«Я показываю вам печаль и конец печали, — если вы не останавливаете выбор на выполнении условий, чтобы положить конец печали, будьте готовы к продолжению печали на неопределенный срок, в каких бы гуру, церковь и т.д. вы ни веровали... Время не уносит печали. Мы можем забыть отдельное страдание, но в глубине печаль остается, а я думаю, что возможно избавиться от печали целиком. Не завтра, не со временем, а увидеть реальность в настоящем, пойти за него».

После заключительной беседы 15 августа К. записал в дневнике:

«Проснувшись утром, я почувствовал снова непроницаемую силу, что есть благословение... Во время беседы она присутствовала, нетронутая и чистая».

В печатной форме эта беседа не производит впечатления такой силы, как другие. Часто случается, что люди, почувствовавшие что беседа была особенным откровением, разочаровываются, читая ее в последствии. Вполне возможно, что часто, когда он говорил, К. испытывал это особое благословение, которое воодушевляло публику сильнее, чем слова.

В то лето был сформирован Сааненский комитет, который бы занимался всеми необходимыми приготовлениями для ежегодных бесед К. Раджагопал встревожился, когда узнал об этом, боясь что К. отрежет себя от Охай. Хотя К. и не намеревался, так случилось, что он еще пять лет не увидит Охай. К. вел спокойную жизнь в обществе Ванды в Шале Таннегг после встречи. Все время Ванда сама постоянно осознавала «благословение», «иное», о которых ежедневно писал К. В сентябре К. один вылетел в Париж, где остановился у старых друзей Карло и Надин Сварес в их восьмиэтажном доме на авеню Лябурдоне. Находиться в городе после умиротворяющего покоя гор, которые К. так любил, было резкой сменой, и все же, как он писал: «Сидя в тишине... глядя на крыши домов, совершенно неожиданно почувствовал это благословение, иное, пришло с мягкой ясностью, оно наполнило комнату и осталось. Оно здесь, когда я пишу». Проведя девять бесед в Париже и побывав опять в Иль Леццио, К. вылетел в октябре в Бомбей, откуда поехал на месяц в Долину Риши, затем в Висанта Вихар, Райджат и Дели. Из описаний Долины Риши и Райджата в его записных книжках, узнаешь эти места, будто побывал там сам. В Дели 23 января 1962 года дневник прерывается так же внезапно, как и начался. В доме Шивы Рао было настолько холодно, что К. не мог держать карандаш. Вот отрывок последней записи:

«...вдруг неизвестная безбрежность пришла не только в комнату, но и за ее пределы, в глубокие внутренние уголки, бывшие разумом... Эта безбрежность не оставила следа, она была там, чистая, сильная, непроницаемая, по силе равная огню, не оставляющему золы. С нею пришло блаженство... Прошлое и неизвестное не пересекаются; их нельзя соединить каким-либо действием; нет моста, чтобы перейти, нет тропинки, ведущей к ней. Оба никогда не встречались и не встретятся. Прошлое уступает место неизвестному, этой безбрежности».

Публикация в 1976 году этого исключительного свидетельства прошла незамеченной прессой как в Англии, так и в Америке, за исключением абзаца в американском «Издательском еженедельнике», заканчивавшегося словами: «Учение Кришнамурти аскетично, в некотором роде истребляюще». Один или два человека, которые читали манускрипт, были против его публикации Они боялись, что он сломит волю у последователей К. Он утверждал, что люди могут себя преобразовать коренным образом, не со временем, путем эволюции, а путем немедленного осознания, тогда как «Записные книжки» показывают, что Кришнамурти не был обыкновенным преобразованным человеком, а был уникальным существом, существующим в ином измерении. Это был веский довод, и когда ему указали на него, он ответил: «Не нужно быть Эдисоном, чтобы включить электрический свет». Позже он скажет журналисту в Риме, предположившему, что он родился тем, кем есть, и, следовательно, другим не доступно состояние его сознания, «Христофор Колумб отправился в Америку на парусном судне, мы можем лететь самолетом». В ту зиму К. провел 23 публичных беседы в Индии, а также бесчисленные дискуссии, поэтому неудивительно, что он был измучен, когда в середине марта прибыл в Рим, где его встретила Ванда. На следующий день он слег с жаром. В этом состоянии он «ушел», как имел обыкновение делать, во время «процесса». Ванда записала то, что говорило оставленное охранять тело существо. Но говоривший голос более не напоминал ребенка, напротив, он звучал обычно:

«Не покидай меня, он ушел далеко, очень далеко. Тебе велели ухаживать за ним. Ему не следовало уходить. Тебе нужно было сказать ему об этом. За столом он присутствует не весь. Скажи ему взглядом, чтобы другие не видели, он поймет. Приятное лицо. Длинные ресницы — напрасный дар мужчине. Почему не возьмешь их себе? Лицо тщательно вылеплено. Так долго трудились, столько веков, чтобы создать такое тело. Знаешь ли ты его? Ты не можешь его знать. Как можно знать текущую воду? Послушай, не задавай вопросов. Он должно быть любит тебя, раз позволяет находиться вблизи. Он старается, чтобы люди не прикасались к нему. Ты знаешь как он относится к тебе. Он хочет, чтобы с тобой ничего не случилось. Не делай ничего необычного. Слишком обременительны для него все эти поездки. Люди в самолете, которые курят, постоянное складывание вещей, прилеты и отлеты, — слишком большая нагрузка для тела. Он хотел прилететь в Рим к той леди (Ванде). Ты знакома с ней? Он хотел быстро приехать к ней. Он переживает, если с ней не все в порядке. Все эти поездки, нет, я не жалуюсь. Вы видите, как он чист. Он ничего себе не позволяет. Все время тело находилось на краю пропасти. Его держали, за ним наблюдали, как сумасшедшие, все месяцы, но если его отпустить, он уйдет очень далеко. Смерть рядом. Я говорил ему, что это слишком. Когда он в этих аэропортах, он вынужден быть самим по себе. И он не целый тогда. Вся нищета Индии, умирающие люди. Страшно. Это тело тоже бы умерло, если бы его не нашли. Грязь кругом. Он же чистый. Его тело держат в такой чистоте. Умывают с большой заботой. Сегодня утром он хотел что-то передать тебе. Не останавливай его. Он должен любить тебя. Скажи ему. Возьми карандаш, скажи ему: «Смерть всегда здесь, очень близко от тебя, чтобы защитить тебя. И когда ты спрячешься, ты умрешь».

Когда К. почувствовал себя достаточно хорошо, они переехали в Иль Леццио, там он опять слег, приступ почечных колик был осложнен свинкой в тяжелой форме. Он был так плох, что несколько ночей Ванда спала перед его дверями. Только в середине мая он приехал в Англию, где Дорис Пратт сняла еще один меблированный дом в Уимблдоне. Леди Эмили было теперь 87 лет, и она почти полностью потеряла память; несмотря на это, он часто навещал ее, держа ее в течение часа или более за руку и напевая ей. Она узнала его и любила когда он приходил. Леди Эмили умерла в 1964 году. Я иногда отправлялась, чтобы забрать его из Уимблдона и отвозила в Сассекс, чтобы побродить по лесам, полным колокольчиков. Мы никогда не вели серьезной беседы, а во время прогулки мы вообще не разговаривали. Я знала, что он наслаждался тишиной, видом и ароматом колокольчиков, лесным покоем, пением птиц и нежными молодыми березовыми листками. Он часто останавливался, оглядывался назад на раскинувшийся под ногами голубой туман. Для меня он был тем, кем был всегда: не учителем, а любимым человеком, более близким, чем мои родные. Мне было приятно думать, что я, возможно, единственная, с кем ему никогда не приходилось делать усилий. Когда я узнала, что он выступает в Доме Встречи Друзей, а также в Уимблдоне, я тут же решила поехать послушать его. Я не слышала его бесед с 1928 года в Оммене. Зал был переполнен; в задних рядах люди стояли. Я не заметила, как он вышел на сцену; только что единственный твердый стул, стоявший в центре сцены, пустовал, и вот К., беззвучно войдя, уже сидит, подложив под себя руки, — крохотная фигурка в безукоризненном темном костюме, белой сорочке, темном галстуке, в тщательно почищенных ботинках, ноги вместе. Он был один на сцене (его никогда не представляли, и, как я уже сказала, у него не было конспекта). В зале наступила полная тишина, и сильная волна ожидания пробежала по аудитории. Он сидел молча, не шелохнувшись, оценивая аудиторию легкими движениями головы. Прошла минута, две, я стала бояться за него. Неужели он провалился? Я сидела как на иголках, переживая за него, но вдруг он заговорил, не спеша, своим довольно мелодичным голосом с легким индийским акцентом, распоров тишину.

Позже я узнала, что такое затянувшееся молчание в начале беседы обычно. Это впечатляло, хотя он не ставил такой цели. Он редко знал, о чем будет говорить, прежде чем начинал говорить, будто хотел быть руководимым аудиторией. Вот почему часто беседа начиналась нескладно: «Интересно, с какой целью мы здесь собрались?» — мог он сказать, или: «Я думаю, было бы хорошо, если бы мы смогли установить подлинное понимание между рассказчиком и слушателями». Бывало он точно знал, о чем будет говорить: «Сегодня я собираюсь поговорить о знании, опыте и времени», хотя последующий разговор не обязательно мог ограничиваться этой темой. Он всегда настаивал, что речь его не несет дидактической направленности, что он вместе с аудиторией принимает участие в выяснении истины. Во время беседы он по нескольку раз обращал на это внимание присутствующих.

В этот же вечер в Доме Встречи Друзей он знал, что скажет:

«Для того, чтобы понять, о чем мы будем размышлять сегодняшним вечером, и в последующие вечера, нужен чистый ум. Ум, способный к непосредственному восприятию. В понимании нет ничего загадочного. Оно требует ума, способного прямо взглянуть на вещи, без предвзятости, без личной привязанности, без сложившегося мнения. То, о чем я собираюсь говорить, касается полной внутренней революции, разрушения психологической структуры общества, которым мы являемся. Но разрушение этой психологической структуры, собственно вас и меня, проходит не через усилия, и, я думаю, именно в этом состоит вся трудность понимания».

Смысл слов К. доходил до большинства людей, как я полагаю, через физическое присутствие самого этого человека — излучения, которое посылало смысл прямо для понимания, минуя ум, и если люди по-разному воспринимали содержание беседы, так это зависело скорее от индивидуальных способностей воспринимать, чем от того, что сказано. Хотя он подоткнул под себя руки, когда вышел на сцену, на протяжении беседы он жестикулировал то одной, то другой, часто растопыривая пальцы. На его руки было приятно смотреть. В конце беседы он удалился так же незаметно как и вошел. Его индийская аудитория была более импульсивна, чем западная, а ведение бесед на открытом воздухе намного затрудняло его уход со сцены. Он резко приходил в замешательство от бурного поклонения в Индии, когда люди падали ниц или пытались коснуться его самого или его одежды. Кода он уезжал со встречи в Бомбее, к нему простирались руки, чтобы через открытое окно машины дотронуться до его руки. Однажды он испугался, когда мужчина, схватив его руку, потянул ее себе в рот.

Вторая встреча в Саанене тем летом состоялась в большом шатре (лишь в 1965 году часть арендованной земли, на которой стоял шатер, неподалеку от реки Саанен, была куплена Корпорацией на денежные средства, переданные Раджагопалом). Ванда Скаравелли снова сняла Шале Таннегг, что она делала вплоть до лета 1983 года, привезя с собой собственного повара Фоску для ведения хозяйства. К. неважно себя чувствовал после встреч в конце августа. Он решил отменить поездку в Индию и остаться до рождества в Таннегге. Раджагопал приехал повидать его в октябре, надеясь добиться примирения, но поскольку первый настаивал на своем, а К. хотел восстановить членство в Корпорации трудов Кришнамурти, отношения зашли в тупик. Заехав в Лондон, Раджагопал в беседе со мной еще озлобленнее ругал К., голословно обвиняя его в лицемерии, чрезмерном внимании к своей внешности перед выходом на сцену, когда он тщательно расчесывал волосы. Раджагопалу, как и мне было известно, что К. следит за своей внешностью, как, впрочем и за внешностью других. Тот, кто собирался встретиться с ним, всегда стремился выглядеть наилучшим образом, поскольку К. замечал все. Да и на сцене перед аудиторией следует выглядеть наилучшим образом. Я уговаривала Раджагопала прекратить работу на К. ввиду его отношения (он дал мне понять, что дело не в деньгах), поселиться в Европе, где столько друзей, но беда Раджагопала заключалась в его односторонней любви-ненависти, усугубленной равнодушием К. Покинув Таннегг, К. с Вандой поехали в Рим, где она познакомила его со многими известными людьми — кинорежиссерами, писателями, музыкантами, включая Феллини, Понтекорво, Альберто Моравиа, Карло Леви, Сеговья и Казальса, игравшего ему. (Из Иль Леццио они несколько раз выезжали повидать Бернарда Беренсона в Татга.) [29]

В марте Хаксли находился в Риме и часто навещал К. То была их последняя встреча, поскольку в ноябре Хаксли умрет в Лос-Анджелесе. Через месяц после его смерти К. напишет мне: «Несколько лет назад Алдос Хаксли сообщил о том, что у него рак языка; он сказал это только мне, даже жена не имела понятия. Весной мы виделись в Риме, он выглядел неплохо, поэтому меня потрясло известие о его кончине. Надеюсь, он не страдал».

В конце мая К. возвратился в Гштад. Мы с мужем переночевали в Гштаде по пути на машине в Венецию, навестив К. в Таннегге. С ним не было никого, кроме Фоски. Он обрадовался нам и прокатил на мерседесе, собственности Сааненского комитета. Бросалось в глаза, что автомобиль лелеяли, редко использовали, после каждой короткой поездки К. чистил его, наводя лоск. Продолжая поездку по Италии, мы остановились в замке-отеле в Пержине, где бывали в 1924 году. Я послала К. открытку с видом круглой башни, которую он тогда занимал. Он ответил: «Ничего не могу вспомнить; может, это другой замок. Совершенно выпало из памяти».

В тот год на встрече в Саанене появился новый участник, который несколько лет будет играть важную роль в жизни К. — 35-летний Ален Ноде, профессиональный пианист из Южной Африки, который учился в Париже и Сьене, и давал концерты в Европе и был в то время профессором в университете Претории, интересуясь с мальчишеских лет религиозной жизнью, Ален был наслышан о Кришнамурти, поэтому во время отпуска поехал в Саанен послушать его. Он познакомился с К. лично и был зимой в Индии, вместе с К. Когда он вернулся в Преторию в начале 1964 года, он оставил преподавательскую деятельность, посвятив себя своему духовному предназначению.

Ален Ноде снова побывал в Саанене летом 1964 года. Была тем летом также Мери Зимбалист, в девичестве Тейлор, вдова Сэма Зимбалиста, кинорежиссера. Она была мягкой, элегантной европеизированной американкой Нью-Йоркского происхождения, прочно утвердившаяся в деловом мире. Впервые они с мужем услышали К. в Охай в 1944 году. Когда муж ее скоропостижно умер от сердечного приступа в 1958 году, она поехала, все еще в глубоком горе, послушать еще раз К. на встрече в Охай в 1960 году. После этого у нее состоялась с ним длинная частная беседа, в которой К. говорил с ней о смерти в том духе, как она готова была понять: нельзя убежать от смерти, пользуясь обычным бегством; факт смерти необходимо осмыслить; уход от одиночества приносит печаль, а не само одиночество, смерть; горе — это жалость к самому себе, а не любовь. Мери надеялась услышать его еще раз в Охай, но, поскольку было маловероятно, что он собирается возвращаться, она отправилась послушать его в Саанен. Там она подружилась с Аленом Ноде, и они оба попросили К. остаться после встречи, чтобы посетить несколько небольших частных бесед в Таннегге. У Мери состоялась с К. еще одна беседа с глазу на глаз. Английские акции для расходов К. перестали приносить дивиденды, и Дорис Пратт предложила Раджагопалу оплачивать поездки К. в Индию и в Европе впредь за счет Корпорации через комитет в Саанене, который бы стал получать собранные в Европе денежные средства корпорации. Приводя в качестве довода здоровье К. она просила, чтобы он ездил только первым классом. Раджагопал принял первое предложение, но не ответил относительно первого класса. Учитывая, что каждый доллар, поступавший на счет корпорации в виде пожертвований, завещаний и авторских гонораров от книг зарабатывался самим К., странно, почему требовалось разрешение Раджагопала, как использовать деньги для личного комфорта К., и что когда К., снова увидевшись с Аленом Ноде зимой 1964–65г.г. захотел, чтобы тот стал его секретарем и сопровождающим в поездках, снова потребовалось разрешение Раджагопала, чтобы платить скромную зарплату. Очевидно, что в возрасте 70 лет путешествовать одному было тяжело для К., особенно после стольких болезней.

Я встретила Алена Ноде с К. в Лондоне весной 1965 года у портного К. Гунтсмана, на Севиль-роу. Ален остановился с К., а Дорис Пратт в другом меблированном доме в Уимблдоне, ведя записи уимблдонских бесед К. Когда мы с К. отправились на обычную прогулку к колокольчикам, он пребывал в лучшем расположении духа, чем когда-либо. Он говорил об изменениях, которые внес Ален в его жизнь, путешествуя с ним, заботясь о багаже. Он чувствовал естественную привязанность к нему — беспечному, хотя и серьезно думающему, энергичному космополиту, способному к языкам. В Лондоне находилась также Мери Зимбалист, но я познакомилась с ней только в следующем году. Она наняла машину и возила К. и Алена по красивым местам Англии, а когда все трое поехали после Лондона в Париж, Мери показала им Версаль, Шатр, Рамбуйе и другие места, — такие приятные поездки, которых годами К. был лишен в своей скучной внешней жизни.

ИДЕАЛЫ — ВЕЩЬ ЖЕСТОКАЯ

В ту зиму К. поехал в Индию с Мери Зимбалист и Аленом Ноде, посетив вместе с ними и индийскими друзьями все обычные места проведения бесед и дискуссий. В декабре 1965 года, находясь в Индии, К. получил неожиданное приглашение от Раджагопала (которое принял) выступить в Охай в октябре 1966 года. Премьер-министр Индии Лал Бахадур Шастри скончался 11 января 1966 года, и его пост заняла Индира Ганди, близкий друг Пупул Джаякар.

Весной 1966 года, в Англии, я познакомилась с Мери Зимбалист. Как-то днем они совершенно неожиданно подъехали с К. и Аленом к порогу нашего деревенского дома. После пикника К. пригласил всех к нам. Когда они трое в конце концов уехали, я подумала, какое удивительно счастливое и дружеское трио они представляли, сколько пользы принесла их дружба здоровью К., его состоянию души. Мы смеялись до упаду. Моя дружба с этими новыми друзьями К. быстро росла. С того времени К. хотел останавливаться с ними, где бы ни был. Они были с ним тем летом в Гштааде, хотя останавливались в другом шале; в Нью-Йорке К. остановился с ними на квартире брата Мери, а затем в Калифорнии — красивом доме Мери в Малибу, расположенном на возвышающейся над морем скале. 28 октября все трое переехали в Охай, а на следующий день состоялась первая из шести бесед в Дубовой Роще, где К. не выступал с 1960 года. После третьей беседы явились телевизионщики и впервые засняли беседу К. на видеопленку. В беседе речь шла о том, чему в основе своей посвящались все беседы, — о радикальном преобразовании человеческого ума. Без подобного преобразования невозможно реальное изменение общества, подлинная радость, мир во всем мире. К. повторял то, что несколько раз говорил ранее — его слова подобны зеркалу, в котором люди могут видеть, что же на самом деле происходит в них самих.

К сожалению, примирение между К. и Раджагопалом, на которое возлагались надежды, не состоялось, хотя они встречались наедине несколько раз. К. продолжал настаивать на восстановлении членства в Корпорации; Раджагопал отрицал, что К. несет какую-либо ответственность за организацию. К. переговорил с Вице-президентом и одним из членов Совета, их обоих он давно знал, но они не могли или не хотели помочь. Ревность к двум новым друзьям К. не благоприятствовала развитию ситуации.

В декабре К. вылетел один в Дели. (Ален Ноде вернулся в Преторию, чтобы повидаться с родителями). Беседы К. того года в Индии были последними, опубликованными Корпорацией. Мери и Ален присоединились к К. в Риме в марте 1967 года, отправившись вместе с ним в Париж, где Мери сняла дом. К. больше не останавливался у Сваресов; он вычеркнул их из жизни после размолвки с Леоном де Видасом в отношении приготовлений к парижским беседам. После Парижа К., Мери и Ален поехали в Голландию, где К. выступал в Амстердаме впервые за последние 11 лет. Они остановились в долине фермера в Хьюцене, городе, где была община Веджвуда, но К. забыл об этом. Мы с мужем, оказавшись в тот момент в Голландии, приехали их навестить. Когда мы уезжали, К. спросил ни с того, ни с сего, напишу ли я для него книгу. Я изумилась, услышав свои собственные слова: «Да. Какого рода книгу?» Он ответил: «Что-нибудь, основанное на беседах, на твое усмотрение». Мне кажется, что предложение внес Ален. Я никогда не разговаривала с К. о моей писательской деятельности; не думаю, что ему было известно, пока его не проинформировал Ален, что я зарабатываю писательским трудом. Но они оба не поверили бы, узнав, что с 1928 года я не читала ни слова, написанного К. Конец лета был омрачен для меня огромностью предпринимаемого дела, однако я никогда даже не подумывала об отступлении. Я знала, что это громадный вызов. Вернувшись в Лондон, я спросила Дорис Пратт, которую я знала со времен лагерей в Оммене, какие беседы за последние два года она считает лучшими. Она порекомендовала беседы 1963 — 64 г.г., переслав четыре томика в мягкой обложке с подлинной записью бесед тех лет в Индии и Европе.

Я прочитала тома в большом возбуждении. Будто я жила в комнате с большим количеством окон, занавешенных жалюзи; пока я читала, они приподнимались. Такие высказывания, как «Идеалы — вещь жестокая» или ««Я попытаюсь» — самое ужасное заявление, которое можно сделать», перевернули мое мышление. В каждой беседе К. обращался к тем же предметам и потому было много повторений, хотя никогда в тех же самых словах, поэтому я рассортировала темы под сотней названий — Осознание, Обусловленность, Сознание, Смерть, Страх, Свобода, Любовь, Медитация, Бог и пр., отобрав те абзацы, в которых он выразил себя более ясно и красиво, вплетя их в ткань книги объемом в 124 страницы. Я не изменила ни одного слова К., ничего не добавила от себя; тем не менее, эта книга — не антология. Скорее она — учебник Кришнамурти для начинающих. Мне не приходилось сталкиваться со столь тяжелым, требующим сосредоточения, захватывающим заданием. Мне запомнилось наизусть одно предложение: «Быть свободным от авторитета, как вашего, так и чужого, означает умереть для всего вчерашнего, так чтобы ум был всегда свеж, всегда молод, невинен, полон жизни и страсти». Эта маленькая книжка под названием «Свобода от известного», выбранным самим К., опубликована в 1969 году.

Для меня самая трогательная и прекрасная глава в ней — о любви. Многие находили учение Кришнамурти отрицающим, поскольку иногда он открывал нечто путем перечисления того, чем оно не являлось. Любовь — первая иллюстрация тому. Любовь — не ревность, любовь — не обладание, любовь не требует ответной любви, любовь — не страх, любовь — не сексуальное наслаждение; зависимость от другого — не любовь, любовь — не порождение мысли, любовь — не красота, любовь — не чувство жалости к самому себе. (Становится ясным последующее высказывание К: «Нет такого понятия как несчастная любовь»). «Разве вы не знаете, что значит по-настоящему любить?» — спрашивал К., — «любить без ненависти, любить без ревности, любить без гнева, любить, не вмешиваясь в мысли и дела другого, без порицания, без сравнения — знаете что это значит? Когда вы любите другого всем сердцем, всем разумом, всем телом, всем существом своим, есть ли сравнение?»

Понятие, которое я находила наиболее трудным, звучало как «наблюдатель есть наблюдаемое». В конце концов я пришла к такому толкованию: субъект смотрит на свои внутренние состояния предвзятым умом; и, следовательно, он видит только отражения себя. Что мы есть, это то, что мы видим. Понятие высшего Я, которое могло бы направлять другие субъекты, — иллюзия, поскольку есть только субъект. Когда в других беседах К. говорил: «Переживание — это переживающий», а «Думающий — мысль», — он просто пользовался разными словами для выражения одной и той же мысли.

В начале июня 1967 года Мери Зимбалист отвезла К. и Алена Ноде в Гштаад, где они вместе остановились на другой вилле, пока не приехала Ванда открыть сезон в Таннегге для К. За несколько дней до переезда в Таннегг у К. был жар, приковавший его к постели. Мери писала в дневнике, что ей казалось, он в бреду, когда он взглянул на нее, не узнавая, сказав детским голосом: «Кришна ушел». Он спросил ее, спрашивала ли она Кришну и добавил: «Он не любит, когда ему задают вопросы. После всех этих лет я не привык к нему». Очевидно, Мери не было известно о «процессе». Хотя теперь она проведет с ним больше времени, чем кто бы то ни было, до его смерти, именно тогда она единственный раз увидела проявления «процесса». Он, однако, предупреждал ее, что может потерять сознание даже в машине; она не должна обращать внимания, а только сбросить скорость. Это случалось несколько раз. Он падал к ней на колени или плечо в обмороке, но скоро приходил в себя и ничего плохого об этом не думал.

В то лето в Гштаде много говорили о школе, которую бы К. хотел открыть в Европе. Старый друг предложил ему 50 000 фунтов для постройки дома для К., когда тот уйдет на отдых. Не собираясь уходить на покой, он спросил, может ли использовать деньги на школу; просьбу тут же удовлетворили. Он недавно встретил идеально подходящего человека для поста директора — Дороти Симмонс, которая вместе мужем Монтегю только что вышла на пенсию, поруководив 18 лет государственной школой. Вскоре было решено, что школу создадут в Англии, поскольку миссис Симмонс не сможет осуществлять эффективно руководство на иностранном языке. В конце концов, Броквуд Парк, большой дом в грегорианском стиле в Гемпшире с 36 акрами парка и сада, был приобретен за 42 000 фунтов, и Симмонсы, Дорис Пратт и один ученик переехали туда в конце 1968 года.

К. решил открыть школу вопреки совету своего финансового консультанта Джерарда Блитца, основателя средиземноморского клуба, который считал, что невозможно приступить к этому, не собрав дополнительных денежных средств для благоустройства школы. Однако К. всегда считал, что надо делать то, что считаешь правильным, а деньги так или иначе появятся. И они обычно приходили.

Незадолго до этого произошел полный разрыв с Раджагопалом, и К. основал новый совет для распространения по миру своего учения, закрепив в документе невозможность повторения ситуации, аналогичной с Раджагопалом. На встрече в Саанене в 1968 году он объявил:

«Кришнамурти сообщает вам о полном отделении от Корпорации трудов Кришнамурти в Охай, штат Калифорния. Он надеется, что в результате настоящего публичного заявления все желающие связать себя с делом и учением Кришнамурти поддержат новый Международный Фонд Кришнамурти в Лондоне, Англия, в ведение которого включена также школа. Документ, подтверждающий образование Фонда, обеспечивает права Кришнамурти».

Дорис Пратт, выйдя на пенсию после 40 лет преданной добровольной службы, уехала в Броквуд Парк; секретарем нового Фонда стала замужняя женщина, имевшая дочь, по имени Мери Кадоган (она помогала с 1958 года Дорис Пратт). До замужества Мери Кадоган работала на Би-би-си и считалась высококвалифицированным специалистом. (Она по-прежнему оставалась секретарем Фонда, и с тех пор она одну за другой опубликовала 5 книг).

Настало трудное время пока не стали поступать пожертвования на счет нового фонда. Активы Корпорации трудов Кришнамурти были заморожены, но, к счастью, Дорис Пратт и Мери Кадоган сколотили небольшой фонд, который дал возможность новому Фонду продолжить дело. Одновременно К. сформировал комитет по публикации во главе с Джорджем Вингфилд-Дигби, в то время хранителем по текстилю в музее Виктории и Альберта, специалистом по восточному фарфору и автору книги о жизни Уильяма Блейка. В будущем комитет уполномочивался нести ответственность за публикации бесед К., подготавливая их к печати и выпуская бюллетень. Подлинные записи бесед стали публиковать в Голландии, а не в Индии.

В 1969 году образовался Американский Фонд Кришнамурти, а в 1970 — Индийский. Неизбежная тяжба между KWINC и американским фондом продолжалась, затянувшись до 1974 года, когда она была завершена в суде. Главными условиями урегулирования были: KWINC следует распустить, а другая организация, фонд K&R, где Раджагопал имел право руководства, имела бы все авторские права на работы Кришнамурти до 1 июля 1968 года; 150 акров земли в западной части долины Охай, включая Дубовую рощу, а также 11 акров в верхней части, где находились Сосновый Коттедж и Арья Вихара, должны быть переданы Фонду Кришнамурти в Америке (KFA); наличные активы KWINC переводятся на KFA за вычетом определенных сумм для уплаты пенсий и судебных издержек Раджагопалу, и что Раджагопал будет иметь пожизненное право пользования своим домом.

Пока продолжалось слушание дела, К. продолжал разъезжать. Разница заключалась в том, что теперь он останавливался в Англии в Броквуд Парке, а в Калифорнии — вместе с Мери Зимбалист в Малибу, не заезжая в Охай, ведя беседы в Санта Монике, а не в Дубовой Роще. Осенью 1969 года Ален Ноде прекратил работу на К., поселившись в Сан-Франциско, где давал уроки музыки. Он иногда приезжал в Малибу, а К. виделся с ним, когда ездил в Сан-Франциско. Он много сделал, чтобы ввести К. в молодежную американскую аудиторию, организуя для него беседы в ряде университетов, включая Гарвард и Беркли. «Вполне естественно, — писал Ален, — хоть немного и удивительно, что Кришнамурти вдруг стал героем и другом студентов, поскольку задолго до встречи с ним темы его бесед были для них так же жизненно необходимы, как есть и дышать. Им страшно нравится то, что он говорит, они испытывают к нему обычную привязанность без благоговейного страха».

В то время как К. находился в Броквуде весной 1970 года, он попросил меня написать отчет о ранних годах его жизни. Сначала он попросил об этом старого друга Шиву Рао, но после того, как были собраны многочисленные материалы из теософских архивов в Адьяре, Шива Рао серьезно заболел; состояние его здоровья не позволяло закончить книгу. (Он умер в следующем году). Шива Рао, однако, предложил мне воспользоваться собранным материалом. Я знала его с 1923 года, когда мы впервые встретились в Индии, и с тех пор оставались близкими друзьями. К. сказал, что привезет с собой бумаги, когда в начале следующего года вернется из Индии. Конечно, я пришла в восторг от просьбы написать отчет, но сделала оговорку, что меня не будут просить показать текст. Согласившись, К. дал письменное разрешение цитировать его письма и отчеты о его опыте в Охай в 1922 году, ранее не опубликованные. Хотя я не намеревалась начинать книгу до того, как получу материалы от Шивы Рао, в июне я отправилась в Броквуд на мою первую беседу о ней с К. Он казался весьма заинтересованным в «мальчике», как предпочитал называть себя, и удивлялся почему Ледбитер выбрал его. Какими же качествами обладал ум мальчика? Что его защищало все годы? Почему мальчик, которого окружали лестью, не испортился в таких условиях? Он мог бы стать «отвратительным». Это любопытство в отношении мальчика, хотя и сильное, не носило личного характера. Как будто он надеялся, что письменно зафиксированная подлинная история могла дать объяснение феномену человека, личного интереса к которому он не питал. К. старался как мог, чтобы помочь, но, увы, почти ничего не помнил о молодости за исключением того, о чем ему рассказывали Шива Рао и другие.

Книга К. «Немедленно измениться» была опубликована в 1970 году; она состоит из поставленных Аленом Ноде в Малибу вопросов и ответов К. Ален записывал обычным способом как вопросы, так и ответы, диктовал их на пленку, затем снова прочитывал их по вечерам К., чтобы внести исправления. Книга эта, таким образом, превосходит отредактированные записи бесед, которые К. не только не просматривал, но и вообще не смотрел. В книге есть абзац на одну из наиболее повторяющихся К. тем, — одной из самых трудных для понимания, — конец мысли:

«Вопрос: Интересно, что вы действительно понимаете под концом мысли? Я говорил об этом с другом, он сказал, что это какая-то восточная чепуха. Для него мысль — высшая форма разума и действия, которые неразрывны. Она создала цивилизацию и все взаимоотношения основаны на ней. Все признают это... Когда мы не думаем, мы спим, прозябаем, ничего не делаем; мы опустошены, скучны, бесполезны; мы пробуждаемся когда думаем, занимаемся делом, живем, ссоримся: вот известные нам два состояния. Вы говорите, быть за пределами обоих — за мыслью и за пустой бездеятельностью. Что вы подразумеваете?

Кришнамурти: Попросту говоря, мысль — есть отклик памяти из прошлого. Когда работает мысль, прошлое выступает как память, опыт, знание, возможность. Действующая мысль есть прошлое, поэтому нет нового образа жизни; прошлое живет в настоящем, изменяя себя и настоящее. Поэтому ничего нового в жизни нет, и когда что-то новое должно случиться, необходимо отсутствие прошлого, ум не должен быть забит мыслью, страхом, удовольствием и пр. Только когда ум не наполнен всем этим, новое может проявиться. И по этой причине мы говорим, что мысль должна быть неподвижна, действуя только по необходимости — объективно и эффективно. Все, имеющее последовательность, есть мысль; когда есть последовательность, не рождается ничего нового. Видите, как это важно? Ведь это вопрос жизни. Либо вы живете прошлым, либо живете совсем иначе, вот в чем дело».

В «Записных книжках» К. писал: «Есть священное — не от мысли, не от чувства, воскрешающего мысль. Это неуловимо мыслью и не может быть ею использовано. Мысль не дает этому формулировки. Но есть священное, незатронутое ни символом, ни словом, — это непередаваемо». Вот в чем трудность такого понятия как «конец мысли», — его невозможно передать иначе кроме как через мысль.

Позже К. скажет: «Мысль отравляет» и «Мысль извращает». Эти прямые заявления без объяснения непонятны. Мысль извращает, потому что она «разбита», «фрагментирована». Безусловно, К. имел в виду психологическую мысль. Мысль необходима для практических целей, как и память.

В «Немедленно измениться» К. высказал свое отношение к сексу, отвечая на вопрос: «Возможен ли секс без этого желания мысли?»:

«Следует выяснить самим. Секс играет исключительную роль в жизни, поскольку это, возможно, — единственный глубокий, из первых рук имеющийся у нас опыт. Интеллектуально и эмоционально можно имитировать, следовать, соглашаться. В наших отношениях есть боль и борьба, а в сексе этого нет. И будучи таким иным и прекрасным, секс привязывает нас, и он становится цепью. Он связывает нас тем, что требует продолжения — опять происходит действие разделения. Человек так связан — интеллектуально, в семье, в обществе, социальной моралью, религиозными санкциями — так связан, что только в сексе остается свобода и насыщенность. Поэтому ему придают такое значение. Если бы повсюду была свобода, не было бы тогда такого страстного желания, такой проблемы. Мы создаем проблему, поскольку не можем получить его в достаточном количестве, или чувствуя вину, когда он есть, или потому, что, занимаясь сексом, можем нарушить установленные обществом законы. Старое общество называет новое обществом вседозволенности, поскольку для нового общества секс — часть жизни. Когда ум освобождается от бремени подражания, авторитета, конформизма и религиозных предписаний, секс занимает свое место, но он не должен быть всепоглощающим. Отсюда следует, что для любви существенна свобода — не свобода мятежа, не свобода делать что хочется, не потворство страстным желаниям, открытое или тайное, а свобода, которая приходит с пониманием всей структуры и природы секса. Тогда эта свобода — любовь».

Зимой 1971 года К. отменил поездку в Индию, не из-за опасности войны между Индией и Пакистаном, а потому что, как говорил он Мери Зимбалист, тело его «до костей устало», требуя догнать ум, бурлящий от энергии». В течение нескольких недель, таким образом, с 20 ноября, он находился на полном отдыхе в доме Мери в Малибу, ходя в кино, гуляя по пляжу, смотря телевизор и читая детективы. Но всегда, когда он спокойно отдыхал, у него болела голова; часто он часами бодрствовал ночью из-за силы медитации и по нескольку раз он снова пробуждался с чувством «особенного удовольствия», с чувством того, что комната наполнена «возвышенными святыми существами». Очевидно, «процесс» шел в легкой форме без «уходов». Он чувствовал, что мозг его будто расширяется, поскольку «исключительный свет горел в уме». В то же время он заявлял, что никогда так хорошо не отдыхал со времен войны. Его тело обрело такую чувствительность, что как-то вечером, смотря телевизор, «он ушел далеко» и был так потрясен, когда Мери заговорила с ним, он начал трястись, и его продолжало трясти всю ночь [30].

Подобные медитации имели такую силу, что заставляли его бодрствовать часами, продолжаясь вплоть до того, как он отправился проводить беседы в Нью-Йорк в мае 1972 года.

В тот год в издательстве «Восточный Лонгман» вышла первая книга Кришнамурти в Индии «Традиция и революция», редакторами которой были Пупул Джаякар и Сунанда Патмардан. Она составлена из 30 диалогов, которые в 1970 — 71 г.г. велись в Нью-Дели, Мадрасе, Долине Риши и Бомбее с маленькой группой людей — художниками, политиками, саньясинами и учеными индусами — всеми теми, с кем встречался К., возвратившись в Индию в 1947 году. Хотя в этих дискуссиях не было сказано ничего нового, подход был иным, освежающим из-за словаря индийских слов. Особенно памятен такой абзац: «Есть один путь встретиться с печалью. Бегство, знакомое нам всем, путь, позволяющий уйти от величия печали. Единственный путь избежать печали — не сопротивляться, не делать движения в сторону от нее, вовне или внутри, полностью остаться с печалью, не стремясь выйти за ее пределы».

Индийским последователям К. всегда хотелось считать его индусом, поскольку он был рожден в индийском теле, хотя сам К. не причислял себя к какой-нибудь расе или национальности, равно как и религии. Индийский паспорт затруднял получение виз в Европу и Америку, поэтому он обрадовался, когда в 1977 году получил так называемую «грин-кард», обеспечивающую безвизовый въезд в Америку.

К. остановился на несколько дней в феврале 1973 года в Броквуде по пути из Бомбея в Лос-Анджелес. Написание моей книги о нем, которую я планировала в качестве первого тома трехтомной биографии, шло полным ходом, но в меня закрались опасения о целесообразности ее опубликования, история получалась и безумной, и святой; вот почему я приехала в Броквуд на один день, чтобы переговорить с К. Оставшись с ним наедине после ланча в большой гостиной Западного крыла, части дома, где он жил в Англии (он сидел на твердом стуле, как любил, придвинувшись к дивану, на котором сидела я), я поделилась с ним своими сомнениями. Он ответил сразу же: «А вы не чувствуете этого в комнате? Вот и ответ». Я человек отнюдь не мнительный, но в тот момент я почувствовала в комнате легкую пульсацию, которая могла легко быть плодом моего воображения. Он явно чувствовал ее в присутствующем и констатировал это. «Что это?» — спросила я. «Эта сила? Которая за тобой? Я знаю, ты всегда была защищена, но кто или что защищает тебя? Она там, будто за занавесью, — ответил он, протянув позади себя руку, будто желая дотронуться до невидимого занавеса, — я мог бы поднять это, но чувствую, что не должен».

Когда я ушла днем, К. пошел в свою комнату отдохнуть. Моя дочь, которая привезла меня на машине из Лондона, нетерпеливо ждала снаружи в машине. Попрощавшись с обитателями школы, я вынуждена была вернуться в Западное крыло, чтобы взять из раздевалки пальто. Когда я проходила мимо открытой двери гостиной, с одной лишь мыслью поторопиться, на меня обрушилась какая-то волна, ужасная по силе. Была ли она враждебна ко мне? Единственное, что я знаю, так это то, что она не выдумана и не плод самовнушения. Я пришла к выводу, что она не враждебна лично мне. Будто бы меня засосало пропеллером. Была ли то сила, энергия, часто проходившая сквозь К.? Тогда я не знала, что год назад, в Охай К. спросили на ту же тему — о силе, которая за ним — члены попечительского совета американского фонда, из которых наиболее известными были Эрна Лиллифелт и ее муж Теодор, проживавшие в Охай; вряд ли можно было бы начать Фонд без Эрны.

К. ответил на вопрос, говоря о себе в третьем лице: «Во-первых, мы спрашиваем о том, о чем К. сам себя никогда не спрашивал. Он никогда не спрашивал: «Кто я?» Я чувствую, что мы вторгаемся туда, где здравый ум теряет способность понять, что совсем не означает будто я что-то скрываю. Что-то есть. Слишком огромное, чтобы облечь в слова. Был и есть громадный резервуар, который, если бы человеческий разум мог прикоснуться, раскрыл бы нечто, что не способны открыть ни интеллектуальная мифология, ни изобретение, ни догма. Я не делаю из этого тайны, это был бы глупый детский прием, подлая вещь, потому что тогда эксплуатировались бы люди. Либо создается загадка, где ее нет, либо есть что-то, к чему нужно приближаться с огромной точностью и осторожностью. Здравому уму такого не дано. Это есть, это здесь, но к нему нельзя подойти, нельзя пригласить его. Это не достижение. Это нечто, недосягаемое для ума».

К. больше всего рассердило то, что на той встрече выразили мнение, что он, возможно, медиум. «Конечно же нет; это очевидно. Такое объяснение слишком детское, незрелое». Беспокоит ли его, спросили К., то, что его используют? «Нет. Ведь бензоколонкой пользуются многие». В свою очередь он сам поставил вопрос: «Разве что-нибудь происходит в мозгу, что для меня нежелательно, — опыт, подобный Охай и другим местам? Например, я проснулся в 3.30 с ощущением огромного чувства энергии, взрывающейся энергии, великой красоты, когда происходили разные вещи. Такое продолжается все время, когда тело не слишком устало». Более подробно пробуждение ночью К. описала Мери Зимбалист.

Она сделала запись и переслала мне письмом: «Я проснулся в 3 часа с чувством необычной силы, света, горящего в уме. Не было наблюдателя. Опыт шел снаружи, но наблюдатель не был проявлен. Было только то и ничего более. Сила проникала во все существо. Я сел в постели; так продолжалось 3 часа».Он говорил Мери, что часто просыпался с удивительным чувством новой и огромной энергии. Несколько лет спустя он попросил ее записать еще один свой опыт, о чем я получила письменное сообщение:

«Прежде, чем начать асаны [31], К. обычно сидит спокойно, ни о чем не думая. Но этим утром произошло нечто странное, неожиданное и незваное — такое, впрочем, не зовут. Оно появилось внезапно, как будто в самом центре мозга, в голове, прямо в середине появилось огромное пространство с невообразимой энергией. Оно было там, но ничего не зарегистрировалось, потому что при регистрации энергия теряется. Если это так можно назвать, то была чистая энергия в безграничном состоянии, пространство, имевшее лишь безбрежность. Неизвестно сколько так продолжалось, но оно было все утро, и в момент, когда я пишу, слово оформляется и отвердевает. На самом деле, слова бессильны описать это».

Описание энергии, которое дал К., нужно внимательно читать в связи с тем заявлением, которое было записано на магнитофон непосредственно перед его смертью.

БУДУЩЕЕ СЕЙЧАС

В 1973 году вышло в свет еще две книги К.; к этому времени на них практически перестали появляться рецензии, хотя книги по-прежнему хорошо распродавались. Можно представить как нелегко рецензировать книги К.; неизвестный для К. Джон Стюарт Коллинс, тем не менее, принял вызов, поместив рецензию на первую брошюру «За пределами насилия» в «Санди Телеграф» в марте 1973 года:

«Для того, чтобы быть освежающим, нужно быть свежим. Это довольно редко встречается в искусстве. А в области религиозно-философско-этической мысли и подавно. Дж. Кришнамурти всегда свеж, всегда удивителен. Вряд ли когда-нибудь избитая фраза сошла с его уст.

Он также очень труден для понимания. Совсем не потому, что пользуется длинными словами, а своим неверием в «веру». Вероятно, это ужасает приверженцев «-измов» и «-логий». Он верит в Религию в истинном смысле этого слова, хотя отрицает религии и какие бы то ни было системы мысли.

Подзаголовок книги «За пределами насилия» звучит так: «Подлинные отчеты о беседах и дискуссиях в Санта Моника, Сан-Диего, Лондоне, Броквуд Парке, Риме. Сперва Кришнамурти проводит беседу, затем отвечает на вопросы. Вопросы обычны, ответы — никогда.

«Разве вера в единство всех вещей не так же человечна как и вера в их разделение?»

«Почему вам хочется верить в единство людей? — Мы не едины, это факт, почему же вам хочется верить в нечто такое, чего не существует в действительности? Все это вопрос веры; ведь подумайте, у вас одна вера, у другого — другая; и мы сражаемся и убиваем друг друга просто за веру».

Или: «Когда приобретается психический опыт?»

«Никогда. Знаете ли вы что значит приобрести психический опыт? Для экстрасенсорного опыта требуется значительная зрелость, исключительная чувствительность, огромная образованность; когда же вы высоко образованы, психический опыт как раз и не нужен».

Рецензируемая книга главным образом посвящена изменению нас самих, ведь люди так часто выходят за пределы насилия.

«Быть свободным от насилия предполагает свободу от всего того, что один человек перекладывает на плечи другого, — веры, догм, ритуалов, понятия моей или вашей страны, моего или вашего бога, моего или вашего мнения».

Как достичь такой свободы? Сожалею, но я не в состоянии точно выразить словами то, что имеет в виду Кришнамурти. Его нужно читать. Сам процесс чтения уже влияет на читателя. Одна подсказка: заменяйте умение мыслить действием внимания — могущество в умении видеть».

Вторая книга «Пробуждение разума» — большого объема; она вышла под редакцией Джорджа и Корнелии Вингфилд-Дигби с 17 фотографиями К., сделанными Марком Эдвардсом. Начиная с 30-х годов в течение более трех десятилетий К. отказывался фотографироваться.

Когда в 1968 году К. не стал возражать на этот счет, молодой внештатный фотограф Марк Эдварде, только что окончивший художественную школу, предложил сфотографировать К. С тех пор Марк сделал себе имя фотографиями Третьего Мира; он выполнил огромное количество фотографий для Фонда Кришнамурти. (Позже К. фотографировали Сесия Битон и Карш из Оттавы).

«Пробуждение разума» состоит из интервью с несколькими людьми, включая «Беседы Кришнамурти с Якобом Нидлманом», профессором философии в Государственном Колледже в Сан-Франциско, «Беседы Кришнамурти со Свами Вентакешанандой», «Беседы с Аденом Ноде» и беседу с профессором Дэвидом Бомом, который был в то время профессором по теоретической физике в Бирбекском Колледже (Лондонский университет). Дэвид Бом, находясь в Принстоне в 40-х годах, дружил с Эйнштейном. Он впервые заинтересовался К., наткнувшись в библиотеке на его последнюю книгу под названием «Первая и последняя свобода». Бом посещал беседы К. в Уимблдоне в 1961 году; с тех пор он часто бывал в Саанене и Броквуде, где он лично беседовал с К. Бому принадлежит несколько книг по квантовой теории; в 1980 году он опубликовал работу «Целостность и запутанный порядок» — книгу, в которой представлена на обсуждение революционная теория физики, в которой преломляется учение К. о целостности жизни.

В своей первой беседе с профессором Нидлманом К. подчеркнул как важно избавиться от религиозной обусловленности: «Нужно сбросить с себя все обещания, весь опыт, все голословные мистические суждения. Думается, нужно начать так, как будто абсолютно ничего не знаешь». Нидлман возражает: «Это очень трудно».

«Совсем нет, сэр, я так не думаю. Мне представляется, что трудно лишь тому, кто напичкан знанием, принадлежащим другим людям». Позднее в беседе К. скажет: «Я совсем не читаю книг по вопросам религии, философии или психологии; достаточно самому проникнуть захватывающе глубоко внутрь себя, — и найдешь все». В этом суть учения К. — полное понимание жизни приходит с открытием самого себя, поскольку, как сказал К. в одной из бесед с Аденом Ноде «Мир во мне, и я — в мире; мое сознание — это сознание мира, в то же время сознание мира во мне самом. Вот почему порядок в человеке означает порядок в мире».

В беседах со Свами, К. высказал свое отношение к гуру.

Отвечая на вопрос Свами «Какова же на ваш взгляд, роль гуру — наставника или пробудителя?» К. сказал: «Сэр, если вы употребляете слово гуру в традиционном смысле этого слова, что означает «рассеивающий темноту, невежество», может ли некто, кто бы он ни был, просвещенный или недалекий, действительно помочь рассеять мрак в человеке?» Тогда Свами спрашивает: «Не признаете ли вы, Кришнаджи, что необходимо указание?» К. отвечает: «Разумеется. Я указываю. Я делаю это. Мы все делаем так. Я спрашиваю человека на улице: не подскажете ли как мне добраться до Саанена? — и он указывает направление, но я не трачу времени, не ожидаю поклонения, говоря: «Боже мой, вы — величайший из людей». Это так по-детски».

В результате бесед К. с Дэвидом Бомом, продолжавшихся время от времени в течение нескольких лет, К. все чаще стал обращаться к вопросу о конечности времени, равно как и конечности мысли. Беседы эти приносили ему удовлетворение и порыв идти дальше, вызывая чувство, что создается мост между религиозным и научным познанием. Это можно назвать интеллектуальным, а не интуитивным подходом к его учению. Дэвид Бом любил начинать дискуссию, давая коренные значения слов как ключ к пониманию; позднее К. сам перенял эту привычку в поздних беседах, не добавляя этим больше ясности, а в одном случае вызвав даже недоразумение. Бом обратил внимание К. на то, что слово «реальность» происходит от корня res — вещь, факт; впоследствии К. иногда употреблял это слово в значении высшей истины, что делал в течение нескольких лет, или после беседы с Бомом — в значении факта, т.е. стула, на котором сидим, ручки, которую держим, одежды, которую носим, зубной боли, которую чувствуем. Знание того, что слово «коммуникация» происходит от латинского «делать обычным» не помогло К. установить связь с некоммуникабельным, как он это пытался сделать. Вместе с тем многие люди скорее принимали новый интеллектуальный подход К., чем поэтический мистицизм или его описание природы типа: «Вечернее солнце лежало на молодой траве; в каждой травинке царило великолепие. Весенние листки прямо над головой такие нежные, что, дотрагиваясь до них, не ощущаешь».

По просьбе К. Дэвидом Бомом было организовано несколько конференций ученых и психологов в Броквуде и Охай; в Нью-Йорке Дэвид Шайнберг организовал семинары психологов, в которых К. принял участие. Встречи эти, в целом, были разочаровывающими. К. мало интересовался психологическими проблемами и умозаключениями ученых и философов; ему было по душе побуждать других глубже проникнуть в себя самих; участники же конференций, естественно, стремились сообщить о своих разработках. Но К. с желанием поглощал любую фактическую информацию, касающуюся мировых научных достижений. Так, он выучил все, что мог по генетике от профессора Мориса Уилкинса, лауреата Нобелевской премии в области медицины, который посетил две броквудских конференции, а позже заинтересовался компьютерами благодаря Аситу Чандмалу, племяннику Пупул Джаякар, который занимался компьютерами с большой индийской группой. Точно также в прошлом К. горел желанием выучить все о двигателе внутреннего сгорания и других механизмах типа часов и фотокамер. Когда в Броквуде кто-то задал Марку Эдвардсу в присутствии К. специальный вопрос о фотосъемке, Марк удивился тому, что К. быстро и четко ответил вместо него.

Восхищала та удивительная легкость, с которой К. вел серьезный разговор со Свами, буддистским монахом, западным ученым, миллионером-промышленником, премьер-министром или королевой. Несмотря на застенчивость и робость, отсутствие особой начитанности и претензии на интеллектуальность, он не боялся затрагивать в публичной беседе глубокие психологические проблемы, которые волновали величайших философов, ученых и религиозных деятелей. Мне кажется, что это можно объяснить тем, что пока другие рассуждали и спорили о теориях «икс», К. ясно видел «икс» как собственную руку.

В июне 1973 года в Броквуде состоялась международная встреча представителей всех трех фондов, впервые собравшихся вместе. К. заботили проблемы, которые возникнут после его смерти или кончины ныне здравствующих попечителей. Он не представлял себе как будут продолжать действовать Фонды. Его отношение к будущему коренным образом изменилось с августа 1968 года, когда во время прогулки в Эппинг-форест мой муж спросил что станет с новым английским фондом и всей его работой после кончины К., а К. ответил, махнув рукой: «Все исчезнет». Его учение останется как книги и записи; все остальное может уйти.

Как было предложено на международной встрече, К. предстояло отобрать несколько молодых людей для дальнейшей работы; на это К. ответил: «Большинство молодых людей ставят щит между собой и мной. Поэтому задача самих фондов — найти молодых людей; вам это будет легче, чем мне, потому что люди влюбляются в меня, мое лицо, притягиваются лично ко мне, или желают духовных достижений... но дело школы определенно следует продолжать, поскольку на него возложена задача создания нового типа человека».

Создать нового человека — цель учения К., главной темой выступлений того года в Саанене для К. было, как привести к коренному, революционному, психологическому изменению ума; более того, он стал утверждать, что изменение должно быть мгновенным. Бесполезно говорить: «Хочу измениться» или «Завтра я стану иным», потому что какие мы сегодня, такие и завтра. «Будущее сейчас» — такое выражение стал употреблять К.

После Саанена К. вернулся в Броквуд, где в течение последних четырех лет проходили ежегодные встречи; он оставался там вплоть до своего отъезда в Индию в октябре. Всякий раз, бывая в Броквуде, примерно раз в неделю вместе с Мери Зимбалист К. ездил в Лондон — иногда к зубному врачу или парикмахеру (Труфитт и Хилл на Бонд-стрит), но обязательно к портному Хантсману, обычно лишь для того, чтобы отдать на переделку брюки или на тысячную примерку костюма, который никогда не будет полностью соответствовать его понятию о совершенстве. К. редко заказывал новый костюм. Ему нравилась атмосфера, царившая в магазине, когда он с огромным вниманием, не торопясь, рассматривал тюки ткани, лежавшей на прилавке. Каждый раз, когда они приезжали в Лондон, мы отправлялись с ними на ланч в ресторан на пятом этаже Фортнума и Мейсона — удобная короткая прогулка от Савиль Роу через Бурлингтонскую арку рядом с книжным магазином Хатчардса, где К. имел обыкновение пополнять запас дешевых детективов. Меню этого ресторана было очень ограниченным для вегетарианцев, но помещение привлекало спокойствием и простором, а столы находились на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы вести разговор без помех. К. живо интересовался окружавшими его людьми, обращая внимание на то, что они носят, как едят и что едят, как себя ведут. Однажды в проходе между столами появилась девушка — манекенщица. К. слегка подтолкнул нас с Мери локтем: «Посмотрите, взгляните на нее. Ей хочется, чтобы на нее смотрели», хотя на самом деле его больше, чем нас, интересовало, как она одета. Он всегда испытывал интерес к одежде, причем не только к своей. Время от времени за ланчем я просила его одеть мое кольцо, бирюзовый набор в обрамлении бриллиантов. Это кольцо он хорошо знал, потому что когда-то оно принадлежало моей матери. Он нанизывал кольцо на свой маленький палец. Когда мы уходили из ресторана и он возвращал его мне, бриллианты сверкали так, словно их только что отполировал ювелир. И это не было плодом воображения. Однажды, когда я встретилась после ланча с одной из своих внучек, она сказала: «Как прелестно выглядит твое кольцо. Оно только что из чистки?»

В 70-х годах друг К. описал его так:

«Когда встречаются с ним, что видят? Да, в лучшем смысле этого слова ему присущи благородство, сила, изящество и элегантность. Отличное воспитание, возвышенное эстетическое чувство, огромная чувствительность и проникновение вглубь любой проблемы, возникающей перед ним. Нет в Кришнамурти и намека на вульгарность, низменное или обычное. Можно принимать или не принимать его учение, в конце концов можно критиковать его акцент или произносимые слова. Но немыслимо, отказать ему в огромном благородстве, изяществе, которые так и излучаются от него. Вероятно, можно сказать, что стилем и уровнем он выше, и намного, обычного человека.

Естественно, что эти слова смутят его. Но ведь так есть на самом деле. Его одежда, выдержанность, манеры, движения, речь — величественны в лучшем смысле этого слова. Когда он входит в комнату, ощущается присутствие человека исключительного».

Интерес К. к добротной одежде и машинам, его увлечение развлекательным книгами и фильмами могут показаться неестественными; ему никогда не приходило в голову менять свои привычки в таких тривиальных вопросах или делать вид, что на самом деле все не так.

Когда той осенью К. однажды приехал в Лондон, я предложила ему начать вести дневниковые записи, как он делал в 1961 году. Он подхватил эту мысль, купил тетрадок и новую поршневую ручку с широким пером в тот же самый день, и на следующее утро, 14 сентября, приступил к работе. Он продолжал вести ежедневные записи в течение шести последующих недель, главным образом в Броквуде, и затем, в октябре в Риме. Эти ежедневные записи, опубликованные в начале 1982 года под названием «Дневник Кришнамурти», раскрывают его личность больше, чем любая другая из его работ. Обращаясь к себе в 3-м лице, он писал 15 сентября:

«Он лишь недавно открыл, что во время этих долгих прогулок вообще не было ни единой мысли... и так было с детства — ни одна мысль не проникала в его ум. Он смотрел, слушал, более ничего. Никогда не возникала мысль с ее ассоциациями. Не было создания образа. Однажды он внезапно осознал как это было необычно; часто он пытался думать, но мысль не приходила. Во время прогулок, одиноких или в компании других людей, всякое движение мысли отсутствовало. Вот что значит быть одиноким».

Вот запись от 17-го:

«У него всегда было странное отсутствие дистанции между ним самим и деревьями, реками, горами. Это не было развито специально, нельзя культивировать такое. Никогда не возникала стена между ним и кем-то другим. Что бы ни делали и ни говорили ему, это его не ранило, никакая лесть не проникала в него. Каким-то образом он оставался нетронутым. Он не был отдален, равнодушен, а скорее напоминал речные воды. У него было так мало мыслей, совсем никаких мыслей, когда он оставался наедине с собой».

А вот еще одна запись от 21 сентября:

«Никогда ему не было больно, хотя разное случалось в жизни — лесть и обида, угроза и безопасность. Не потому что ему не хватало чувствительности, незнания; у него не было своего образа, умозаключения, идеологии. Образ — средство сопротивления; когда его нет, есть уязвимость, но не боль».

Через два дня он напишет:

«Он стоял один на низком берегу реки... Он стоял, и никого не было рядом, совсем один, никем не связанный, вдали от всех. Ему было примерно четырнадцать лет. Прошло немного времени с того момента, как нашли его и его брата, когда его окружили суета и ореол внезапной значительности. Он стал центром уважения и обожания; с годами он станет во главе организаций и огромной собственности. Все это, равно как и их распад, еще впереди. То, как он стоял в одиночестве, затерянный и до странного удаленный, — первое и последнее воспоминание о тех днях и событиях. Он не помнит ни детства, ни школы, ни вколачивания знаний. Впоследствии именно учитель, обижавший его говорил, что наказывал его палкой практически каждый день, мальчик плакал и его выставляли на веранду вплоть до закрытия школы, потом учитель выходил из класса и велел ему идти домой, иначе К. так бы и оставался на веранде. Его наказывали, говорил этот человек, потому что мальчик не мог учиться, не мог запомнить ничего из того, о чем читал или о чем ему говорили. Впоследствии учитель не поверил, что именно тот самый мальчик провел услышанную им беседу. Человек был страшно удивлен, выражая ненужное уважение. Все годы пролетели, не оставив рубцов памяти, воспоминаний в его уме; его дружба, привязанности, даже дружба с теми, кто плохо обращался с ним, — каким-то образом ни одно из этих событий, дружеских или жестоких не оставили на нем следов. Недавно один писатель спросил К., может ли он припомнить все те довольно странные события и происшествия, и когда тот ответил, что не припоминает, а лишь в состоянии повторить рассказанное другими, писатель открыто, с насмешкой заявил, что К. просто претворяется. Никогда он сознательно не блокировал событие, приятное или неприятное, которое входило в ум. События приходили и уходили, не оставляя следов».

ДИАЛОГ СО СМЕРТЬЮ

В течение последних нескольких лет К. не мог останавливаться в Висанта Вихар во время своего пребывания в Мадрасе, поскольку на него, как на часть активов KWINC претендовал Раджагопал; поэтому К. останавливался в сопровождении индийской леди неподалеку в Гринвейз-роуд (лишь только в 1975 году Висанта Вихар стал собственностью индийского Фонда). К. был вынужден делить общество с Мадхаванари, правой рукой Раджагопала, который, как понял К., был на стороне Раджагопала. Зимой 1973–4 годов индийский врач из больницы, входящей в состав Райджхатской школы в Варанаси, как тогда назывался Бенарес, по имени доктор Т.К. Пачуре стал сопровождать К. во время его приездов в Индию, равно как и Парамешваран, главный повар Долины Риши, который ухаживал за К., когда тот чуть не умер в Кашмире в 1959 году. Наряду с бесплатной больницей при Раджхате, обслуживавшей 20 соседних поселений, там находились женский коттедж с общежитием, ферма и сельскохозяйственная школа. В школе училось около 300 мальчиков и девочек в возрасте от 7 до 18 лет.

Долина Риши была больше, чем школа; там находился бесплатный сельский центр, где 70 ребятишек из соседних деревень получали образование и медицинскую помощь. Беседуя в тот год с учителями из Долины Риши, К. ответил на вопрос: «Разве страдание не притупляет ум?» так, что я была сильно поражена, прочтя впоследствии его слова: «Мне следовало бы скорее думать, что ум утомляет продолжение страдания, а вовсе не его воздействие... Пока вы не устраните страдание, оно будет неизбежно притуплять ум».

В Мадрасе только что открылась дневная школа Кришнамурти для совместного обучения, названая просто «Школа», она обучала 112 детей в возрасте от трех до 12 лет.

К. очень хотел открыть школу в Охай, не дожидаясь решения вопроса о KWING. Была получена консультация архитектора, выбран директор, что вызвало смятение у попечителей американского Фонда, не имевших ни средств, ни земли для подобного рискованного предприятия; но К. никогда не останавливали подобного рода возражения, если ему действительно чего-то сильно хотелось. К счастью, в сентябре дело было улажено, еще до того, как подыскали подходящий участок земли. Тем временем К. побывал вместе с Мери Зимбалист в Сан-Диего, где был записан на цветную видеопленку цикл из 18 диалогов на разные темы между ним и доктором Алланом Андерсеном, профессором религиозного образования в Государственном Колледже Сан-Диего. Последние две беседы касались вопроса о медитации. В них К. трижды подчеркнул, что медитация покрывает «Всю область бытия», и что все усилия медитировать есть отрицание медитации. Один из его наиболее искусных отрывков о медитации прозвучал в беседе несколькими годами ранее:

«Медитация — одно из величайших искусств в жизни — возможно, высочайшее, поскольку ему нельзя ни от кого научиться. Вот в чем красота медитации. У нее нет ни техники, ни авторитета. Когда изучаешь самого себя, наблюдаешь себя, наблюдаешь как ходишь, ешь, что говоришь, сплетни, ненависть, ревность, если осознаешь все это в себе, без выбора, — то это часть медитации. Поэтому медитация может происходить тогда, когда едешь автобусом и гуляешь в лесу, полном света и тени, или слушаешь песни птиц, или всматриваешься в лицо жены или ребенка».

Вскоре после Сан-Диего К. выступал в Санта Моника в последний раз. На одной из бесед его спросили: «Я слушаю вас уже некоторое время, но изменения не ощущаю. Что не так?» К. ответил: «Может быть, вы не серьезны? Может быть вам все равно? Может, у вас столько проблем, что вы погрязли в них, не имея времени для отдыха, мгновения, чтобы взглянуть на цветок?.. Сэр, вы не отдаете этому свою жизнь. Мы ведем разговор о жизни, а не идеях, теориях, практике, технологиях, — наблюдаем всю целостность жизни, что есть и ваша жизнь».

В то время К. сообщил Мери, что ему еще нужно лет 10–15, чтобы успеть сделать задуманное. Он сообщил, что тело его начало разрушаться (ему исполнилось 79 лет), хотя мозг оставался нетронут. Вскоре после прибытия тем летом в Шалле Таннегг он проснулся, сообщив о том, что с ним произошло «нечто необычное, что-то расширилось, принимая в себя всю вселенную». В то же утро он продиктовал Мери письмо относительно школы в Охай: «Она должна произвести людей с такой религиозной основой, чтобы это качество сохранялось в них, чтобы они ни делали, куда бы они ни пошли, какую бы карьеру ни избрали». Было очень жарко в Гштааде, поэтому на встрече в Саанене К. казался рассеянным, страдая головной болью. Он стал еще более чувствителен, не выносил прикосновений к себе; в то же время у него шли «чудесные медитации». «Мой ум, — говорил он Мери, — выполощен, вычищен, оздоровлен, более того, меня охватывает чудесное чувство радости, экстаза».

Перелетая в одиночестве в ноябре в Дели, К. оказался в одном самолете с Махариши (Махеш Йоги), который, сияя, подошел к К. с цветком в руке, чтобы поговорить. Из-за отвращения к гуру и системам медитации разговор вскоре прекратился. (К. рассказывал впоследствии, что лучше бы он просмотрел баланс).

В ноябре в Раджхате К. попросили дать определение своему учению. С удивлением он ответил: «Вы спрашиваете меня? Меня вы спрашиваете, что есть Учение? Я сам не знаю. Я не могу передать это в нескольких словах. Думаю, что мысль об учителе и обучаемом в корне неверна, по крайней мере для меня. Думается, что дело в умении поделиться, а не в том, чтобы обучить». Желая задать К. тот же самый вопрос во время написания второго тома его биографии, я написала короткое утверждение, начинающееся словами: «Революционная суть учения Кришнамурти...», послав ему для одобрения. Как я и ожидала, он все переделал, оставив единственное слово «суть». Текст приводится ниже:

«Суть учения Кришнамурти состоит в утверждении, которое он сделал в 1929 году, заявив, что «Истина — это страна без дорог; человек не может придти к ней через организацию, убеждения, догму, церковную или ритуальную, философское знание или психологический метод. Он должен найти ее через зеркало взаимоотношений, через понимание содержания собственного ума, наблюдение, а не интеллектуальный анализ или самоанализ. Стремясь к безопасности, человек создал в самом себе образы — религиозные, политические, личные, которые представляют собой символы, идеи, веру. Груз их довлеет над человеческим мышлением, отношениями и повседневной жизнью. Вот в чем причина наших проблем, которая разделяет людей во взаимоотношениях. Восприятие жизни человека сформировано концепциями, понятиями, существующими в его уме. Содержимое его сознания — само сознание. Содержимое это является общим для всего человечества. Индивидуальность — это имя, форма, поверхностная культура, которую воспринял человек из окружающей среды. Уникальность личности не в поверхностности, а в полной свободе от содержания сознания.

Свобода — не реакция; свобода — не выбор. Человеку лишь кажется, что если есть право выбора, то он свободен. Свобода есть чистое наблюдение без всякой направленности, без страха наказания или вознаграждения. В свободе нет мотива, свобода лежит не в конце эволюции человека, а в самом начале его существования. Наблюдая, открываешь отсутствие свободы. Свобода находится в нашей каждодневной жизни, в осознании без выбора.

Мысль есть время. Мысль рождается с опытом, знанием, которые неотделимы от времени. Время — психологический враг человека. Наше действие основано на знании и, следовательно, времени; вот почему человек всегда заложник прошлого.

Когда человек осознает движение своего сознания, он видит различие между мыслителем и мыслью, наблюдателем и наблюдаемым, переживающим и переживанием. Он обнаружит, что такое различие — иллюзия. Поэтому остается просто наблюдение, т.е. способность проникновения в сущность без тени прошлого. Такое вневременное проникновение приводит к коренному изменению ума.

Полное отрицание — сущность положительного. Когда отрицается все то, что не является любовью, — страсть, удовольствие, тогда остается любовь с ее состраданием и разумом».

Это больше, чем простое утверждение, но разве можно передать точнее и более ясно? Возможно К. недостаточно подчеркнул в вышеприведенном резюме свое понимание создания образа. У всех нас есть образ как себя самих, так и окружающих. И эти образы, собственно, встречаются, реагируют, и испытывают боль. Именно образы мешают подлинным отношениям между людьми — даже самым близким отношениям.

Возвратившись в Малибу из Индии в феврале 1975 года, К. отправился с Мери Зимбалист на один день взглянуть на Арья Вихара и Сосновый коттедж, которые после завершения тяжбы, стали собственностью американского фонда; вместе с Лиллифельтами они прогулялись до участка рядом с Дубовой Рощей, где предполагалось построить школу. Когда через две недели К. приехал вновь, он почувствовал, что атмосфера в коттедже, которая отталкивала его при первом посещении, изменилась. 1 апреля он возобновил дневниковые записи, начатые в Броквуде в 1973 году; он вел их в течение трех недель. 12 апреля, в прекрасный безоблачный день он выступил с первой из четырех бесед в Дубовой Роще, где он не говорил с октября 1966 года.

Когда вместе с Мери К. снова прибыл в Броквуд, я показала ему сигнальный экземпляр первого тома его биографии — отчет о его жизни вплоть до роспуска Ордена. Естественно, вначале он взглянул на иллюстрации, надолго остановившись на фотографиях Нитьи. Затем он стал меня спрашивать, как воспримет книгу человек со стороны, что «обычный биржевой маклер подумает о ней?». Я лишь нашлась ответить, что вряд ли «обычный биржевой маклер прочтет ее». Судя по рецензиям, тем не менее, странная история захватила множество людей, которые, казалось, не могли быть заинтересованы, а из того количества писем, которое я получила, следует, что книга помогла десяткам людей лучше понять К., хотя некоторые были весьма удивлены, узнав о его теософском воспитании. Когда после чтения книги Мери Зимбалист спросила К., почему, если Учителя существуют, они разговаривали с ним раньше и перестали теперь, он подал мысль: «Нет нужды в них, потому что Бог здесь». Следовало бы слышать, каким тоном произнес он эти слова, чтобы установить, был ли ответ серьезным или нет.

Восьмидесятилетие К. выпадало с 11 на 12 мая. 11 числа из Индии в Броквуд прибыл доктор Пачуре, чтобы провести в Европе несколько недель, наблюдая за здоровьем К. В середине месяца прибыл также Дэвид Бом; состоялись четыре из его двенадцати бесед с К. Бом только что прочел биографию. Он спросил К., был ли отмечен момент, когда пришло изменение. К. ответил отрицательно; физическая боль во время «процесса» сделала его более чувствительным, равно как и страдание от утраты брата, но следов они не оставили.

Одну из бесед того года в Саанене К. посвятил очень важному, как он выразился, вопросу — может ли быть полная свобода от психологического страха? «Если суждено освободиться от страха, — указывал он, — нужно освободиться от времени. Если бы не было времени, не было бы и страха. Интересно, понимаете ли вы? Если бы не было завтра, а только сегодня, то страх, как движение мысли, исчерпал бы себя. Страх рождается от желания пребывать в безопасности. При полной психологической безопасности, страха нет; но ее не может быть, если человек хочет, желает, ищет, становится». Далее он продолжал:

«...мысль всегда пытается найти место, где бы она могла обосноваться, обосноваться в смысле удерживать что-то. То, что создает мысль, фрагментарно и характеризуется полным отсутствием безопасности. Следовательно, совершенно безопасно быть абсолютно ничем, когда ничего не рождается мыслью. Быть абсолютно ничем означает полное противоречие тому, что выучил... Знаете, что значит быть ничем? Нет ни амбиций, что не означает отсутствия развития, — ни агрессивности, ни сопротивления, ни болевых барьеров. Безопасность, рождаемая мыслью, не является безопасностью. Вот абсолютная истина».

К. убедили отказаться в ту зиму от поездки в Индию из-за чрезвычайного положения, объявленного миссис Ганди в июне; в течение этого периода ничто не могло быть опубликовано или публично произнесено без санкции Комитета по цензуре. К. же совсем не собирался отказываться от своего отрицания авторитета и тирании; не было смысла ехать, если нельзя говорить вслух, а если высказать вслух, то попасть за решетку. После встречи в Броквуде К. возвратился в Малибу, проводя каждый уикенд в Сосновом Коттедже и разговаривая с родителями и учителями будущей школы в Дубовой Роще.