когда К. написал первую книгу «Образование и смысл жизни», вышедшую в 1953 году. На стр. 17 книги он говорит:

«Невежественный человек — это не тот, кто не учился, а тот, кто сам себя не знает; образованный человек глуп, если полагается на книги, знания, авторитет, в надежде получить понимание. Понимание приходит через самопознание, что есть осознание всего психологического процесса. Таким образом, образование в подлинном смысле есть понимание самого себя, поскольку в каждом из нас собрана вся полнота существования».

Вторая книга «Первая и последняя свобода», опубликованная в 1954 году, с длинным предисловием Алдоса Хаксли привлекла больше людей к учению К., чем предшествовавшие публикации. В ней раскрыт целый спектр учения К. вплоть до неизвестной даты, когда она была написана. Его бескомпромиссный отказ от утешения — важная черта, которая коренным образом отличает его от других религиозных учителей. Он отказывается стать нашим гуру; он не скажет что надо делать; он просто держит перед нами зеркало, указывая на причину насилия, одиночества, ревности и всех других несчастий, терзающих человечество; он говорит: возьмите это или оставьте. И большинство оставит, по вполне понятной причине, что не найдет удовольствия в этом. Наши проблемы решаются не кем-то, а нами самими.

К. возобновил беседы в Дубовой Роще в Охай в течение десяти последующих воскресений летом 1944 года. Несмотря на нормированное распределение бензина, люди со всей страны приезжали туда, ища личной встречи с К. Человеку, задавшему вопрос: «Что делать с теми, кто совершал ужасы в концентрационных лагерях?» К. отвечал: «Кто накажет их? Разве не бывает судья так же виновен, как и обвиняемый? Все мы строили нашу цивилизацию, каждый внес свою долю в ее несчастья... Громко крича о жестокостях другой страны, вы думаете, что избежите их в своей собственной».

Можно посочувствовать другому присутствовавшему, который сказал: «Вы наводите уныние. Мне же необходимо вдохновение. Вы не наделяете нас мужеством и надеждой. Разве неверно искать вдохновения?»

Суровый ответ К. никак не мог ободрить спрашивавшего: «Почему вы нуждаетесь во вдохновении? Не потому ли, что вы пусты, неуверенны и одиноки? Вам хочется заполнить одиночество, эту ноющую пустоту, вы, должно быть, искали пути ее заполнения, и опять хотите бежать, придя сюда. Этот процесс тщательного сокрытия одиночества вы называете вдохновением, но тогда вдохновение становится просто стимуляцией, за которой неизменно наступают скука и невосприимчивость».

Подлинный отчет о беседах 1944 года, напечатанный в Индии, в следующем году был издан Корпорацией трудов Кришнамурти, в которую преобразовали управление Ордена по печати. С тех пор К. перестал редактировать свои собственные беседы. Корпорация была благотворительной, как и управление Ордена по печати организацией, единственной задачей которой было способствовать распространению учения К. по всему миру. Членами попечительского Совета состояли К., Раджагопал и еще трое. Позже, к сожалению, К. вышел из совета, поскольку терпеть не мог заседаний по финансовым вопросам; президентом корпорации стал Раджагопал. Все пожертвования для поддержки дела Кришнамурти поступали в эту международную организацию.

Через 20 лет, в сентябре 1946 года, открылась, наконец, школа, построенная на земле в верхней части долины Охай, которую для этой цели купила в 1926-27 г.г. миссис Безант. Это была небольшая средняя школа совместного обучения, названная школой Счастливой Долины; школа финансировалась Ассоциацией Счастливой Долины, тремя первыми попечителями которой были К., Алдос Хаксли и Розалинда (она управляла школой). К. планировал покинуть Охай сразу после открытия школы, чтобы отправиться в Новую Зеландию, Австралию и Индию, но за несколько дней до отъезда планы рухнули, т.к. он заболел почечной инфекцией. К. был прикован к постели два месяца. В первый месяц боль была сильной; в целом на выздоровление ушло более полугода. У К. сохранилось смутное, неточное воспоминание о болезни. «Я был болен полтора года», — скажет он в 1979 году, — сильно болен. Врач был, но ничего не прописывал». Поскольку К. отказался лечь в больницу, за ним ухаживала Розалинда; вероятно он сам отказался от медикаментов, опасаясь их влияния на чувствительность тела, хотя он не чувствовал, что боль эту надо терпеть, как раньше он терпел боль, вызванную «процессом».

Теперь планы К. зависели от того, продлят ли ему визу. Когда 15 августа 1947 года Индия обрела независимость, К., как все индусы и мусульмане, оказался перед выбором — либо сохранить Британский паспорт, либо получить свой национальный. Хотя К. считал национальную принадлежность одним из наибольших зол, ему, естественно, был необходим паспорт для поездок, и он остановил выбор на индийском гражданстве. Он не мог поступить иначе, поскольку многие его друзья страдали, борясь за свободу. Визу продлили, что дало возможность остаться в Охай для восстановления сил вплоть до сентября 1947 года. Затем он выехал в Индию через Англию, отказавшись от поездки в Новую Зеландию и Австралию.

В Лондоне К. провел три недели у леди Эмили (ее муж скончался от рака легких в 1944 году). Они не виделись девять лет, и ее негодование улетучилось, когда она увидела его. Ему было 52, а ей 73, и хотя они переписывались все реже, вплоть до своей смерти в 1964 году, она продолжала всей душой любить его. На уик-энд они приехали ко мне и моему второму мужу в дом в Сассексе. Я пригласила Map де Манциарли, которая приехала в Англию, чтобы встретиться с ним, поскольку он не собирался ехать в Париж. Конечно, он постарел; несмотря на седину в волосах, он был так же красив, также неизменна его индивидуальность. Он был, как всегда, нежен, полон страстной жажды жизни, с теми же безукоризненными манерами и прирожденной учтивостью. Мы сидели за завтраком в халатах, разговаривая и смеясь, что напоминало ему о старых временах, когда мы отдыхали вместе с Нитьей. Он не помнил Эрвальда или Пержина, «процесса», который там шел, но у него остались отдельные воспоминания о счастье и веселье, которые у нас были. Он спрашивал меня, как выглядел Нитья, и был удивлен, когда узнал, что он слегка косил.

К. так долго находился запертым в Охае с Раджагопалами, которым было свойственно запугивать его, что, казалось, вздохнул с облегчением, вновь обретя свободу и право путешествовать. Без сопровождения он улетел в октябре в Бомбей — первый его перелет в Индию, где оставался 18 месяцев. Поездка была решающей, так как он познакомился с новой группой последователей, которые до конца его жизни оставались избранными товарищами и неоценимо помогали его делу в Индии.

Из группы выделились впервые познакомившиеся с ним две, обе замужние сестры — Пупул Джаякар и Нандини Мехта, дочери В.Н. Нехты (однофамильца мужа Нандини) брахмана-гуярати, известного члена Индийской Государственной службы, исследователя санскрита и персидского. Он умер в 1940 году. Его вдова, долгие годы находившаяся на государственной службе, жила, как и дочери, в Бомбее. Младшая дочь Нандини была несчастна в браке с Багваном Мехтой, сыном сэра Чунинам Мехты, приверженца К. еще до войны, от которого имела троих детей. Сэр Чунинам познакомил Нандини с К. во время его приезда в Бомбей; она попала под его влияние, и вместе с деверем стала посещать его беседы. Несколько месяцев спустя она сообщила мужу, что хочет вести безбрачную жизнь. После отъезда К. из Индии она обратилась с ходатайством в Верховный суд Бомбея о разделении с мужем и опеке над детьми в возрасте девяти, семи и трех лет на основании жестокого обращения мужа. Муж ее отрицал вину, заявляя о чрезмерном влиянии на нее учения Кришнамурти. В суде адвокат мужа зачитывал длинные отрывки из бесед К. о низком положении индийских женщин, их зависимости от мужа. Но ничего предосудительного выдвинуть не удалось. Нандини проиграла дело, детей у нее забрали. К тому времени она ушла от мужа, ища убежища в доме матери. К. послали телеграмму с известием об исходе дела, на которую он ответил так: «Что бы ни было — верно». В Англии распустили ложный слух о том, что К. был соответчиком в деле о расторжении брака. До конца жизни К. чувствовал особую нежность к Нандини. В 1954 году была основана небольшая дневная школа Кришнамурти Бал Ананд для отнятых детей в Бомбее, директором которой стала Нандини.

Вплоть до начала 1948 года К. не встречался со старшей сестрой Пупул Джаякар. Она работала в социальной сфере с начала 1940 годов, отвечая за развитие и экспорт вытканных вручную индийских тканей, а также ремесленных изделий; впоследствии ее избрали председателем Комитета Фестиваля Индии. Давний друг Индиры Ганди, она стала весьма влиятельной в Индии, когда в 1966 году миссис Ганди стала Премьер-министром. Она обладала более решительным характером, чем Нандини, хотя Нандини потребовалось немало силы, чтобы оставить мужа.

Среди других членов группы, собравшейся в это время вокруг К., была Сунанда Патвардхан и ее муж Пама, партнер в издательской фирме «Восточный Лонгман» (не имеет никакого отношения к Пату), и его старший брат Ачут, старый друг К., известный борец за свободу, который в последние два года втянулся в политику. Сунанда имела степень доктора философии в Мадрасском университете и сейчас занималась юриспруденцией. В будущем она выступала в качестве секретаря К. во время его пребывания в Индии, разъезжая вместе с ним, стенографируя дискуссии, которые он проводил с группой. Впоследствии она с мужем поселилась в Висанта Вихар. Еще двумя членами группы были доктор В. Баласундарам, молодой преподаватель в Институте Науки в Бангалоре, который станет директором школы в Долине Риши, и Р. Мадавачари, секретарь Инкорпорации трудов Кришнамурти в Индии, который проживал в Висанта Вихар. Мадавачари обладал юридическим даром Раджагопала, организуя беседы и поездки К. по Индии, редактируя индийские беседы и доводя их до печати.

К. прибыл в Бомбей через два месяца после Разделения, на севере индусы и мусульмане убивали друг друга. Тем не менее, он побывал в Карачи и Дели, уехав оттуда накануне убийства Ганди 30 января 1948 года (Писали, что когда «свет померк с убийством Ганди, именно к Кришнамурти пришел втайне Джавахарлал Неру со своей острой болью». К. подтверждал, что в какой-то степени это соответствовало правде, он любил Неру.)

На севере К. выступал несколько раз, затем дал 12 публичных бесед в Бомбее в период с 1 января по 28 марта 1948 года, которые посетило свыше трех тысяч человек, за которыми последовали частные дискуссии в Висанта Вихар в Мадрасе на протяжении большей части апреля (он говорил леди Эмили, что никогда прежде не работал так напряженно). В каждой беседе он пытался подойти к различным проблемам существования по-новому, но, поскольку аудитория менялась, повторения были неизбежны. В сущности не было различия между его беседами в Индии и других местах. Все новое, рожденное в спокойные военные годы в Охай, вылилось в его трудах, в особенности в «Первой и последней свободе» и «Комментариях к жизни» Вместе с тем, индийская публика была более почтительна, относясь к нему как к божественному гуру.

В мае К. поехал в Отакамунд, холмистое место в сторону от Мадраса, чтобы полностью отдохнуть. С несколькими друзьями он остановился в доме, известном как Седжемор; по его просьбе к ним присоединились Пупул Джаякар и Нандини Мехта, остановившиеся в близлежащем отеле. Миссис Джаякар зафиксировала ряд случаев в Седжеморе, свидетельствующих о возобновлении «процесса», как это было в Охай, Эрвальде и Пержине. Для обоих сестер это было пугающим испытанием, они в то время еще не знали его так хорошо, вероятно не ведая о том, что случалось раньше.

К. находился на прогулке с сестрами, когда неожиданно сказался больным, настаивая на возвращении в дом. Он попросил их остаться с ним, не пугаться того, что бы ни произошло, и не звать врача. Он пожаловался на головную боль. Через некоторое время он им сказал, что «уходит». «Лицо его было усталым, перекошенным от боли». Он спросил кто они и знают ли Нитью. Затем он говорил с Нитьей, сказал им, что тот умер, что он любил его и плакал о нем [24].

Он спросил их, нервничают ли они, но совсем не ждал ответа. Он прекратил звать Кришну вернуться. «Он просил меня не звать его».

Затем он заговорил о смерти. Он сказал о том, что она так близка — «на волосок от нас» — как легко ему умереть, но он не желает, поскольку должен делать дело. В конце он сказал: «Он возвращается. Разве вы не видите их всех вместе с ним — чистых, нетронутых, незапятнанных, — теперь, когда они здесь, он вернется. Я так устал, а он, словно птица — всегда свеж». Затем он снова неожиданно становился Кришной.

Приведенная запись не датирована. Нижеследующая датирована 30 мая 1948 года:

«Кришна собирался отправиться на прогулку, когда вдруг, как он сказал, почувствовал себя слишком слабым и немного не в себе. Он сказал «Что за боль», схватился за затылок и лег. Несколько минут К., которого мы знали, отсутствовал. В течение двух часов мы наблюдали, какую сильную боль он испытывал. Он страдал так, как мало кто до него. Он сказал, что больно позади шеи. Его беспокоил зуб, вздулся живот, отвердев, и он стонал и прижимал его. Временами кричал. Несколько раз терял сознание. Когда он в первый раз пришел в себя, то попросил: «Закройте мне рот, когда я буду без сознания». Он причитал: «Амма, о-о-о, Боже, дай мне покой. Я знаю, что им надо. Призови его обратно; я знаю, когда наступает предел боли, тогда они возвращают его. Они знают, сколько тело может вынести. Если я стану лунатиком, присматривайте за мной, но вряд ли я стану лунатиком. Они осторожны с этим телом — я чувствую себя таким старым — только часть меня функционирует. Я подобен индийской резиновой игрушке, с которой играет ребенок. Ребенок дает ей жизнь». Лицо было изнуренным, истерзанным болью. Он сжимал кулаки, слезы текли из глаз. «Я чувствую себя как взбирающийся на гору паровоз». Через два часа он снова потерял сознание. Когда он пришел в себя, то сказал: «Боль ушла. Глубоко внутри мне известно, что произошло. Я заполнен горючим. Бак полон».

Затем он начал говорить, описывая то, что видел во время путешествий; он говорил о любви: «Знаете, что такое любовь? Нельзя держать облако в позолоченной клетке. Та боль делает мое тело подобным стали и — о! — таким подвижным, таким гибким, без мысли. Подобно шлифовке, изучению». Пупул Джаякар спросила, мог ли он прекратить испытывать боль, он ответил: «У вас был ребенок. Можно ли остановить его появление?» Теперь он сидел прямо, скрестив ноги. С лица сошла боль, миссис Джаякар отмечала: «Время остановилось. Глаза закрыты. Губы движутся. Казалось он растет. Чувствовалось, как что-то восхитительное вливается в него. В воздухе была ощутима пульсация, заполнившая помещение. Потом он открыл глаза и спросил: «Что-то произошло. Вы видели что-нибудь?» Мы сказали о том, что почувствовали. Он ответил: «Завтра мое лицо изменится». Он прилег, а рука упала, словно от перенаполнения. Он сказал: «Я стану, словно дождевая капля — незапятнанным». Через несколько минут он сообщил, что с ним все в порядке, и мы можем пойти домой».

Дважды подобное имело место в июне. 17 июня К. один пошел на прогулку, попросив Пупул и Нандини подождать в его комнате. Вернулся он другим человеком, К. ушел. Он стал говорить, что ему больно внутри; о том, что он горит, как боль разрывает голову. Он сказал: «Знаете, до утра вы его не увидите. Он еще не вернулся». Он продолжал проверять чувствительность тела, чтобы убедиться, все ли оно с ним. Он сказал: «Я должен вернуться и выяснить, что произошло во время прогулки. Ведь что-то случилось, они побежали обратно, я же не знаю, вернулся ли обратно я. Может, частицы меня остались лежать на дороге».

На следующий вечер Пупул и Нандини снова ждали, когда он вернется с прогулки. Вернувшись около семи, он снова был «чужим». Прилег. Он говорил, что горит, полностью горит. Плакал. Он сказал: «Знаете, я выяснил что тогда произошло на прогулке. Он пришел весь, и с полным зарядом. Вот почему я не знал, вернулся ли я. Я ничего не знал. Они жгли меня так, чтобы было больше пустоты. Они хотели видеть, сколько сможет его вместиться». И снова Пупул и Нандини ощущали пульсирование в комнате, как и вечером 30 мая.

То, что сестры ничего не знали о том, что происходило в прошлом, придает их свидетельству особую ценность, ведь столько схожего с тем, что отмечали в Охай, Эрвальде и Пержине, — частая потеря сознания от боли, благоговение тела перед Кришной, страх вернуть его обратно, понимание того, что боль отпустит, если только Кришна вернется, но тогда остановится и сам «процесс». Затем упоминание о близости смерти (в Эрвальде, когда внезапно зазвонили колокола церкви в момент «отсутствия» Кришны, тело подверглось такой агонии, что Кришне пришлось вернуться. Впоследствии, по словам леди Эмили, он говорил: «Это было очень близкое приближение. Практически колокола звонили по мне»). Из записей Пупул Джаякар следует, что кроме К. присутствовали и кто-то еще, как и в остальных случаях: и «они», которые были очень осторожны с телом, — вероятно, те же самые «они», которые вернулись в первом упомянутом Пупул случае, — чистые, нетронутые, незапятнанные». Присутствовал также «он», кто пришел «полностью» во время прогулки 17 июня, «с полным зарядом». Существо, лежавшее на кровати в агонии, «горело», создавая больше пустоты, чтобы больше «его» вошло в К. или его тело.

Итак, теперь можно различить три сущности, не считая множества, называемого словом «они» — существо, оставленное чтобы терпеть боль тела, уходящий и возвращающийся К., и таинственный «он». Были ли эти сущности разными аспектами сознания К. или отдельными существами? Увы, единственный, кто мог бы пролить свет, сам К., не помнил ничего о том, что происходило в Ооти, равно как и о протекавшем ранее «процессе». Поскольку он был вне тела, то это неудивительно. Он всегда осознавал, что защищен кем-то или чем-то; и он верил, что такая защита распространялась на всех, кто его сопровождал. Откуда же защита исходила, он сказать не мог. Важнее всего то, что из этого сообщения мы узнаем, что над телом К. все еще велась подготовительная работа.

После Ооти К. проводил беседы в разных уголках Индии, посетил свои школы в Раджхате и Долине Риши. Он не возвращался в Охай вплоть до апреля 1949 года, отсутствовав в течение 19 месяцев.

ВОЙТИ В ДОМ СМЕРТИ

Раджагопалы обратили внимание на новую для них независимость в К. по его возвращении из Индии, что обеспокоило их. До них доходили слухи о Нандини; Розалинда сильно по-человечески ревновала, оставаясь долгие годы единственной женщиной в жизни К. Ревность приводила к чувству собственичества, а К. нельзя было владеть, как бы сильно он не любил. В ноябре он снова вернулся в Индию. На декабрьской беседе в Раджамунди, в 350 милях к северу от Мадраса, его спросили: «Вы говорите, человек есть мера мира, и что когда он изменится, наступит мир. Подтверждается ли это вашей собственной трансформацией?» К. ответил:

«Вы и мир — отнюдь не две разные реальности. Вы есть мир, не идеальный, а действительный... поскольку мир — вы сами, преобразуя себя, вы преобразуете общество. Спрашивающий подразумевает, что, поскольку эксплуатация не прекращается, все, что я говорю, бесполезно. Верно ли это? Я езжу по миру, пытаясь указать на истину, а не веду пропаганду. Пропаганда лжива. Пропагандируют идею, но не истину. Я разъезжаю, указывая на истину; ваше дело, узнавать ее или нет. Одному человеку не под силу изменить мир, а вот вместе мы в состоянии. Мы с вами должны выявить, что такое истина, ведь истина разрушает печаль и несчастья мира».

В январе 1950 года, когда К. впервые выступал в Коломбо, ему задали примерно тот же вопрос: «Почему вы теряете время, проповедуя, вместо того, чтобы осуществлять практическую помощь?» К. ответил:

«Вы имеете в виду такое изменение мира, которое приводит к лучшему экономическому регулированию, лучшему распределению богатства, лучшим отношениям, или, грубо говоря, сводится к помощи найти лучшую работу. Вам хочется видеть изменение в мире; каждый образованный человек так хочет; и вам необходим способ для такого изменения, раз вы спрашиваете меня, зачем я трачу время на проповедь, а не занимаюсь практическим делом. Неужели то, что делаю я, — пустая трата времени? Это была бы потеря времени, не так ли, если бы я ввел новый набор идей вместо старой идеологии, старой схемы. Вместо того, чтобы указать на так называемый практический способ действия, жизни, получения лучшей работы, разве не важно выявить помехи, которые на самом деле препятствуют реальной революции — не революции слева или справа, а фундаментальной, радикальной революции, основанной не на идеях? Именно потому, о чем мы уже говорили ранее, идеалы, вера, идеологии, догмы препятствуют действию».

В августе 1950 года в Охай К. принял решение уйти на год от мира. Он не вел бесед, не давал интервью, почти все время проводил в уединенных прогулках, медитируя и «бездельничая в саду», как он сообщал леди Эмили. Зимой 1951 года он снова вернулся в Индию, на этот раз с Раджагопалом, который не был здесь 14 лет; К. по-прежнему вел полуотшельнический образ жизни, не ведя бесед и будучи в уединении. Казалось, он все время глубоко погружен в себя.

Самое приятное событие, которое извне произошло с К. в начале 1950 годов, была крепнущая дружба с Вандой Скаравелли, племянницей Пассильи, с которой он познакомился в Риме в 1937 году. После двух дней, проведенных у нее с мужем осенью 1953 года в Риме, она отвезла его в Иль Леццио [25], свой большой дом на Физоле. Там, среди оливковых деревьев, кипарисов и гор он наслаждался миром. Иль Леццио стал для него прибежищем между постоянными поездками из Охая в Индию. Хотя по пути он имел обыкновение останавливаться в Англии, иногда в Париже или в других местах в Европе, только здесь он по-настоящему отдыхал от бесед, дискуссий и интервью.

В мае 1954 года К. выступал и проводил в течение недели дискуссии в Нью-Йорке, в средней школе им. Вашингтона Ирвинга. Беседы привлекли толпы людей; у него появилось много новых сторонников после недавней публикации «Первой и последней свободы». Рецензируя американское издание книги, Энн Морроу Линдберг писала: «...удивительная простота того, что он говорит, захватывает дух. В одном абзаце, даже отдельном предложении, читатель получает достаточно, чтобы начать поиск, задаться вопросом, начать непрерывно думать». Когда книгу напечатали в Англии, один рецензент из «Обозревателя» писал: «...для тех, кто пожелает услышать это, будет огромная польза», а другой, из литературного приложения к газете «Таймс» отмечал: «Он художник, как в своем видении, так и в анализе». Когда два года спустя вышло американское издание «Комментариев к жизни», безупречно подготовленное к печати Раджагопалом, Френсис Хэкет, известный американский писатель и журналист, писал о К. в «Нью Рипаблик»: «Чувствуется, что он владеет магической тайной... Он именно тот, кем мы его представляем, — свободный высочайшей пробы человек, становящийся, подобно алмазу, старше, но с драгоценным пламенем, не поддающимся старению, вечно живым». Рецензент литературного приложения «Таймс» писал об английском издании: «Просветленность, как духовная, так и поэтическая в «Комментариях...» так просто выражена, как требует того глубина предмета».

К. никогда не упоминал в письмах к леди Эмили об опубликованных книгах, хотя в 30-х годах он сообщал, что давно перестал редактировать беседы. К. не интересовали собственные опубликованные труды, разве что иногда он предлагал название для книги, когда его об этом просили. Объясняется ли это плохой памятью или тем, что он никогда не думал о раз и навсегда ушедшем?

После еще одной зимы, которую он провел с Раджагопалом с октября 1954 года по апрель 1955 года в Индии, выступая с беседами, и еще одного посещения Иль Леццио и бесед в Амстердаме, К. в июне прибыл в Лондон, где 6 раз выступал в Доме Встречи Друзей. (Бывая в Лондоне, он теперь останавливался у миссис Джин Байндли, старого друга по Ордену, поскольку леди Эмили переехала в небольшую квартиру, где для него не было места; несмотря на это, они виделись ежедневно).

В третьей из лондонских бесед он впервые упомянул публично о вступлении в дом смерти при жизни, — к этой теме он еще не раз обратится в будущем. Это прозвучало как ответ на заданный вопрос: «Я боюсь смерти. Чем вы можете утешить?» К. ответил так:

«Вы боитесь потерять то, что вам хорошо знакомо. Вы боитесь отпустить все это полностью, в самой глубине вашего существования, и быть в неизвестном, — что и есть, собственно, смерть... Можете ли вы, сами результат известного, войти в неизвестное, олицетворяющее смерть? Если вы хотите, это необходимо осуществить при жизни, разумеется не в последний момент... Войти в дом смерти при жизни — совсем не мрачная идея; это единственное решение. Ведя полную, насыщенную жизнь, — что бы ни подразумевалось под этим, — или влача несчастное, нищенское существование, разве не знаем мы того, что не поддается измерению, что только мелькает перед живущим в редкие мгновения? Может ли ум время от времени умирать для всего, с чем он соприкасается, никогда не накапливая?»

Более просто К. выразил туже мысль во второй части «Комментариев к жизни» (1959 год):

«Как необходимо умирать каждый день, каждую минуту для всего, для многих вчера и для прошедшего мига! Без смерти нет обновления, без смерти нет созидания. Бремя прошлого само порождает продолжение, тревога о вчерашнем воскресает в тревоге о сегодняшнем».

Кроме Охай, Индии и Англии в последующие два года К. посетил много мест, где он выступал с беседами, давал частные интервью, проводил встречи и дискуссии в группах — в Сиднее, Александрии, Афинах, Гамбурге, Голландии и Брюсселе. Июнь 1956 года он провел у бельгийского друга Роберта Линсена на его вилле рядом с Брюсселем. Месье Линнсен организовал для К. шесть бесед во Дворце Изящных Искусств в Брюсселе, а также шесть частных бесед на вилле. Все его беседы посетила королева Бельгии Елизавета, и также попросила о личной беседе с ним.

Зиму 1956-57г.г. К. провел в Индии с Раджагопалом и Розалиндой, переезжая с ними и группой индийских последователей с места на место. В 1956 году 21-летний Далай-лама [26] Тенцин Гуатсо принял предложение посетить индийские святые места, связанные с Буддой.

Апа Саг Пант, государственный чиновник из Сиккима, который ездил вместе с Далай-ламой и его представительной свитой в специальном поезде, рассказал ему о Кришнамурти и сути его учения. В декабре, когда Далай-лама прибыл в Мадрас и узнал, что Кришнамурти находится в Висанта Вихар, он настоял, вопреки правилам протокола, на встрече с ним. По словам Ала Сагиба, как рассказывает Пупул Джаякар, «Кришнаджи принял его просто. Захватывало дух от электрической близости между ними. Мягко, но без обиняков, Далай-лама спросил: «Сэр, во что вы веруете?» Их беседа шла в основном в односложных предложениях, без излишнего красноречия. Молодой Лама чувствовал много общего с собеседником, поскольку Кришнаджи заставил его «сопереживать». В последствие Далай-лама скажет: «Великая душа, великий опыт», выразив надежду встретиться с Кришнамурти вновь. Их следующая встреча была намечена на 31 октября 1984 года в Дели, но ей не суждено было состояться, поскольку в тот день убили миссис Ганди. В январе 1957 года в Коломбо правительство Шри Ланки дало разрешение на трансляцию всех пяти бесед К., что казалось ему невероятным из-за их подрывного характера. После последней мартовской беседы в Бомбее, случилось так, что он более не выступал с беседами вплоть до сентября 1958 года. Скорее из-за стечения обстоятельств, а не сознательно принятого решения. Он приближался к великому изменению в своей внешней жизни.

Из Бомбея К. вылетел в Рим вместе с Раджагопалом 6 марта, откуда отправился в Иль Леццио, планируя остаться там до конца месяца перед поездкой с Раджагопалом на встречу в Хельсинки. Он приболел в Индии и неожиданно отменил не только поездку в Хельсинки, но и всю последующую программу бесед в Лондоне, Бьярритце, Охай, Новой Зеландии и Австралии. Он провел недели в Иль Леццио, ничем не занимаясь, почти не ведя переписку (муж Ванды Скаравелли умер во Флоренции, пока у них гостил К.). Лишь в конце мая К. встретился в Цюрихе с Раджагопалом и поехал вместе с ним в Гштаад, куда их пригласили пожить. Это была первая встреча с местом, которое вскоре К. узнает до мелочей. Возможно, во время этого визита он задумал проведение международных ежегодных встреч в Швейцарии по типу лагерей в Оммене. Тогда можно было бы меньше разъезжать. (Он не хотел возвращаться в Оммен после того, как там был концлагерь).

11 июня К. с Раджагопалом переехали в Отель Монтесано в Вилларсе, где еще в 1921 году К. уже останавливался с Нитьей. После двухнедельного совместного пребывания Раджагопал вернулся в Охай, оставив К. одного со средствами, едва хватавшими на оплату гостиничного счета. В их отношениях явно наступил кризис. Напряженность росла после возвращения из Индии в 1949 году. Непрочность уже давшей трещину дружбы проявилась уже тогда, когда Раджагопал выразил сомнение в болезни К. во время пребывания в Иль Леццио, ведь подготовленные им заранее поездки неожиданно пришлось отменить. Вероятно, в Вилларсе он сообщил К., что устал организовывать ему поездки, и что в будущем эту работу могла бы выполнять мисс Дорис Пратт, секретарь KWINC (Корпорация трудов Кришнамурти) в Лондоне, которая работала с К. еще со времен Оммена. Расходы К. в Лондоне и путешествий из Лондона оплачивались из дивидендов от благотвори тельных взносов, чем занималась Дорис Пратт. Расходы Раджагопала в Англии оплачивались из того же источника. Раджагопал велел Дорис Пратт вести полный отчет о расходах на К. Он посылал денежные средства из Охай в Индию для оплаты пребывания там К.

Что бы ни произошло между К. и Раджагопалом, первый явно не желал возвращаться в Охай. Оставляя К. в Вилларсе, Раджагопал сказал ему, что пусть поучится, как быть одному. Но К. никогда не был одинок.

Целый месяц провел он в одиночестве в Вилларсе, совершенно счастливый. Он писал леди Эмили: «Я ушел от мира. Никого не вижу и переговариваюсь, лишь с официантом. Приятно ничего не делать, но быть занятым. Здесь великолепные, практически безлюдные места для прогулок. Пожалуйста, никому не сообщайте о моем месте пребывания». Под «быть занятым», он подразумевал медитацию, которая интенсивно шла внутри, в спокойной обстановке, проникая все глубже и глубже. Дорис Пратт знала, где находился К. Она пересылала ему письма, которые он возвращал, прочитав их, и сообщал ей, что не собирается отвечать на них, поскольку нуждается в длинном и полном отдыхе, несмотря на хорошее самочувствие. Он давал указания, как ответить на письма, самой их не читая.

20 июля Леон де Видас с женой, с которыми К. был некоторое время знаком (у де Видаса был текстильный бизнес в Париже), каким-то образом нашли К. в Вилларсе без средств к существованию и перевезли его в свой дом в Дордонье. К. мог бы попросить Раджаголала выслать деньги, но он явно не хотел вступать с ним в контакт, а из Англии было невозможно посылать деньги из-за валютного контроля. К. пробыл в Дордонье до ноября, написав леди Эмили в конце октября: «Здесь спокойно, никого нет, кроме четы хозяев. Местечко вдалеке от города. Полное уединение, прогулки и одиночество. Было очень хорошо. Я поступлю также в Индии».

В последний раз той зимой Раджагопал поехал с К. в Индию, но пробыл там лишь до января 1958 года. К. оставался в уединении до сентября, сначала в Долине Риши, затем в Раджхате, потом месяц одиночества в горном местечке Раникет. После этого он возобновил публичные беседы. В ноябре в Висанта Вихар К. подписал документ, заверенный нотариусом, Высоким Судом в Мадрасе, передав авторское право Корпорации по трудам Кришнамурти (KWINC) на свои труды, настоящие и будущие, поручая Раджагопалу, президенту корпорации, вести подготовку книг к публикации. К. не помнил, когда он вышел из корпорации и по какому поводу. Довольно странно, что документ подобного рода появился тогда, когда отношения складывались с трудом; вероятно, по этой причине Раджагопал решил легализовать свое положение. Возможно и другое объяснение: в тот год вошло в силу международное соглашение по авторскому праву.

Такая сильная жара стояла в Дели, когда там в начале 1959 года К. проводил беседы, остановившись по обыкновению у старого друга Шивы Рао, что в марте для него сняли дом в местечке Шрингар в Кашмире; когда же обнаружили, что место там грязное и заселено крысами, К. переехал в Пахалгам, долину в Кашмире на высоте 7200 футов над уровнем моря, где он остановился в правительственной хижине, совсем не роскошной, как сообщал он леди Эмили, но с прекрасными окрестностями, снежными вершинами и бесконечным сосновым бором. В Шринагаре вместе с К. остановились Пупул Джаякар и Мадавагари; в Пахалгаме он остался вдвоем с Парамешвараном, главным поваром Долины Риши. В середине августа К. снова слег с почечной инфекцией, его доставили в Шринагар с очень высокой температурой, а оттуда в дом Шивы Рао в Дели, где впервые он прошел курс антибиотиков. Они подействовали на него так сильно, что временно парализовало ноги (К. думал, как признавался позднее, что парализован на всю жизнь, относясь к этому спокойно). К. так ослаб, что Парамешварану приходилось кормить его из ложечки. Почти семь недель он был прикован к постели, а затем восстанавливал силы в Долине Риши перед новыми беседами в разных уголках Индии. Лишь 11 марта 1960 года он наконец вылетел в Рим, где вместе с встретившей его Вандой Скаравелли он поехал в Иль Леццио.

Раджагопалу ничего не было известно о планах К. до тех пор, пока он не получил от него письмо, в котором сообщалось, о намерениях остановиться на пару недель в Иль Леццио, а затем лечь в клинику Бирхер Беннер в Цюрихе. Раджагопал не знал, намерен ли К. летом вернуться в Охай или нет. Он велел Дорис Пратт выделить К. деньги на лечение в клинике из английских денежных средств, но этого сделать не удалось из-за продолжавшегося валютного контроля. К. просил Дорис не беспокоиться; пуэрториканские друзья взяли на себя расходы по его содержанию в больнице.

11 апреля К. лег в больницу, где его посадили на очень строгую диету; он пробыл там до первого мая, после чего заехал в Лондон по пути в Америку. Дорис Пратт, встречавшая его в Хитроу, была поражена тем как К. похудел. Ему пришлось заказать новые туфли, поскольку ноги похудели. Несмотря на слабость, К. «решительно отказался лететь первым классом», — сообщала Раджагопалу Дорис Пратт; в день его отъезда из Лондона она напишет: «Должна высказать вам очень-очень личное. Я чувствую, что он сильно болен и не в подходящем состоянии, чтобы выступать с беседами в Охай, как он намеревается сделать... Говорят, он чуть не умер в Дели. Судя по его теперешнему состоянию, этому можно верить. Мне кажется чрезвычайно важным, чтобы в Охай ему была оказана самая сердечная и нежная забота».

К. прервал поездку в Нью-Йорк, где он остановился у друга, который сказал, что если К. не примет меры, то полностью потеряет право голоса в делах Корпорации. Друг умолял К. взять на себя ответственность, поскольку насчет KWINC поступали огромные пожертвования для работы. Умело и успешно ведя дела К. в течение 35 лет, Раджагопал не видел причины для такого внезапного вмешательства. Конечно, у Раджагопала был вице-президент и Совет Попечителей, но в действительности заправлял всем он сам. К сожалению, он отказал К. в какой бы то ни было информации. Когда же К. обратился с просьбой восстановить членство в Совете, ему было отказано. Если бы только Раджагопал удовлетворил просьбу К., тот наверняка потерял бы быстро интерес. Случилось же так, что непримиримость Раджагопала возбудила подозрение, внеся новый диссонанс в отношения, основанные на взаимном доверии. Можно лишь посочувствовать Раджагопалу, когда К., настояв на беседах в Охай и намереваясь дать восемь, во время третьей беседы объявил, что проведет лишь еще одну. (Третья беседа была великолепна. В ней говорилось о том, как ум может обрести невинность через смерть известного и о срочной необходимости в коренном преобразовании человеческого духа). Отмена четырех заключительных бесед вызвала шум, глубоко разочаровав тех, кто приехал издалека, рассчитывая на полный цикл. Особенно пришел в ярость Раджагопал из-за того, как сообщал он Дорис Пратт, что К. отменил их не столько по причине болезни, сколько отсутствия «достаточной энергии», в то время как «в течение трех дней вел многочасовые частные беседы». Вряд ли, ожидая той же легкости в публичной беседе, что и в частной, Раджагопал вообще понимал подлинную внутреннюю жизнь К. Ясно, что необходима особая энергия, чтобы вести публичную беседу перед большой аудиторией.

К. намеревался вернуться в клинику Бирхер-Беннер в конце июня, но оттягивал отъезд к огромной досаде Раджагопала. Теперь он не вел частных бесед, не отвечал на письма, даже на те, которые приходили от леди Эмили и Ванды Скаравелли, поэтому его почта накапливалась. В конце концов он остался на месте вплоть до отъезда в Индию в ноябре, несмотря на то, что атмосфера в Арья-Вихара не была приятной, поскольку не только росло напряжение между ним и Раджагопалом, но и Раджагопал с Розалиндой ссорились, собираясь развестись.

К. чувствовал себя не в состоянии выступать с беседами в Индии, но он был готов участвовать в небольших встречах. По-видимому, он написал Раджагопалу из Индии, прося организовать для него встречу в Англии в следующем году, поскольку получил телеграмму: «Не имею возможности что-либо организовать. Переговорил с Дорис Пратт, которая поможет. Обратитесь к ней. С Новым годом». Раджагопал умыл руки, не собираясь заниматься делами К. в Европе. Он был в Лондоне, когда посылал телеграмму и имел много «горьких обменов любезностями» с Дорис Пратт, которая нашла его очень несчастным. Я сама виделась с ним один раз, и, ничего не зная о натянутости его отношений с К., глубоко страдала, когда он стал поносить его. Мне нравился Раджагопал еще с тех времен, когда он был в Кембридже, где я его часто навещала. Он поносил К. и при моей матери, причинив ей, как и мне, боль, поскольку Раджагопал был ей тоже симпатичен. Мы надеялись, что это временное состояние.

К. вел беседы в малых группах в Нью-Дели в конце I960 года и в Бомбее в начале 1961 года. В то время он был глубоко озабочен необходимостью изменения человеческой психики и создания нового ума. В середине марта он покинул Индию, снова отправившись в Иль Леццио, где провел несколько недель до отъезда в Лондон в мае. Дорис Пратт сделала все возможное, чтобы организовать для него встречу. Зная, как в прежние времена он любил прогулки по Уимблдон Коммон, когда останавливался в Вест-сайд Хаузе у мисс Додж, она сняла для него дом в Уимблдоне и арендовала Таун Холл на 12 встреч, разослав 150 персональных приглашений. Вместе с голландцем Аннеке Корндорффером, старым другом К., она ухаживала за К. Впервые на этих встречах К. разрешил записать свои беседы на пленку. Дорис и Аннеке, пробывшие с ним в Уимблдоне 8 недель, сильно пугались, когда слышали, как он сильно звал ночью, часто за едой ронял нож или вилку и казался «завороженным», словно теряя сознание. Дорис спрашивала чем могла бы помочь. Он отвечал, что ничем, «разве что не впадать в панику, расслабиться и не беспокоиться, а также не прикасаться к нему». Он сказал, что не смотря на то, что сам точно знает что происходит, им он объяснить не в состоянии. 18 мая он напишет Нандини Мехта в Индию: «Странно, но то, что случилось в Ооти, происходит и здесь, хотя никто ничего не знает. Это очень сильно».

К. уехал в Охай через Нью-Йорк 14 июня, взяв с собой по просьбе Раджагопала записи Уимблдонских бесед. На следующий день Дорис написала синьоре Ванде, как называл ее К., что он опасался поездки в Охай, так как там, догадывалась она, с чем-то должен был столкнуться. Он упомянул, что может быстро вернуться назад.

18 июня, за день до полета в Лос-Анджелес из Нью-Йорка, К. начал писать весьма необычный отчет о своем внутреннем состоянии сознания. Делая записи карандашом в школьных тетрадках, без помарок, он продолжал дневник в течение семи месяцев. Никогда он не вел таких длительных записей и не помнил, что побудило его к этому. Нигде мы не узнаем ближе что значит быть К. Из дневника видно, как мало события внешнего мира влияли на его внутреннюю жизнь [27].

Достаточно наугад открыть книгу, чтобы застыть в восхищении и тайне. Книга начинается внезапно: «Вечером оно неожиданно появилось, наполняя комнату, — огромное чувство красоты, силы и доброты. Другие тоже заметили (друзья, у которых он остановился в Нью-Йорке)». «Безмерность», «священное», «благословение», «иное», «другой», «безбрежность», — вот имена, которыми в своем дневнике К. наделял загадочное «оно», которое нельзя разыскать, но которое приходит каждый день с такой силой, что и другим становится иногда заметно. Он писал также о «процессе», сильной боли в голове и в позвоночнике, сопровождавших его. В этом дневнике все его учение также прекрасно, как и описание природы. 21 числа в Охай он писал: «Проснулся около двух. Особенное давление и боль обострились, особенно в центре головы. Так продолжалось более часа, и он просыпался несколько раз от силы давления. Каждый раз возникал огромный восторг, и радость продолжалась». И на следующий день: «Сила и красота нежного листка в его незащищенности от разрушения. Как травинка, пробивающаяся сквозь асфальт, он обладает силой, способной противостоять самой смерти». И 23-го: «Когда он ложился в постель, наступала полнота, известная по Иль Леццио. Она была не только в комнате, но словно покрывало опускалась на землю от горизонта до горизонта. Это было благословение». 27-го он писал: «То, что являлось в Иль Леццио, уже было здесь, ожидая настойчиво, но кротко и с нежностью». Из двух последних отрывков следует, что происходившее уже имело место ранее в Иль Леццио. Он часто кричал по ночам, но, поскольку жил в одиночестве в Сосновом Коттедже, его не могли слышать в Арья Вихара.

Хотя К. оставался в Охай 19 дней, делая ежедневные записи в тетради, он не упоминает о том, чем занимался, кроме одного посещения зубного врача, когда «оно» было с ним в врачебном кресле, и о прогулке, когда «в окружении лиловых, голых скалистых гор он вдруг обрел уединение, — огромное, непостижимое великолепие, красоту, которая за пределами мысли и чувства... Уединение до странного одинокое, не отделенное, а именно одинокое, подобное капле воды, в которой все воды мира». Эти «Записные книжки» надо читать. Ни одна случайная цитата не даст возможности оценить их. Это бесценный документ, одно из великих мистических произведений всех времен, которое наверняка оценят по достоинствам.

К. сказал Розалинде во время своего пребывания в Охай, что она может до конца жизни жить в Арья Вихара. Она все еще руководила школой Счастливой Долины, но она давно уже перестала быть школой Кришнамурти. Раджагопал переехал в дом, который выстроил для себя неподалеку от Дубовой Рощи в западной части долины. Розалинда обрела независимость, поскольку Роберт Логан, чья жена скончалась, оставил ей деньги и собственность после своей смерти. (Мистер Логан подарил К. две пары часов Патек-Филипп, — одни золотые, которые К. никогда не носил, а другие стальные карманные на короткой цепочке с древней греческой монетой на конце. Эти часы К. всегда носил вплоть до своей последней болезни).

После ночного перелета в Лондон 8 июля К. на следующий день записал в дневнике: «...среди шума, табачного дыма и громкого разговора совершенно неожиданно начал ощущать чувство безбрежности и исключительного благословения, которое я почувствовал в Иль Леццио, и начало проявляться чувство священного. Тело нервно напряглось из-за присутствия людей, шума и пр., но не смотря ни на что, это было. Давление и напряжение были сильными, равно как и острая боль в затылке. Было только это состояние и не было наблюдавшего. Все тело было в нем, а чувство святости таким сильным, что даже стон вырвался из тела, хотя рядом сидели пассажиры. Так продолжалось несколько часов до глубокой ночи. Казалось, будто он смотрит не только глазами, но и тысячью столетий. Все вместе было странным происшествием. Мозг совершенно опустел, все реакции прекратились. Долгие часы его не волновали пустота, но только когда описываешь, это становится вещью известной, а знания описательны и нереальны. То, что мозг способен опустеть — странное явление. Поскольку глаза были закрыты, тело, мозг будто погрузились в неизмеримые глубины, в состояние невероятной чувствительности и красоты».

КОНЕЦ ПЕЧАЛИ

Проведя три ночи в Лондоне, К. встретился в Женеве с Вандой Скаравелли, и отправившись с ней в Гштаад, где она сняла для него на лето дом Шале Таннегг. Небольшую встречу организовали ему в Таун Холле соседней деревни Саанен. Дорис Пратт, которая встречала его в Хитроу, нашла К. «совершенно измученным», как она сообщила Ванде. Он сказал «Знаете ли вы что это значит, когда у вас есть человек, подобный сеньоре Ванде, чтобы к нему поехать. Никогда еще так хорошо ко мне не относились». Дорис догадалась, что проведенное в Охай время было далеко не счастливым. Он попросил ее более не докладывать Раджагопалу о суммах, потраченных на него в Англии. (Его затраты за май и июнь, включая дом в Уимблдоне и аренду Таун Холла составили 477 фунтов стерлингов, в то время как пожертвования — 650 фунтов). Неизвестно, говорил ли К. с Раджагопалом о делах Корпорации, но он написал последнему, прося информировать о состоянии дел, настаивая, чтобы письмо показали всем попечителям и снова обращаясь с просьбой о восстановлении членства. Ответа не последовало, хотя позже, когда К. находился в Индии, Раджагопал прислал балансовый отчет, в котором, конечно, тот не разобрался.

350 человек, 19 национальностей, ровно столько, сколько вместил Таун Холл, присутствовали на первой Саанской встрече. (Саанские встречи станут ежегодным международным событием, привлекая все большее число участников в течение последующих 24 лет). К. провел почти две недели в Шале Таннегг до начала встречи 14 июля. На следующий по приезду день, К. записал в тетради: «Побуждение к повторению опыта, каким бы приятным, прекрасным, благотворным он ни был, — почва, на которой взрастает печаль». И два дня спустя: «Процесс шел на протяжении почти всей ночи и был довольно сильным. Как много способно вынести тело! Оно все дрожало, а утром, когда проснулся, тряслась голова».

«Была этим утром особенная святость, наполнившая комнату. В ней царила огромная проникающая сила, входящая в каждую клеточку существа, наполняя, очищая, создавая все из себя. Ванда почувствовала тоже. Именно этого страстно жаждет каждый человек, и, поскольку он жаждет, оно ускользает. Монах, священник, саньяси истязают свои тела и характер, тоскуя об этом, но оно ускользает от них, поскольку это нельзя приобрести; ни жертва, ни добродетель, ни молитва не способны принести эту любовь. Этой жизни, этой любви нет, если смерть — средство. Весь поиск, всякое требование должно прекратиться.

Истина не может быть определенной. То, что можно измерить, не является истиной. Измерить можно то, что не живет, узнать его вершину».

В тот самый день Ванда впервые узнала что такое «процесс» К., о чем сделала запись:

«После ланча мы разговаривали. В доме никого больше не было. Вдруг К. потерял сознание. То, что случилось дальше, невозможно описать, так как трудно найти подходящие слова; но это слишком серьезно, необычно, важно, чтобы не быть упомянутым, похороненным в молчании, не быть отмеченным. Изменилось лицо К., глаза увеличились, стали шире и глубже, в них появился потрясающий взгляд за пределы возможного пространства. Будто в них было могущественное присутствие, принадлежащее другому измерению. Чувствовались невыразимая пустота и наполненность одновременно».

Очевидно, К. «ушел», поскольку Ванда сделала беглую запись реплик оставшегося тела: «Не покидай меня, пока он не вернется. Он, должно быть тебя любит, раз позволяет дотрагиваться до себя, ведь он разборчив в этом. Никого не подпускай, пока он не вернется». Затем Ванда добавила: «Я не понимала, что происходит и была очень удивлена».

На следующий день, в тот же час, К. снова «ушел», и опять Ванда записала что говорило «тело» в его отсутствие: «Я чувствую себя странно. Где я? Не оставляй меня. Не будешь ли ты так добра остаться со мной, пока он не вернется. Тебе удобно? Возьми стул. Ты знаешь его хорошо? Будешь ухаживать за ним?» Ванда продолжала: «Я все еще не постигла что происходило. Так неожиданно, так непонятно. Когда К. пришел в себя, он попросил рассказать что произошло, вот почему я делала записи, чтобы дать хоть малейшее представление об увиденном и прочувствованном».

В конце июля в Гштааде побывал Алдос Хаксли со своей второй женой; они несколько раз бывали на беседах К. в Саанском Таун Холле. Хаксли писал, что «это были одни из наиболее впечатляющих вещей, которые мне приходилось слышать... [28] Будто слушал рассуждения Будды — такая сила, такой подлинный авторитет, такой бескомпромиссный отказ разрешить человеку moyen sensuel, любое бегство или суррогат, любого рода гуру, спасителей, фюреров, церкви».